Симплициссимус

Юнги никогда не любил отец. Вся его жизнь представляет собой один гигантский прикол. Несмешной, коварный, наполненный нелюбовью и деньгами прикол. Юнги втыкал по ночам в окно, глядя на бледную Луну и спрашивая: «Почему?», он грезил о том, чтобы в следующей жизни родиться альфой, в любящей семье, где-нибудь в Сицилии, собирая по утрам спелые медовые апельсины и играя на мандолине романсы под балконом возлюбленного, но Госпожа Фортуна ебала желания Мина по нотам Шуберта, презентуя его омегой в семье хладнокровного и расчётливого бизнесмена, так и ещё где? В таких ебенях, где Макар телят не пас — в Казахстане, городе Кызылорда. В знойных пустынях парень прожил всё детство и частицу юности, да и просуществовал бы там до самого поступления, как его выслали в город N — логово диких зверей, пристанище теней и отчаянных душ, приют для больных гордостью и силой, или же — спортивная школа-интернат, в которой сбагренные детишки живут до совершеннолетия и машут родителям ручкой из окон раз в год. Юнги никогда не слышал об этом заведении, но сама прерогатива жить не пойми где, не пойми с кем и заниматься не пойми чем его жутко пугала. Попытки выбить свободу истерикой закончились изоляцией от интернета в самую последнюю неделю перед отъездом, потому шансы парнишки узнать о скорейшем аде были пресечены им же самим. Впереди царила неизвестность. Все школы-интернаты штамповали травмированных детей, а чтобы не понимать, кем станет выходец из спортивного приюта, нужно выходить из дома только с закрытыми глазами. Мин тоже себя клиническим долбоёбом не считает, и не зря, ведь учреждение поистине жуткое и одной своей аурой показывает место слабых и юродивых и указывает, чьи ботинки надо начинать лизать. Парень с одним малюсеньким чемоданом стоит напротив здания-эпопеи, гигантского, с красивым строгим фасадом, но ужасно жестокого и реального. — Не висни, — толкает в спину отец. — Переживаешь? — чуть наклоняется, чтобы заглянуть в глаза сыну, и, увидев дичайший страх и обиду неизвестно на кого, довольно ухмыляется. Получил, что хотел. — Правильно переживаешь. Из тебя там эталонного омегу сделают. И послушным будешь, и про дурости свои забудешь, и, может, казахский выучишь, но не приоритет. Главное — учись хорошо, понял? — Нет, — сглатывает Мин-младший, стально намереваясь подпортить настроение горе-родителю, готовому родную кровиночку отдать на съедение острой дисциплине и гниющему порядку. — Я тебя не понял, и вряд ли пойму. — Поймёшь, ұл, — рука мужчины опускается на волосы подростка и мягко их гладит. Есть всё ещё в этой дьявольской альфьей маске толика добра и любви, едва горящих где-то там, на дне, но тут же погашенных отрезвляющей водой тоски и скорби. — Ладно. Ты взрослый мальчик, тебе ли мне рассказывать, что к чему. Подчиняйся. Не жалуйся. Терпи. Большая обида сидит в Юнги, щедрая горечью, пробивающей оболочки людских взглядов и делающей из омеги потерянного ребёнка. — Хорошо, что ты меня спровадил, әке , — шмыгает носом из-за пробирающего до костей холода и промаргивается из-за собирающихся в уголках глаз слёз. — Так будет лучше, честно. Видеть тебя не буду, страдать и из кожи вон лезть для твоего внимания тоже не придётся. Прощай. Обниматься и делать вид, что мы хорошая семья будем? Отец одаривает морозным взглядом и нервозностью своего раздражающего сына и лезет за сигаретой во внутренний карман куртки. — Будешь порядочным и благодарным мальчиком — обнимемся через полгодика, а пока ты паршивец, который заслуживает только взбучку. Больно, когда ты не нужен единственному родному человеку. Опасно? если вы ведёте смертельное соперничество. Страшные игры, тонкие игры. «Из тебя там эталонного омегу сделают», — проносится раз за разом в голове Мина фраза отца, и чем чаще он её прослушивает, тем сильнее дрожат коленки и сжимается сердце. Мысли о том, что его предали, не покидают, хотя родитель последние пять лет и не подпускал родное чадо к себе, не говорил комплименты, не защищал от обидчиков, не интересовался ничем, кроме уроков, и даже не учил водить, как в большинстве любящих семей. Он не сделал из него омегу, а теперь стремится откупиться и исправить ошибки чужими руками в закрытом учебном заведении, только в интернате не слышали ни про любовь, ни про привязанность, тем более в таком серьёзном месте, прочно помешанном на покорности и стереотипах. Спортивная школа? Единственный спорт, каким Юнги занимался, — это воздушная гимнастика, приносящая омеге большое удовольствие и, к сожалению, боль. Последний год Мин шугался полотна после недавнего срыва с приличной высоты. Хоть падение и пришлось на маты, и сильно ушибленные запястья на двух руках не преграждали ему дорогу к Олимпу, омега боялся и судорожно трясся от одного воспоминания, потому что падать до чёртиков больно и страшно, особенно зная, что на земле никто тебя не поймает, не подаст руку и не пожалеет. Полотна — единственное, что абсолютно искренне и всеобъемлюще любил омега. Это было делом его жизни, которое он закрыл на семь замков и поставил на них сверху печать ужаса. Прошёл лишь