God's Favorite Customer

I would rather not go

Back to the old house

There's too many bad memories

Too many memories there

Полгода спустя Раздражающе бодрый звон будильника застал Юнхо вовсе не в кровати. На заднем дворе. Он стоял, подперев перекладину бедром, и курил втихую. Мать была не в восторге от вредной привычки, которую он «привёз из города», и отчитывала как подростка всякий раз, когда видела его с сигаретой. Затушив бычок в банке с водой, припрятанной под крыльцом, Юнхо сделал глубокий вдох в попытке прогнать горечь табака и направился в гараж, чтобы проверить старенький Chevrolet. Это было своего рода ритуалом: пройтись вдоль бампера, оглаживая шероховатость коррозии, постучать по кузову, всегда отвечавшему коротким уханьем, и прокрутить державшийся на одном винтике номерной знак. Небесно-голубой пикап знал лучшие годы, но он не осмеливался расстаться с ним в знак памяти об отце, пусть и не самый доброй. Именно эта машина, как Юнхо позже узнал от матери, стала причиной гибели отца: тот с характерным упрямством пытался поставить Chevrolet на ход, но, не рассчитав силы, надорвался. Это подкосило и без того слабое здоровье — и отец слёг на несколько дней, а однажды утром просто не проснулся. Юнхо открыл дверь, устроился на потрескавшейся коже водительского сиденья и прошёлся по рулю руками. Ему удалось сделать то, над чем тщетно бился отец: теперь пикап с трудом, фыркая выхлопной трубой, но заводился и мог спокойно колесить по просёлочной дороге, ведущей от их новой фермы. То, что с былой жизнью придётся расстаться, он понял ещё по пути домой. Они с матерью просто не потянули бы такое хозяйство, да и старый дом теперь был пропитан мрачными воспоминаниями, сводившими их обоих с ума. Поэтому Юнхо принял судьбоносное решение продать ферму и перебраться в домик на окраине Гэллоуз, поменьше и потише. Там у матери был небольшой курятник и дойная корова, а у него — поле для засева и гараж, куда он сбегал, чтобы предаваться печали. Юнхо наконец отвлёкся от не ко времени накрывших мыслей и завёл мотор. Он почти забыл, что у него было одно важное дело, и лишь впивающаяся в бедро коробочка напомнила о том, что пора было сдержать обещание. Пикап зафырчал подобно недовольному старику, но всё же тронулся с места — и Юнхо погнал его в направлении городка. Спустя пару минут из-за горизонта показался амбар, когда-то бывший частью их владений. Новые хозяева решили оживить дерево свеженькой краской, так что теперь амбар сверкал ярко-красными боками. Он больше не походил на ковчег, пригрезившийся спешившему в новую жизнь юнцу, а скорее напоминал безвкусную иллюстрацию типичной американской глубинки. Юнхо не испытывал ни страха, ни безысходности, лишь какую-то едва различимую тоску о том, что потерял не по своей воле. Как он тогда думал? Что перед отплытием стоило бросить якорь? Что ж, оказалось, якорь и не потребовался: его затянуло в водоворот и унесло назад могучим течением, которому он не способен был сопротивляться. До Гэллоуз-стрит он домчал не больше чем за пятнадцать минут, и то потому, что ехал нарочито медленно, будто желая отсрочить разрешение своей судьбы. Народу было немного; лишь несколько зевак столпились в конце улицы. Юнхо вгляделся вдаль и громко усмехнулся. Мрачные виселицы были увешаны цветами и колокольчиками, а к эшафоту был прибит какой-то хипповский лозунг, призывавший жить во имя любви. Ну надо же, а ведь он как-то думал о подобном — о ярких удушающих мониста для несчастных мертвецов! Видимо, права была мать и её детская поговорка: в каждой тучке действительно был лучик надежды. Однако повторить маршрут почти годовалой давности Юнхо не удалось. Доехав до развилки, он свернул налево и лишь мельком глянул на шпиль церкви. Последний раз он был там на прощании с отцом, и пусть его отступление от веры сильно ранило сердце матери, он пообещал себе, что придёт туда лишь когда будет вновь готов. Чем ближе он подъезжал к ферме семьи Мэри, тем больший трепет овладевал его телом. Юнхо не знал, что именно было тому причиной, но старался не надумать себе лишнего. Нельзя пересечь мост, не дойдя до него. Коровы в загоне, потревоженные пыхтением пикапа, раздражённо замычали, а девочка, нарезавшая круги на плацу перед стойлом, бросила свой трехколёсный велосипед и с криками скрылась в доме. Что ж, теперь о его приезде будут знать все жители фермы. «Вот так радость», — хмыкнул Юнхо, въехав на плац и заглушив машину. Глупо было рассчитывать