Cruel world

      Когда до их города доходили слухи о вспышке неизвестного вируса, никто не верил в них. А зря. Люди то и дело, что плыли в привитой им системе мира и повседневности, беспокойствами которых являлись лишь деньги и иллюзии. Это течение уносило их в слепую даль. Саске будучи еще ребенком тоже не верил в это все. Он прохлаждался, дружил и любил семью, жизнь. Все ему казалось ослепительно сказочным, даже если солнце не жалело его, било прямо в глаза. Сейчас он прекрасно знает, что нечто теплое, как это мерзкое, вездесущее солнце, всего лишь иллюзия. Ослепляющая и лишающая бдительности иллюзия. В тот день, когда солнце разливало своё тепло повсюду, Саске по-настоящему повзрослел. Он впервые осознал, что такое настоящий страх и куда ведет слепая беспечность. Когда кровь брызнула на траву, лицо Итачи, растекаясь и поблескивая. Это их родители отдали свои жизни ради собственных детей, оградив собой от неизбежного укуса. Тогда по спине Саске от затылка до поясницы пробежал холод, а в самую душу пробралась паника. Скользко и мерзко вплелась внутрь, захватывая разум при виде крови и своей беспомощности.       Но с тех пор спала с глаз пелена чего-то светлого и беспечного. Не то, чтобы Саске этому рад, но он все еще жив.       Он, черт возьми, все еще дышит.

***

Когда его встречает пустая, осиротевшая хижина в лесу, Саске окидывает его равнодушным взглядом. Этот дом с припорошенными пылью полами пахнет корой и грязью. Здесь можно было бы остановиться и пожить на время. Как раньше с братом. Но зачем жить?.. Зачем жить назло другим, если нет этих «других» вокруг тебя кроме ходячих трупов?.. К чему эта жизнь, если нет смысла и цели? Ты ведь ведешь всего лишь жалкое и пустое существование. Оно наполнено унынием, серостью и одиночеством, прерываясь лишь вынужденными драками с мертвецами. Саске точно скажет, что да, так оно и есть. Особенно, когда в голове всплывают воспоминания о брате. О том, кто помог ему подняться на ноги и оберегал, учил взять в руки оружие и бороться с зараженными.       Бороться ради их родителей.       Бороться ради них. Итачи вдохнул в младшего новый смысл и цели, но став чуть старше, бросил его. Оставил гнить изнутри в одиночестве. Саске хмычет, не желая ворошить прошлое и размышлять над этим всем. Но мысли каждый раз против воли сбиваются, возвращаются, и постепенно самого Саске сдавливает осознание.       Ему больше незачем жить. Исчезло всё то, что было дороже собственного существования.

***

В этом новом мире больше нет места жалости и слабостям. Саске об этом знает не понаслышке. И любые слабости он презирает: в самом себе, как и в других. Они сковывают, отклекают от того, чтобы подготовиться к следующему дню и заточить оружие. Любая слабость и светлая эмоция делает тебя настолько открытым и мягкотелым, что лишает бдительности. Саске знает по себе. Но чувствует болезненный удар в груди, когда через частокол деревьев открывается эта картина. Совершенно голая, с заметными кровоподтеками и расцветающими синяками на спине, девушка бросается на глаза. Она — слабая и раненная, словно птица — кое-как пытается встать, но каждая попытка тщетна. После ударяется в жалобный, истерический плач, сотрясаясь всем телом. Не он сделал это с ней. Саске не имеет никакого отношения к чужому горю, не его это дело. Вот только здесь будто просыпается его прошлое, где он почти еще ребенок после ухода брата остается совсем один. Никому ненужный и слабый, брошенный на произвол судьбы. Как эта незнакомка, пережившая насилие и брошенная на произвол судьбы. Слабая-слабая. Саске давится, чувствует, как груди разливается нечто липкое, смутно-жалостливое. Это сочувствие накатывает, копаясь в казалось бы очерствевшей душе Учихи.       Саске поддается слабости.

***

      — Ты… Девушка испуганно реагирует: оборачивается на его голос, затравленно озираясь. В её глазах загорается блеск, который в обычные дни вызывал лишь одно: раздражение. Но только сейчас нет. Почему-то чужие скорые слёзы вызывают отголосок вины и удушливо накатывают. Они проскальзывают через толщину холода, щемя и переполняя странным, неправильным желанием. Это стать, пусть и временным, но надежным крылом для незнакомки. Чтобы она встала на ноги и смогла взлететь, если не отойти от болезненных воспоминании.       — Тебе нужно вымыться, — Саске точно не знает, зачем именно. Но считает, что так нужно: поскорее смыть с её тела следы чужих прикосновений, засохшие подтеки спермы на бедрах и между ног. Просто нужно стереть и смыть ту боль, что причинили ей те никчемные люди…       — Иди к черту, — срывается на крик девушка, а Саске только сейчас замечает, насколько опустошен её взгляд. Почти такой как у него, но в то же время очень далекий. А с красных её глаз сходят пелена отчаяния и тот самый блеск, но в самом дне зрачков лежит темнота. Страшная, непонятная ему, Саске не хочет влезать в неё. Но понимает, что тонет в чужом горе. — Да кто ты такой вообще!       — Тебе больше никто не навредит, — заверяет её Саске, стараясь не оттолкнуть от себя.       — Засунь эту жалость в себе задницу, — чуть ли не рычит та, но деланная сталь в голосе внезапно растаивает и на смену ей приходит другое. Девушка обнимает себя, старается до последнего держать себя, но сдаваясь и давая утонуть себе в слезах. — Как ты можешь понять меня?.. Как?.. Саске действительно не понимает, не хочет копаться, но чувствует, как тонет вместе с ней. И раздражается этому, поддаваясь злостному порыву: подхватывает сопротивляющуюся и разъяренную на руки, чуть ли не насильно потащив в ближайшую реку. Когда кое-как получается усадить её на дно воды, упрямо таща и не давая вырываться, Саске принимается мыть девушку. Иногда путаясь в мягких, красных волосах, растирает влажными ладонями ссутуленную девичью спину. Брезгливо кривится от россыпи укусов на ней, невольно представляя, как их оставили те подонки, сколько раз несчастной приходилось принимать в себя чужой член. Саске мочит руки в протекающей реке, чувствуя, как кофта противно прилипает к коже. Но он плюет на возможность заболеть, грубовато разворачивая девушку и промывая царапины на её угловато-острых коленях. Ему плевать на то, что он может заболеть. Особенно сейчас. Она же, усаженная ему на колени и дрожащая от холода, поднимает на него взгляд недоверчиво, сжимается вся и поджимает губы. Но больше не сопротивляется, хотя Саске видит собственными глазами, как осознание всего произошедшего жрёт девушку изнутри: не даёт покоя, беспрерывно копаясь и ломая. От этих мыслей у Саске вспыхивает злое, навязчиво чешется внутри. Она такая слабая-слабая. Беззащитная.       Саске злится.