один-единственный год с момента раскола, запястья зажили, хоть и изредка болели, а отец был недоволен, что сын отныне не занят серьёзной дополнительной деятельностью, и решил своеобразно помочь ему восстановиться. — Ну привет, лжедом, — подходит ближе парень и зажмуривает глаза, авось мрачное здание рассеется и исчезнет, но, увы, поднимая веки, он видит всё отчётливее и отчётливее то, что не хотелось бы. Будто бы это когда-нибудь работало. — Чёрт, оно всё ещё здесь. В голову приходит странная, ужасная и безрассудная идея, но единственная исполнимая на данный момент. Мин оглядывается по сторонам, убеждается в том, что отец благополучно слинял, а людей поблизости минимум-миниморум, и даёт дёру. Скидывает в пушистые кусты туи чемодан и срывается со всех ног. Местности он совершенно не знает, никаких вещей не взял, но его толкает только один девиз всей жизни — не благодаря, а вопреки! В лицо бьёт хлёсткий ветер, машины нескончаемым потоком будто бы специально преграждают путь, но Юнги не сдаётся. Раз решился, то придётся бежать. Омега очень кстати оборачивается, потому что один хвост всё же назрел. Высокий, угрожающий и явно не желающий церемониться с парнишкой хвост. За Юнги, почти воспаряя над зёмлей, с бешеной скоростью гонится сурового вида женщина, безусловно альфа. Ей откусить голову Мину как орешек расколоть. У парня совершенно нет шансов. — Остановись сам и сдайся! — громко кричит преследующая, всё приближаясь и приближая пацану смерть от испуга. — Последний шанс тебе, омега! — Юнги не реагирует, только сильнее ускоряется, устав до потери сознания. Впереди появляется хорошее укрытие в виде лабиринта гаражей. Мальчишке небольшого роста не будет проблем сманеврировать и затеряться среди самостроек, но… — Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал, — альфа хватает за капюшон порядком упаренного беглеца и сию секунду сковывает трясущегося зайчишку в своих руках, блокируя любые движения к сопротивлению. — Сәлеметсіз бе, апай, — дрожащим голосом выдавливает Юнги, поднимая струсивший взгляд на женщину, что в ответ сверкает глазами, да так начальственно и ярко, что бедный подросток жалеет о своём рождении в одной стране с этой живой скалой. Точно ли живой? Мин крепко-накрепко стиснут мёртвой хваткой этой женщины, его сердце она точно слышит, оно из груди почти выскакивает, а вот от альфы тишина исходит, недобрая и таинственная, настоящий живой мертвец. Она выдерживает паузу, не сводя глаз с наивного лица и не давая тому увернуться, удерживая дитя за подбородок. — Ты, омега, в себя слишком поверил, — говорит размеренно и негромко, но так, чтобы Мин слышал каждое слово и записывал у себя на подкорке. — Слушай меня внимательно и запоминай. Ты — мой воспитанник. Ты слушаешься меня безоговорочно, выполняешь абсолютно всё, что я скажу, и не задаёшь бесполезные вопросы. Ты не уйдёшь после побега сухим из воды. На моей практике были самые разные дети, но чтобы сбегали у меня из-под носа впервые. — С чего вы взяли, что я вообще причастен к вашей школе? — ищет пути отхода Мин, прекрасно понимая, как пиздабольно это звучит. — Ты из меня дуру делаешь? Твой отец предупредил меня о твоём приезде, я знаю о тебе необходимые данные и имею при себе фотографию. Более того, пока ты мешкался перед входом, я всё ждала, когда ты зайдёшь, а ты… — у этой альфы невероятная способность зажигать воздух своим гневом, и Юнги от этого давления едва не задыхается. — Кешіріңіз, апай, — честно просит прощения парень. — Я поступил безрассудно и подвёл вас. — Ты будешь наказан, — последняя фраза в их разговоре, вынесенная как приговор, после которой альфа, крепко схватив отступника под руку, повела его в сторону интерната. Оставшуюся дорогу омега страшился и звукй лишний издать, он совсем ничего не знает о местных порядках, и первое время придётся только наблюдать и не делать лишнего шума, если уже не наделал. Здание сделано дорого-богато, явно коммерческое и не обделённое ни персоналом, ни помещениями, ни, как успел мельком заметить парень, инвентарём. За время пути он заметил множество просторных спортивных залов с матами, акробатическим покрытием, баскетбольными площадками, площадками для роликового кросса и, о боги, полотна. — Каков твой спорт? — прерывает тишину учитель, даже не взглянув на ученика. — Будто бы вы не знаете, — слабо огрызается омега. Сама говорила, что вычитала всё, что нужно, а такие простые вещи спрашивает. — Знаю, но хочу услышать от тебя. Анкету, как я поняла, заполнял твой отец, но жить и учиться здесь тебе, поэтому задаю вопрос лишь один раз и предупреждаю — что ты ответишь, тем и займёшься. Юнги удивлён такой резкой сострадательностью, но вопрос непрост. Страх никуда не делся, но в чём-то другом Мин себя не видит. На весах равные положения. Мозг требует смену спорта, сердце стремится к небу. — Воздушная гимнастика, — тихо признаётся Юнги, — но я ужасно боюсь, знаете, у меня была… — Травма, я знаю, — заканчивает предложение женщина. — Разберёмся. Главное, что ты знаешь, что тебе по душе, а остальное неважно. Мы пришли. Перед ними открывается