прибыть незамеченным; приковывать к себе чересчур много внимания сейчас хотелось меньше всего. Спустя пару минут на крыльце появилась Мэри и, замявшись на мгновенье, жестом позвала пойти за стойло. Юнхо не мог сказать наверняка, но она, кажется, была озадачена его приездом. Они стали реже встречаться хотя бы потому, что он перестал ходить в церковь, да и встречи всегда были короткими и немного напряжёнными. Мэри продолжала одарять его теплом и приязнью, но чувства эти казались лишь жалким отголоском того, что было раньше. Они оба изменились слишком сильно, и Юнхо наивно надеялся, что его решение сможет вернуть всё на круги своя, пусть и прекрасно понимал, что уже ничего не будет прежним. Что он не будет прежним. — Ты что-то хотел? — тихо спросила Мэри, но её голос, обычно действовавший на Юнхо успокаивающе, сейчас поверг в смятение. ​Он кивнул, набрал в лёгкие побольше воздуха и перехватил Мэри за запястье. Пальцы, нащупавшие бархат коробочки, вспотели; он всё никак не мог заставить себя сказать то, что должен был. — Ты… — Юнхо сжал коробочку в кулаке. Не «когда…», а «если ты вернёшься» — таковы ведь были слова Мэри? Вот и настало то самое пресловутое «если». Он сделал всё, что было в его силах, чтобы привести в чувство мать и самому встать на ноги, и теперь можно было подумать о следующем шаге — собственной семье. Юнхо не мог представить кого-то на месте Мэри, по крайней мере, гнал из головы любые другие мысли. — Ты помнишь наш разговор на кладбище? —​ наконец решился спросил он. Колючесть рукава была единственной вещью, помогавшей сохранить ясность ума. —​ Мы дали друг другу обещание. И сейчас… Он собирался вытянуть коробочку из кармана, но Мэри вздрогнула и вырвала ладонь, тут же спрятав её в рукаве, ​только Юнхо всё равно успел увидеть блеск скромного бриллианта на её безымянном пальце. Коробочка выпала из трясущихся рук и затерялась где-то в высокой траве. — Юнхо, я…​ —​ голос Мэри сорвался, и она попятилась назад, ​ желая нарастить дистанцию, ​ —​ я не могу… Джейкоб и я, мы… родители хотят, чтобы мы поженились. Кровь забила в ушах, и Юнхо едва мог слышать её. — Понимаю, — ответил он скорее машинально, пытаясь отогнать горькие мысли. Глупо было обвинять Мэри в предательстве; она никогда не поступила бы так по своей воле, но от этого осознания едва ли было легче. — Я хотела сказать тебе раньше, но… мне и правда жаль… — она не выдержала и сжала его руку, будто желая передать все свои чувства этим прикосновением. — Надеюсь, ты будешь счастливее, чем я, и встретишь человека, который будет по-настоящему любить тебя. Юнхо показалось, что кто-то взял его сердце и сжал в стальном захвате. То, что сейчас сказала Мэри, как же много это значило! Хотелось больно ударить себя и обозвать последними словами, но он лишь заключил её в объятья и дал волю слезам. Как же он всё-таки был слеп! Неужели и правда думал сделать предложение только потому, что это было своего рода долгом? И чем же тогда он отличался от себя прошлого, искавшего в союзе с Мэри способ заземлиться? Нет, он всё ещё любил её, но уже не романтической и даже не религиозной любовью. Его чувство было сродни семейной любви, в которой не было место порочной страсти и похоти. Испортить эту любовь браком было бы настоящим кощунством — Юнхо понял это лишь теперь, и не стеснялся признать собственную глупость и плакать. Только вот Мэри открыла ещё одну истину: ему так и не удалось забыть о Ёсане. Как бы он ни пытался предать забвению прошлое, всё было тщетно. Поначалу он не мог спать ночами, думая о Ёсане, а наутро просыпался — и вновь видел перед глазами его образ. Юнхо думал, что сойдёт с ума, но через какое-то время ему всё же удалось обуздать мысли и начать жить заново. Всё было бы хорошо, если бы не Мэри, что, сама того не подозревая, дала всем этим думам вырваться наружу, и Юнхо впервые за долгое время не спешил прогонять их, потому что вместе с этим она вселила в него надежду, смутную, едва уловимую, но всё же надежду. — Мне надо идти, — призналась Мэри, шмыгая носом и отстраняясь. Юнхо улыбнулся, чувствуя, как по телу разливается удивительное тепло, и махнул рукой на прощание. Улыбка не сошла с его лица, даже когда Мэри скрылась из виду. Не сошла она с лица и когда он бежал к пикапу, на ходу вытирая слёзы, и даже когда нёсся по просёлочной дороге в сторону шоссе. Он был окрылён и уверен в том, что там, в Мемфисе, его по-прежнему ждёт человек, которого он любил и которым был любим в ответ.

