Остывает

Он сидит на диване у камина с книгой и уже полчаса смотрит в одну точку. Огонек за решеткой едва теплится. В крохотной гостиной тепло. Где-то за окном, заткнутым ветошью от сквозняка, шумит метель. Ветхий корешок старой художественной книги почти рассыпается в руках. У него впереди вся ночь для самопожирания. Мысли, одна хуже другой, раздражающе стучатся в затылок. Армин делает глубокий вдох и коротко моргает. Если закрывать глаза надолго, то образы обрушиваются шквалом липкого. Неживого. Теплый полумрак успокаивает. Время тянется как смола и глухо стучит в висках стрелками настенных часов. Он не то что бы ждет ее прихода, скорее, принимает его неизбежность. В оконной раме, наверное, остались щели, потому что сквозняк тихо сипит и просачивается в дом. Едва заметно. У Армина на плечах колючий плед, пахнущий мылом. В прихожей копошатся. Он слышит тяжелый удар двери и топот отряхивающейся от снега девушки. В комнату сразу врывается холодная волна и заставляет огонек в камине задрожать. Вот и все. Бежать некуда. Он хмурится и пытается вернуться к чтению. Будто все так же, как и всегда, так, как и должно быть. Будто шестеренки добытой кровью реальности не сошли с мест и не разваливаются ледяным металлическим дождем. Вот же он, его личный мир. Правильный. Книжные шкафы с чуть облупившимся лаком в углах, скрипучие половицы, диван, недавно затянутый новой обивкой. Темно-синей. Мелочи на полке над камином тоже как часть его реальности. Этот плед, уже сотню раз выстиранный с душистым мылом, и потрескивающие дрова. Книга, в которой написано о море. И все не то. Будто кто-то заменил вещи в его отсутствие на точно такие же и скрылся. Будто перевернул его реальность вверх дном. Армину так мучительно чего-то не хватает, что в груди начинает тяжело давить. Она заходит в комнату и за ней тянется сквозняк. Сырость не успевающей высыхать от снега экипировки. — Привет, — она наклоняется со спины и легко прислоняется к его виску головой. Заглядывает в раскрытую книгу через плечо, наверное, потому что едва слышно фыркает и отстраняется. Даже ее волосы обдают холодом. Он перелистывает пожелтевшую от времени страницу и снова пробует погрузиться в текст. Хочет притвориться будто его тут совсем нет. Будто он и не заметил ее появления. Будто это не он. Она шумная. Стаскивает с себя брюки, ремни, толстовку и встряхивает. Ему даже оборачиваться не надо, чтобы знать, что она делает и в каком порядке. Потому что она делает это каждый вечер. Развешивает самое мокрое на перилах лестницы на второй этаж. Пространства для жизни тут маловато и одному, а когда их двое, он начинает задыхаться. Она в его мир врывается и нарушает баланс. Она грохочет посудой, сложенной в ящик, липко топает по полу босыми ногами, кипятит воду для чая. А он смотрит в книгу и не находит сил, чтобы встать и накидать в камин еще дров. Не находит сил шевелиться в принципе. Зябко ежится и переводит взгляд на тихий огонь. Мыло. Плед. Книги. Чай. Все так, как и должно быть. Хватает мысль за хвост и снова пускает по кругу. Мыло. Плед. Море. Оно всегда было так. Она тяжело осядает на диван рядом и кутается в плед. Он ее. От него мылом уже не пахнет. От него пахнет ей. Сердце заходится. Но это какое-то совсем не то чувство. Не то, на которое он надеялся. Рядом с ней страшно и стыдно. Рядом с ней беспокойно. Она вселяет в него какое-то мерзкое отвращение к самому себе, потому что он не чувствует того, что должен. Вот же они. Плед. Книга. Чай. Все должно быть на своих местах. Он должен испытывать трепетное желание прижаться к ней и расслабиться. Вместо этого он чувствует себя натянутой струной и боится шевелиться лишний раз. Она смотрит в огонь и подбирает ноги под себя. Серьезная. Статная. Живая. — Обойдемся без ужина сегодня? — говорит слишком громко для хрупкой идиллии, за которую он хватается. Кивает ей едва заметно. Так и не смотрит в ее сторону, а лишь краем глаза улавливает возню. Кажется, что если молчать, то и она говорить не будет. Не будет раскурочивать его реальность до мяса. Плед. Книга. Море. Камин. В этом же и есть он, правда? Она по-хозяйски забирает книгу из его рук и устраивается головой на его коленях. Откладывает книгу на пол. Смотрит на огонь. Армин теряется, пропускает вдох и ежится где-то внутри. Она пахнет уличной сыростью и хвоей. — Энни? — зовет тихо и сдавленно. Как будто простыл. — М? — даже не оборачивается на него. У нее лицо такое уставшее и умиротворенное, что чувствует себя виноватым. Где-то как будто колко отзываются давно утерянные воспоминания. Он так силится поймать их и никак не может вспомнить. Не может вспомнить того, что помнил Бертольд. Выдыхает и легко запускает пальцы в ее пшеничные волосы. Влажные от снега. Так ведь и должно быть. Плед. Мыло. Камин. И она, уютно устроившаяся на его коленях. Армин не чувствует привычного притяжения к ней. Уже давно не чувствует. Оно исчезло в небытие вместе с Имир, Бертольдом и титанами. Забрало часть него самого. Огонек в камине содрогается и затухает. Армин будто ее не знает. Нежно поглаживает копну тяжелых волос, потому что и раньше так делал. Потому что так полагается делать. Энни глубоко и шумно дышит, согреваясь. Чувство вины перед ней грызуще наваливается на плечи и ноет. От ее личности ведь тоже оторвали кусок, правда? Ей ведь так же паршиво?