дверь, самая обычная дверь, но всю её необычность выдают звуки за ней и выбегающие из неё люди. Сначала выбежал омега весь в слезах, на которого альфа сказала: «Әлсіз», а через пару минут вышел альфа, на вид спокойный, но глаза его выдавали чёрные пятна боли и унижения. Видимо, бывалый. — Заходи, — женщина толкает дверь и вталкивает туда начинающего паниковать Мина. — Это наказательная, — небольшая комнатка с единственным торшером в углу, с небольшой деревянной кушеткой посередине и со стоящим неподалёку дубовым шкафом. Альфа здоровается с каким-то из других учителей и закрывает за ним дверь на ключ. — Снимай штаны, становись на колени и ложись грудью на кушетку. Живо. Юнги в крайнем ахуе, он с таким ещё не сталкивался. Отец даже в припадках крайней ярости не поднимал на него руку, а тут ещё и в такой унизительной позе. — Простите? — интересуется омега дрожащим голосом, надеясь, что это шутка или что его просто запугивают, но почему-то два вышедших перед ним ученика одним своим видом говорят, что это вовсе не шутка. Альфа заёбанно потирает переносицу тремя пальцами и молча открывает шкаф. Перед бедным маленьким омежкой предстают какие-то дикие средневековые орудия пыток. Так видела его разгоревшаяся фантазия, но на деле там лишь пара ремней разного размера, редкие деревянные палочки, похожие на линейки, и розги. — Мы что, в средневековье? — у парня глаза на лоб лезут от этого варварства. — Средневековье средневековьем, а эти наказания самые эффективные, проверено годами и не одним выпуском воспитанных детей. Тебя я тоже воспитаю. Ты влип, Мин Юнги, — альфа совершенно спокойно и буднично крутит в руках выглядящие больно розги, а после кладёт их обратно. — Стоит посвятить тебя в порядок дел. У нас есть три вида наказания: лёгкое, среднее и тяжёлое. Получить лёгкое, как ни странно, легко: нужно просто лажать на тренировках и уроках и выводить тренера. Лёгкое наказание заканчивается ручной поркой под счёт наказуемого. От десяти и более ударов в зависимости от проступка. Среднее наказание нужно заслужить серьёзными ошибками и пренебрежением правилами, здесь уже удары ремнём. — А тяжёлое? — едва не закусывает язык парень, поняв, что лишними вопросами может усугубить своё положение, но женщина, к большой удаче, не проявляет агрессии. — А для тяжёлого нужно наворотить таких дел, что в руку вложат розги, — Мин чуть ли не вздрагивает, представляя, как на его мягкое место обрушатся удары молний, ведь он уже успел натворить вышесказанное. — Знаешь, почему порка приходится именно на ягодицы? Омега отрицательно машет головой. — А потому что это унизительно и ломает мешающую гордость. Если наглому подростку оставят удары на руках или спине — он может начать гордиться ими, словно шрамами человека, прошедшего огонь и воду, но это не так. Это следы вашей излишней самоуверенности, и, чувствуя боль каждый раз, когда вы садитесь, вы вспоминаете свои ошибки и впредь боитесь их допускать. Никто не станет хвастаться исхлёстанной задницей уж точно. Вдобавок раны нельзя никак обрабатывать и помогать их заживлению, потому что это наказание, — альфа смотрит на мальчишку и довольствуется результатом, потому что омега теперь не такой смелый и вызывающий, по глазам видно, что активно думает над своим поведением. — Какое наказание получу я? — очень боязно интересуется Мин, надеясь на чудо. — Лёгкое. На самом деле я бы подвергла тебя среднему, но так как ты совсем ещё зелёный, я сжалюсь. — Рақмет, — больше нечего сказать, просто исполинская доброта с её стороны, аж смеяться хочется. Альфа взглядом указывает на кушетку, а Юнги ничего больше не остаётся делать, как подойти ближе и начать медленно стягивать свои штаны. Он ещё, как назло, надел не какие-нибудь джинсы с ремнём, где ещё можно повозиться, а любимые эластичные палаццо на резинке. Женщина устало выдыхает и сама опускает мальчишку на место пыток сильным движением руки. Омега оказывается прижат всей грудью к твёрдому и холодному столу, а альфьи руки рывком стягивают всё вниз вместе с нижним бельём. Юнги пищит. — Забыла сказать: плакать нельзя, кричать, стонать и молить о пощаде тоже, только терпеть и считать удары вслух на казахском. — Понял? — Понял, — отвечает сжавшийся едва ли не в микроскопическую точку Мин, готовый уже зарыдать в голос, но держащий себя в руках ради своего же блага. За эти недолгие минуты он понял самое первое — в этом месте учат дорожить своей шкурой и не ошибаться. Альфа расправляет длинную ладонь и с достаточного размаха бьёт прямо по вздёрнутой попе омеги. Юнги зажимает себе рот, чтобы не вскрикнуть, и говорит первое: «Бір». Женщина замахивается снова и звонко шлёпает во второй раз: «Екі». Омежья задница начинает гореть и наливаться краской на четвёртом ударе. Учителя эта реакция только раззадоривает. Ничего, постоит лишний раз и подумает над своим поведением. На восьмом хлопке у Мина зазрела запоздавшая совесть и заискрили предательские слёзы по щекам, за что сверху начислили ещё три удара. Обрушив на страдальческую попу омеги крайний шлепок альфа натягивает искуплённому одежду обратно