***

Дом Хонджуна — их дом — почти не изменился с тех пор, разве что в почтовом ящике накопилось газет, а нижняя ступенька начала нещадно скрипеть. Но что-то всё же было не так, Юнхо чувствовал это на подсознательном уровне. Чутьё его не обмануло: ключ больше не висел на гвоздике под крышей, на окнах, которые они когда-то давно избавили от досок, висели плотные шторы, и грязные кресла выглядели куда презентабельней. Все эти маленькие детали говорили о том, что жизнь здесь продолжалась, что Ёсан с Хонджуном не опустили руки и довели до конца начатое ещё втроём дело, и это… обнадёживало? Или, наоборот, пугало? Юнхо дернул за дверную ручку, и она, конечно, не поддалась. Тогда он постучал пару раз, надеясь, что кто-то из братьев будет дома, но изнутри не доносилось ни звука. Никого не было дома. Он вздохнул и устроился на ступеньках. Было гораздо удобнее вернуться в машину и подождать там, но он не хотел уходить далеко, будто боялся, что сейчас же налетит волшебное торнадо и унесёт дом, как в сказке про Дороти. Весь его оптимизм разбился вдребезги о суровую реальность. И с чего он вообще решил, что Ёсан, завидев его вновь, бросится к нему с распростёртыми объятиями? После всего, что между ними было, разве уход Юнхо, пусть и вынужденный, не был предательством — тем самым предательством, которого так боялся Ёсан? Они ведь дали друг другу всего одно обещание — не подвести и не оставить — и что в итоге сделал Юнхо? Втоптал любовь в грязь, зная, что его поступок может стоить Ёсану веры в человечество и, что ещё хуже, в самого себя. «Потому что если ты разобьешь мне сердце, значит, и терять в этом мире будет нечего», — эти слова отдавались в мозгу назойливым рефреном, и он ненавидел себя за то, что подвёл Ёсана к этой черте. Юнхо встрепенулся — в конце улицы загудел автомобиль, но свернул на перекрестке — устало потёр виски и достал из кармана джинсов пачку сигарет. Он пристрастился к табаку почти сразу по приезде в Гэллоуз, но курил вовсе не потому, что это помогало снять напряжение. Звучало по-детски глупо, но, всякий раз, доставая сигарету и закуривая, он пытался постичь философию Ёсана, его вечную тягу растворить в клубах дыма невзгоды. Юнхо как-то сравнил его с философствующей Гусеницей из всем известной сказки, только сам больше не хотел быть Алисой. Он возмужал и вырвался из плена неведения. Религия больше не была для него всем, скорее, помогала найти ответы на житейские вопросы, но Юнхо поклялся себе, что она не встанет на пути к тому, что действительно хочет его сердце. Он даже осмелился высказать эту мысль отцу Джону; тот с пониманием принял это признание, заверив, что каким бы ни было его решение, двери церкви всегда будут открыты. Неясно сколько Юнхо просидел там, поджав ноги и опустив голову на колени, но с каждой минутой становилось всё более тошно. Он, подобно собаке, реагировал на любое движение и шорох, но ни Ёсан, ни даже Хонджун на горизонте так и не показался. Юнхо начало овладевать гложущее отчаяние. В голове то и дело мелькала мысль, что братья съехали отсюда, не желая бередить прошлое, но он быстро отогнал её. Если это было так, ему никогда в жизни не найти Ёсана и не сказать то, что он должен был сказать ещё давно. Если это было так, каков вообще был смысл в его существовании? Когда неподалёку послышались шаги, Юнхо даже