и поднимается со своего места. — Я покажу тебе твою комнату. Если бы Юнги не оказался в этом месте не по своей воле, то комната бы ему очень понравилась. Он очень тонко ощущает атмосферу помещения и страдает, если она не откликается в его душе. Несмотря на то, что его спальня рассчитана на двух человек, она просторна и светла. Зоны каждого человека отграничены мебелью и цветовыми акцентами. Половина, принадлежащая Юнги, — правая, в бежевых оттенках и необжитая. У него есть односпальная новая кровать с нависающими сверху полками, светленький письменный стол у окна и красный казахский ковёр с национальным орнаментом на полу. Мин не удивится, если столовая сделана в виде дастархана и едят ученики под игру домбыры. Соседом омеги оказался до жути скучный высокий бета, занимающийся лёгкой атлетикой, по имени Илияс. Он кратко кивнул Юнги в знак приветствия и вновь утонул в своих нудных делах. Первые сутки Мин старался заговорить и сблизиться с новоиспечённым соседом, но тот только втихую присматривался к омеге, будто бы высматривая его достоинства и недостатки, и односложно отвечал на вопросы, слабо посвящая новичка в местную жизнь. — Сегодня на ужин будет бешбармак, — первое, что говорит Илияс, входя в комнату. И снова он о скучном. Мину кажется, что он не с человеком живёт, а с оболочкой, способной на всё, кроме сакральности. — Да, спасибо, — особо не слушая, отвечает Юнги, разыскивая в вещах свои повязки на запястья. Сегодня его первая вечерняя тренировка на полотнах. Пока что индивидуальная. Понимающая администрация позволяет новоприбывшим первые сутки просто осваиваться, а после пару занятий проходить не в полный рабочий день и один на один с тренером. Страшно волнительно. — Не переживай, всё будет хорошо, құдай қаласа на региональные через полгода выйду, — вторит себе в мыслях омега, направляясь в сторону нужного зала. Здание поражает своими размерами и оснащённостью. Складывается ощущение, что здесь для любого вида спорта найдётся свой инвентарь, даже для метания апельсинов, если такой придумают. Омега останавливается напротив предполагаемой двери и слышит громкие голоса и смех за ней. Его предупредили, что перед ним в этом помещении занимаются фехтовальщики, в частности выпускники. Врата распахиваются, и оттуда почти вываливаются потные, уставшие, но переполненные эндорфином спортсмены, бурно обсуждающие всякую чушь. Юнги невольно подслушивает их разговор. — Кайрат нас сегодня погонял пиздец. Я чувствую, что у меня даже трусы мокрые! — Кому дело до твоих трусов! У меня вон зрачки вспотели! — Тогда таста газель айдайсын, раз так устал! — Это всё неважно, наши тренировки хоть и сильно выматывают, но мы же становимся профессионалами! — Все эти «тренировки» — сплошная потеря времени и выебон. Чего нам тренировать? Возьми в руки предмет и ебашь, как тебе самому удобнее, а по себе ебашить не давай! Это ещё с доисторических времён пошло, когда первая обезьяна подняла палку и начала дуплить ею остальных обезьян. Так вот она перед этим и часа не тренировалась! — Дурак ты, Ибраев! — смеются все присутствующие, отдаляясь от зала. Омегу сильно забавляет этот диалог, и, хихикнув и отложив его в памяти, он заходит в пустой разогретый зал. Посередине лежат маты, на которые свисает несколько белых и красных полотен. Либо этот вид спорта не пользуется особой популярностью, либо здесь не принято тренировать больше пяти гимнастов одновременно. Он в зале пока что один. Парнишка смотрит на свой восьмиметровый страх и, мужаясь, подходит ближе. Смешанные чувства, между встречей со старым лучшим другом и казнью. Юнги безумно рад снова прикоснуться к ткани и даже обнять её, но воспоминания о неудачном обрыве оборачивают полотно вокруг его шеи. Он легко-легко проводит рукой по алой ткани и затем с силой дёргает его вниз, проверяя на прочность. Директор не скупился на качество. Для занятий приобрел полотно типа «трикотаж-масло», на котором удобнее всего заниматься наиболее оголённым для лучшего скольжения. Крепёжный анкер прибит к бетонной балке на потолке, а сама ткань крепко держится на карабине. Опасность просто минимальная, но Юнги всё ещё не отпускает. Он с отчаяньем смотрит на красивейшую ткань и прижимает её к сердцу, чтобы вспомнить всё хорошее, что случилось с ним в этом спорте, и успокоиться. — Впервые вижу такой элемент, — позади слышится красивый улыбающийся голос. Юнги оборачивается на звук и видит подходящего к нему неприлично красивого и совсем юного альфу. — Стоит передать комиссии внести в список элементов объятия с габардином, — незнакомец мягко и так тепло улыбается, что мальчишку перестаёт трясти, теперь он заливается румянцем от смущения. Запах сандала, исходящий от юноши, обволакивает его тело и разум. — Вы кого-то ищете? — тихо спрашивает омега, не переставая прижимать ткань к груди. — Я здесь новенький, ещё ничего не знаю и вряд ли помогу вам найти вашего тренера, но если вам это важно — здесь только что закончилась тренировка фехтовальщиков. Красивый альфа смеётся и подходит ближе. — Я польщён тем, что вы приняли меня за столь юного, но я ваш тренер. Юнги начинает смеяться сам, потому что ситуация ироничная и на данный момент это самое приятное, что произошло с ним в этом месте. Он ожидал увидеть в качестве своего тренера какую-нибудь тәтешку, но никак не молодого альфочку. — Простите, вы правда очень молодой и красивый… Ой, — понял, что сболтнул лишнего, и заалел сильнее. — Извините, думаю, что вы меня поняли. — Спасибо, я буду рад вас тренировать. Меня зовут Чон Чонгук, но я предлагаю сразу перейти на «ты» и обращаться по именам. У нас небольшая разница в возрасте. — Спасибо, Чонгук, — выдыхает омега. — Я пробыл тут всего лишь сутки, а уже извёлся от субординации. — Я так понял, ты уже встретился с нашим доберманом Гаян Санжаровной? — Это альфа, которая наказывает новичков в первый же день? — хмурится парень, чувствуя, как поднимается злость на недавнюю ситуацию с этой дамочкой. — Она не наказывает без причины. Ты что-то успел натворить? — удивляется Чонгук, выставляя руки в боки. — Честно говоря, успел. Пытался сбежать, — понуро опускает взгляд омежка, теребя в руках полотно. Альфа понимающе кивает головой и ворошит рукой волосы ученика, — Бәсе. Ну разве возможно от наших главных спортсменов убежать? Даже я их не обгоню, но признаюсь, ты меня поразил, а мне такие огнеокие нравятся. — А ты не будешь ко мне хуже относиться? — поднимает котёночные глаза Юнги на Чонгука. — Не буду, конечно. Я прекрасно тебя понимаю и совсем не осуждаю, но повоспитываю тебя основательно, чтобы ты смог здесь выжить, договорились? — Договорились, — улыбается в ответ мальчишка, выпуская из рук измученную ткань. Впервые за год Юнги не боится подниматься вновь на большую высоту, с лёгкостью вспоминает все выученные упражнения и комбинации, поражает Чонгука своим трудолюбием и желанием гореть своим делом, но всё ещё не осмеливается приступать к обрывам, на что тренер отвечает, что не будет давить и поможет спортсмену восстановиться ровно за столько времени, сколько потребуется. Мин возвращается в свою комнату дико счастливым и живым, и даже хмурый, как обычно, Илияс не портит ему настроение. На следующее утро состоялось знакомство омеги с классом. Учеников в каждом коллективе оказалось не более четырнадцати, чему Мин был несказанно рад. Он предпочитал небольшие, но работающие как механизм компании большим и разлаженным. Класс казался для него немного суровым, но, учитывая специфику интерната, это было вполне нормально и естественно. В целом там были и альфы, и беты, и омеги, с которыми всегда будет о чём поговорить, но с которыми нельзя будет построить крепких дружеских отношений, однако один омежка по имени Жан, с виду типичный бопаши, и судя по всему, прибывший сюда всего полгода назад, прибился к Мину и, лучезарно улыбаясь, льнул к нему как к последнему напоминанию о наружности. Жан пробыл в интернате ещё недостаточно времени, чтобы огрубеть и обрасти шипами, он, словно новорождённый котёнок, полз на свет и старался удержать его. Юнги удивлялся, как спустя целых шесть месяцев здесь парень всё ещё был добр и приветлив. Что-то подсказывало, что через дерьмо его новый друг уже прошёл, и теперь этот порочный туннель необходимо пройти и ему, вот только Мин совершенно не уверен, сможет ли он так же сохранить любовь к жизни и свет внутри. Жан провёл подробный экскурс по всему заведению, рассказал о расписании уроков и тренировок, показал секретный ход от главного спортивного зала до бани, по которому можно опередить всех и занять самые лучшие места, рассказал об отношении к религии и национальным праздникам. Юнги от слов об очень серьёзном отношении к традициям даже не удивился. Здесь большое внимание оказывалось на любовь к прошлому предков, и омеге приходилось этому следовать, несмотря на то, что Мин и вовсе не казах, а кореец. Жан в хорошем настроении продолжал свою экскурсию, как, завидев один специфичный класс, изменился в лице и перешёл на шёпот. — Видишь тех двойняшек-альф? Парня и девушку, — едва слышно говорит друг, не сводя прицельного взгляда с двух далеко стоящих фигур. Юнги щурится, чтобы разглядеть их лица, но ему это больше не нужно, потому что наблюдаемые, приметив слежку, пошли в их сторону. — Остерегайся их, а лучше вообще уходи. Прямо сейчас, — толкает омегу в противоположную сторону от двойняшек Жан и спешит следом. — Стоять. Оба, — громко и чётко чеканит парень-альфа, подходя с сестрой со спины. Омежки испуганно оборачиваются на клич и разглядывают подошедших. Двойняшки красивы. Они определённо копии друг на друга. У обоих узкие миндалевидные глаза с почти монолитным веком, высокая переносица и пухлые губы. Чем ближе они подходили к жертвам, тем больше Мин отмечал их высокий рост. — Ой мынау омега сүт қой сүт.