не думал поднимать голову, но тогда ветер подхватил едва уловимый шлейф знакомого парфюма. Он тут же вскочил на ноги, чтобы встретиться взглядом с Ёсаном. Чёрт побери, как же сильно Юнхо любил его! Как же сильно хотел броситься перед ним на колени и вымолить прощения, а потом прижать к себе и никогда не отпускать! — Что ты здесь делаешь? — спросил Ёсан, поправляя лямку рюкзака. Он сильно изменился с их последней встречи, и это выражалось не только в новой причёске и стиле одежды, но и в чём-то внутри него. Ёсан, кажется, наконец стал собой, навсегда избавился от Бланта — той вредоносной роли, которую вынужден был играть, — и Юнхо не мог налюбоваться на него. Хотелось рассказать всё как на духу про плачевное состояние матери, про откровенный разговор с Мэри, про свои собственные терзания, но он лишь улыбнулся как тогда, по дороге сюда, искренне и с надеждой. — Я кое-что вспомнил, — Юнхо сделал пару шагов навстречу Ёсану, чтобы поравняться с ним. — Я так ни разу не смог сказать это вслух… Я люблю тебя. Даже если ты больше нет. Слова дались ему с поразительной лёгкостью даже несмотря на то, что последняя фраза отдавала горечью. — Не смей говорить это. Не смей решать за меня. Когда его щёку обожгло ударом, Юнхо подумал было, что всё пропало, но спустя мгновение Ёсан сжимал в объятьях, зарываясь пальцами в волосы и опаляя шею дыханием. — Если бы ты только знал, как больно мне было тогда, — прошептал он, и Юнхо мог слышать боль, сокрытую в его голосе. — Я долго не хотел мириться с твоим уходом и пытался возненавидеть тебя, чтобы хоть немного облегчить свои страдания, только вот это был не выход. Потому что я продолжал любить тебя. — Прости, — Юнхо прикрыл глаза, пытаясь сдержать подступившие к горлу слёзы. — За всё прости. — Зачем ты приехал? Чтобы бередить наши раны? Ёсан был прав, и это его появление было сродни пытке. Они отлично знали, что были связаны обязательствами перед окружавшими их людьми, только вот за время жизни на ферме Юнхо понял самое главное: человек несвободен, только когда связан обязательствами перед самим собой. Ему ужасно хотелось доказать это Ёсану, потому он собрался с силами и ответил: — Я приехал предложить тебе кое-что. Ты хотел бы… поехать со мной? Я не могу обещать, что это будет легко, не могу обещать, что люди примут то, что нас связывает, но я могу пообещать, что буду рядом… Эта мысль осенила сразу после прощания с Мэри и была такой очевидной, что странно было, что она не пришла в голову раньше. Впрочем, у очевидности была и обратная сторона. Юнхо понимал, что ставить Ёсана перед таким выбором было не до конца справедливо, но для себя решил наверняка: он лучше останется один, чем ещё хоть раз пойдёт против своих чувств. Ему нужен либо Ёсан, либо никто, и он плевать хотел на слухи и криволки. Эта любовь научила его выбирать сердцем. — Ты согласен? Ёсан замер, и Юнхо не знал, что это значило. Пришлось отстраниться и взглянуть на него, чтобы тут же послать к чёрту предрассудки и затянуть в поцелуй. Он улыбался. Улыбался той самой улыбкой, которую Юнхо любил больше всего. Она была подобна солнцу, что сначала робко выглядывало из-за облаков, а потом, войдя в свои права, согревало светом и теплом весь мир. Сцеловывая её с губ, Юнхо не мог перестать думать: зачем вообще жить, если нельзя видеть эту улыбку каждый день?