Жан, к нам приехал новенький? — начинает мурлыкать девушка. — Что же ты не сказал? — Сама бы пошла и узнала, — резко выдаёт Юнги, мгновенно осознавая, что наделал. Но уже поздно, шаг в сторону сделан, — или ты ему платишь за это? Глупый поступок, Мин Юнги, ужасно глупый. Девушка округляет глаза и приоткрывает рот от удивления. — Не думала, что человек, которого выпороли в первый же день, будет таким резким. — Так если ты знала, кто я, так зачем доебалась до бедного Жана? — Мину до жути не нравятся пафосные люди, и похуй, что сейчас он больше похож на одного из таких людей. — А ты что стоишь как истукан? — поворачивается к альфе-парню. — Твоя сеструха спектакли разыгрывает, а ты в нём дерево играешь? — Юнги, ты что… — бледнеет от страха друг, пытаясь увести Мина от опасности. Альфа-парень молча хватает омегу за предплечье и забирает у Жана. — А теперь что, еблана решил сыграть? — смелеет в край Мин, ощущая исполосованной задницей, что век ей спокойствия не видать. — Кет нахуй от меня. — Не еблана, а паука, и сейчас ты, омега, в моей паутине, и выбраться из неё у тебя шансы минимальные, — альфа вроде ничего такого и не делает, но есть в нём что-то такое, отчего у Юнги кровь стынет в жилах. Зря он полез на этих людей. — Я тебя не боюсь, — врёт, боится ещё как, но у Мина же есть и второй девиз — «Слабоумие и отвага!». Омега ведёт себя паршиво и неуважительно, ни один из двойняшек такого не прощает. — Скажи мне, пожалуйста, жаным сол, — больше не церемонится брат девушки, — ты совсем не понял, куда ты попал? Или ещё надеешься, что твоя самобытность тебе поможет удержаться на плаву? Так вот, я тебя научу. Меня зовут Айхан, а мою сестру Айжан, и мы здесь самые старые обитатели, мы уже хозяева этого места, сечёшь? — у омеги начинают дрожать коленки от ауры этого сильно доминантного альфы, пахнущего каким-то очень крепким алкоголем. — Мы проходили таких гордых, как ты, и тебя тоже пройдём, но тебе этот этап совсем не понравится, так что сверни свою дикость в трубочку и вставь себе в дырку, понял? — омегу эта мерзкая речь выводит из себя, и он, совершенно не думая, на эмоциях влепляет альфе хлёсткую пощёчину. В коридоре и до этого момента было практически пусто, но сейчас в нём осталось всего четыре человека, два из которых в предобмороке, и два оставшихся в ахуе. Двойняшкам даже в самых бредовых мыслях не приходило, что хоть кто-то осмелится так активно проявлять свою неприязнь и сопротивляться. Айжан почему-то начинает улыбаться, но от её выражения лица Мин чувствует запах собственной расправы. Он перешёл черту и в паутине закрутился напрочь. На Айхана и вовсе смотреть страшно. Чем ярче становится красное пятно на щеке — тем больше темнота и безумие заполняют его глаза. В мужских радужках и до этого было трудно разглядеть зрачок, а теперь там сплошная непроходимая чащоба. Жан прислоняет ладони ко рту и не может выкинуть и слова. Юнги с ноткой паники смотрит на выходящего из себя альфу, сильно сжимающего в руке его предплечье. — Айжан, как думаешь насчёт обряда внедрения? — с какой-то будто бы кровавой улыбкой спрашивает альфа. — Это будет полный восторг, — в глазах сестры загорается едва ли не детский интерес, самый сильный из всех существующих. — Готовься, Юнги, — выдыхает альфа, одарив омегу щедрой порцией своего сильно концентрированного аромата. У Мина от него голова кружится почти до потери сознания. Брат и сестра уходят. — Я не знаю, что это значит, но тебе будет не очень хорошо, друг. Весь день на омеге лица нет. На ужин приготовили вкуснейшие куырдак и каттаму, которые Мин, между прочим, обожает, но из-за нарастающей тревоги и кусок в горло не лезет. Двойняшек парень больше не видел и надеялся, что так оно и будет продолжаться. — Илияс, — тихо зовёт Юнги бету, лёжа на кровати. В ответ звучит слабое мычание. — Ты же здесь уже прижился. Можешь мне рассказать об Айхане и Айжан? Сосед заметно ободряется, заслышав нашумевшие имена, и поворачивает голову в сторону омеги. — Откуда ты их знаешь? — Познакомился сегодня. — Хорошо закончилось ваше знакомство? — Илияс какой-то дёрганный, садится на край своей кровати и смотрит на Мина с гигантской кучей вопросов. — Я бы не сказал, — вздыхает Юнги, прижимая к груди подушку в виде котика. — Перед самым уходом они говорили что-то про обряд внедрения. Ты не знаешь, что это? Бета заметно бледнеет и словно делается прозрачным. — С тобой всё хорошо? — беспокоится Мин, подходя к остолбеневшему соседу и кладя руку на лоб. — Лоб холодный. — Всё в порядке, — оправдывается бета, — просто я слышал, что двойняшки таким обрядом оставляют несколько временных меток на тех, кто им насолил, и ни один из учеников не осмеливается знакомиться с заклеймённым, ведь этот человек теперь негласно принадлежит хозяевам. Не хотел бы я получить такую метку и становиться отшельником. — Жуть какая, — вздрагивает Юнги, представляя, как его жизнь продолжает катиться в пизду. — Ладно, не переживай. Всё хорошо закончится. А теперь извини, я пойду дебоширить, — бета впервые за знакомство улыбается и подходит к шкафу. Слова соседа дико забавляют Мина. — Дебоширить? Ты что собрался делать? — омега приземляется на колени на чужую кровать в предвкушении подробностей. — У меня ночное свидание, — в полуулыбке говорит Илияс. — Здесь лучше всего встречаться по ночам, иначе потом слухов не оберёшься, иногда таких абсурдных и нелепых, что стыдно. — А с кем? — Мину жутко не терпится узнать кто же такой счастливец или счастливица. — Секрет, — бета надевает самую простую одежду, чтобы не привлекать внимания, и уходит, но у самого выхода говорит: — Приду либо поздней ночью, либо утром, не жди меня. — Хорошо. Удачи тебе! Юнги безумно рад за соседа. Пусть хотя бы один человек в этой комнате будет счастлив, вдруг очередь и до второго её обитателя дойдёт. Перед сном омега идёт в душ, зависает там час, нежась под струёй горячей воды, обмазываясь маслами и кремами, делая маски и скрабирования. Завтра выходной, можно лечь чуть позже. Снявший напряжение водой и расслабившийся омега натягивает огромную футболку с лёгкими шортами и идёт в комнату. Лёжа в полной темноте, в окне он замечает привычную Луну. Она всё такая же бледная и молчаливая, но сейчас парень ей даже рад, потому что она — единственная, кто остался с ним из доинтернатной жизни, и пусть Мин был на неё обижен за тишину, сейчас он понимает — это была не тишина, а выдержка, которую ему надо бы перенять для выживания в этом неоднозначном месте. Прошёл час с момента засыпания Мина. Илияс ещё не пришёл, весь интернат спит. Или всё же не весь? Замок двери щёлкает, а вглубь комнаты проскальзывает две тихие ехидные тени, пробирающиеся к мирно спящему мальчишке, даже не подозревающему, что он уже не в безопасности. Девушка сильно зажимает одной рукой рот спящему, а другой горло, чтобы не смог закричать, пока парень запрыгивает сверху, блокируя ему движения. Юнги с ужасом распахивает глаза и хватается кистями за руки Айжан, но у той хватка слишком сильная, он здесь беззащитен. — Будешь кричать? К тебе всё равно никто не придёт на помощь, а если сам не будешь голосить, то и мы сжалимся, ну так что? Позовёшь несуществующую помощь? Оробевший мальчишка отрицательно машет головой и глубоко вдыхает, когда его горло освобождают. — Что вы… — Обряд внедрения, мы же обещали, омега, — игриво говорит альфа. Мин толком не видит ничего в темноте, но почему-то уверен, что у обоих двойняшек лица сверкают от удовольствия. Брат цапает запястья пленника и соединяет их вместе. — Да не сопротивляйся ты, — недовольно цокает, ощущая слабые потуги Юнги к сопротивлению. — Понимаю, ты у нас ещё домашний маленький мальчик, который ничего не понял, но мы не осуждаем тебя и просто поможем. Айжан, держи его руки. Омега выгибается дугой и пытается скинуть с себя спортивного парня, но второй хватает его худые ноги и явно затевает недоброе. — Смотри как он выгибаться умеет, — радостно замечает девушка. — Нам это ещё понадобится. — Что вы хотите сделать? — Мин честно пытается звучать твёрдо, но он банально не привык к насилию, даже в книжках о таком редко читал, а тут кошмар наяву. Ему бы начать кричать и извиваться, но ему чертовски страшно. Всё это выглядит как дьявольский сонный паралич, нагрянувший мрачной ночью, но прикосновения к его телу, которые опускаются всё ниже и ниже, вполне реальны и на иллюзию никак не похожи. — Боже, какой же он нежный и обласканный, меня сейчас стошнит, — Айжан успела быстро пробраться под тонкую футболку мальчишки и начать бесстыдно лапать юное тело. — Қойшы! — Юнги всё ещё пытается скинуть с себя незваных гостей, отчего Айхан злится не на шутку и рывком переворачивает омегу на живот и приподнимает на колени, ставя в самую унизительную позу для омег, по мнению мальчишки, в которой грудь лежит на поверхности, а задница вздёрнута к небу. — Ты меня ужасно злишь, омега, — Айхан приказывает сестре принять положение, при котором Мин грудью лежит на её коленях, а руки связываются за спиной. Сестра в этом деле мастер, омега и пискнуть не успевает, как с ним проделывают все манипуляции, и он теперь совершенно уязвим. Парень-альфа рывком сдёргивает с него шорты вместе с бельём, хищнически глядя на оголённые округлые бёдра и ягодицы, которые так и хочется шлёпнуть. — Совершенство, — кладёт ладони на половинки, будто бы примеряя их. — Я думаю, идеально, а ты как думаешь, сестра? — Я согласна с тобой, бауырым, — с наигранной нежностью поглаживает чувствительную кожу омеги, а затем с размаху звонко шлёпает, выбивая из мальчишки под ними тихий писк. — Так ведь делала наша апай? Что-то не вижу на тебе следов ремня или розг, значит, она порола тебя вручную, а жаль, ты не заслужил. — Мы сами накажем тебя как полагается, но позже, а сейчас обряд внедрения. Узнал, что это? — пальцы альфы перемещаются в ложбинку меж ягодиц и грубо давят на девственный вход, не пропускающий внутрь. Омега неосознанно пытается соскочить, но вторая рука парня сильно удерживает его под животом, а девушка унизительно опускает лицом в подушку. — Не знаю. — Мы проводим его только тем, кого надо поставить на место и хорошенько проучить, — сестра передаёт брату бутылочку со смазкой. Айхан выдавливает её обильно на пальцы и возвращает их на прежнее место, Мин дёргается от холода геля и ещё большего давления на его задницу. — Так вот, обряд внедрения так назван, потому что мы буквально внедряемся в омег. — То есть просто трахаете их? — Юнги с трудом, но отдирает лицо от подушки, метая взглядом молнии в своих карателей. — Да, милый мальчик, но мы их не просто имеем, а втрахиваем в них необходимую информацию, да поглубже. После такого обряда от таких, как ты, ни единого грамма гордости не остаётся, уж поверь. Мин собирает все силы и вновь пробует дать отпор, но его только сильнее стискивают в руках и звонко шлёпают по мягкому месту пару раз. Айхан раздвигает половинки, любуется целомудренным красивым отверстием и на пробу толкается туда одним пальцем, но он проходит ужасно туго, омега просто не выдерживает ощущений и начинает плакать в подушку. Альфа льёт больше смазки, но в мальчишке очень узко. — Блять, ты что, девственник? — выругивается парень, нарочно глубже проталкивая длинный палец. — Да, — всхлипывает раздосадованный Юнги, стараясь не пищать от прошивающей его боли. — Сука, вроде и джекпот сорвали, а вроде и не выебем его сегодня, — палец дальше двух фаланг не проходит, к тому же Мин расслабляться не хочет и крайне сильно сжимается вокруг пальца. — Айжан, я не могу, он пиздец какой узкий. Сестра с интересом подлезает ближе и заворожённо смотрит, как исчезает в розовой дырочке фаланга брата. — Какой он красивый, словно создан для секса. — Это да, но в нём, блять, тесно невыносимо, сама попробуй, — альфа уступает место другой альфе, которая смазывает свой тонкий палец и прикладывает его к входу. — Надави ему на живот, а ты, омега, расслабься, — с упрёком приказывает девушка, наполняя комнату своим терпким запахом черешни. — Да как тут расслабиться, когда тебе в задницу вставляют пальцы! Себе вставьте и попробуйте расслабиться, уроды! — из последней смелости язвит Юнги, о чём сразу жалеет, потому что девушка со злости загоняет в дырку сразу весь палец, получая сдавленные крики жертвы в подушку. Слёзы начинают литься градом, потому что и жутко больно, и невероятно унизительно. Когда отец говорил про то, что из него эталонного омегу сделают, он ЭТО имел в виду? То, что его выпорят в первый же день? Но это ладно, Юнги сам виноват, потому что сбежал. Или то, что он наживёт себе врагов в первую неделю? А ведь и тут он виноват. Двойняшки и не успели ему нагрубить, за них это сделал он, за что и был слишком сурово, но наказан. Получается, что Мин сам виноват в своих несчастьях и продолжает их воплощать? — Сегодня его как ни растягивай, он не откроется. Тут только дожидаться течки, — выносит вердикт сестра, с трудом двигая пальцем в сжимающемся отверстии. — Он не пахнет, какая течка? — Хм. Подожди меня, я на секунду, а ты продолжай. Готовь его к скорейшему будущему, — девушка слезает с кровати, начиная аккуратно и быстро искать что-то. Айхан же времени не теряет и не даёт омеге чувствовать себя пустым, вновь вставляя свой палец, но уже чуть более глубоко, чем раньше. — Нашла! Так я и думала, — в руках Айжан пачка сильных блокаторов, — поймали с поличным. Зачем свой запах скрываешь? — садится на пол рядом с кроватью, чтобы быть на одном уровне с омегой, и хватает его за волосы, оттягивая их назад. — Для кого стараешься? Или, быть может, прячешься? — девушка всё-таки обгоняет брата в делах наведения ужаса. — Ну же, не плачь. Юнги уже и не плачет, горькие слёзы застыли на его лице, он смотрит своими красивыми глазами на не менее красивую даму и недоумевает. Кто же знал, что за такой приятной наружностью может скрываться апогей садизма. Айхан раздумывает минуту, не вынимая пальца из измученного тела, и, раскалив воздух в комнате своим запахом до предела, с силой наваливается на мальчишку, наклоняясь к его уху: — Придётся тебе вновь меня послушать, омега. Сегодня тебе повезло, твою девственную попку не протаранит мой член, но это не значит, что ты свободен. Ты перестаёшь пить блокаторы, каждый день один из нас будет приходить и обнюхивать тебя на усиление запаха, и если ситуация нас не устроит — не сносить тебе головы, — парень сильнее наседает на Юнги, едва не раздавливая его. — Если будет хоть одно вшивое заявление против нас, то первое: оно тебе не поможет, — насаживает жертву сильнее, выбивая жалкий омежий всхлип, — второе: мы придём к тебе без течки и сделаем своё дело насухую, — с яростной силой вгоняет палец до самого основания, и Мин, не удержавшись, кричит в подушку. — Если ты от одного пальца со смазкой разнылся, то что с тобой будет в случае члена? Альфа отпускает обмякшего, предыстеричного омегу и развязывает его руки. — Ты у нас мальчик неглупый, ухудшать своё положение не будешь? — поднимает за подбородок заплаканное лицо и смотрит с победой и восхищением. — А ты первый, кто не умолял и не унижался, вот тебе за это подарок, — на пару секунд целует в мягкие губы омегу и направляется с сестрой к двери. — Сладких снов. Юнги выключается сразу же после их ухода, преследуемый чудовищными кошмарами до самого утра. Он чувствует себя ужасно глупым самоуверенным омегой, который осмелился полезть против хозяев этого дома. Мин допустил самые серьёзные ошибки в самую первую неделю обучения и ещё пытался качать права. Он ненавидит свою ранимость, которая заставила его прорыдать в ванной всё утро в попытках смыть с себя запахи альф. Задница горит пожаром, и помочь он себе ничем не может, кроме как подчиниться.