God's Favorite Customer

Speak to me

Won't you speak, sweet angel?

Don't you remember me?

I was God's favorite customer

But now I'm in trouble

Юнхо смешался с гудящей толпой спешащих куда-то пешеходов, безмолвных и уставших. Светофор моргнул зелёным — и толпа выползла на переход, словно была единым целым, этакой многоножкой причудливой формы. Юнхо вперился взглядом в ноги идущего спереди клерка и шёл за ним след в след до тротуара. Там многоножка распалась на десятки самостоятельных частей, и он последовал своей дорогой в немом отчаянии, ни с кем не разделённым. Маршрут, которым Юнхо ходил всего единожды, оказался на удивление знакомым. Темнота подпольного помещения встретила его ни с чем не сравнимой дрожью. Он вдохнул свежий воздух как в последний раз и спустился вниз, в освещённой неоновыми огнями коридор. Ядовитые газы, пропитавшие воздух, отдавали могильным смрадом: это место не знало света дня и прохлады дождя так же, как отпетые покойники. Юнхо осторожно ступал по каменному полу, обходя блестевшие в неоне лужи и трещины, и слушал, как за приглушённой музыкой отдавались топот его ботинок и бряцание застёжек. Замерев у самого входа, он мазнул взглядом по бару и прикинул, чем бы прогнать из тела этот пробирающий до костей холодок, смыть с души тоску и внести в жизнь хоть частичку ясности. Мелькнувшая на секунду мысль испугала его: все эти мужчины, сидящие в баре, разве они не искали того же забвения, безнадёжно пытаясь найти причину задержаться здесь подольше? Никто никогда не пил от хорошей жизни, и Юнхо ненавидел, что стал одним из тех доходяг, что полагались на выпивку как на лёгкий способ облегчить сердце. Он взял пива и устроился в уголке за крошечным столиком. Пинта тёмного неприятно горчила. Юнхо пытался прогнать вкус, отвлёкшись на мир вокруг, но всячески избегал смотреть в окно, на людей, проходящих мимо и несущих на своих ботинках всю грязь мира. Он почувствовал её на языке вместе с горечью пива и поморщился от осознания своей ничтожности. Нужно было сделать выбор, нужно было положить конец одной из жизней, ибо они не могли сосуществовать. Его былая праведность не вязалась с нынешней свободой, устои прошлого шли вразрез с уроками настоящего — и хотелось кричать от отчаяния, потому что он не мог отпустить ни Мэри, ни Ёсана. Юнхо не знал, как это вообще было возможно, но не мог отрицать: он любил их обоих, пусть и совсем разной любовью. Мэри была для него светом, той высшей благостью, что теперь была недостижима. Юнхо стремился к ней, как грешник стремится к избавлению, но где-то глубоко в душе понимал, что никогда его​ не заслужит. В этом и заключалась главная дилемма: разве мог он взять на себя наглость быть рядом с ней, когда она заслуживала всё​ самое прекрасное в этом мире? Да что тут говорить, она сама была прекраснейшее в мире. Он ничего не мог предложить ей взамен, лишь бедную жизнь в захолустье, на видавшей лучшие дни ферме, в компании его, падшего человека. И пусть Мэри смиренно приняла бы эту участь и осталась бы с ним, ему не нужно было смирение и бессмысленные жертвы. Ему нужен был тот, кто будет дарить надежду и видеть в нём не отголоски позорного прошлого, а мечты о светлом будущем. Ему нужен был Ёсан. Как вода. Как воздух. Даже больше. Как-то, что озаряло душу светом, не непорочным и каким-то стерильным, ​ а живым, настоящим огнём, который согревал в холода, но мог и​ обжечь, покладистым, но неукротимым. Он любил Ёсана потому, что только с ним почувствовал себя человеком, а не заложником чьих-то ожиданий и разочарований. Прикончив остатки пива разом, Юнхо сделал шаг назад и чуть не оступился, недоумевая, что на самом деле было тому причиной — выпитое пиво или подступившие к глазам слёзы, затуманившие взгляд. Он провёл рукой по лицу, стирая солёную влагу, и растёр между пальцами оставшиеся на коже капли. — Ты бы поосторожнее, парень, —​ на столик опустился стакан с виски. Юнхо проморгался, пытаясь прояснить взгляд, и удивлённо уставился на мужчину, улыбавшегося по-отечески тёплой улыбкой. Он не сразу узнал в нём своего знакомца и тут же нахмурился, вспомнив, чего тогда стоил его пьяный совет. —​ Давненько тебя здесь не видел. Мужчина, похоже, даже не заметил перемену настроения и переключился на виски, так что Юнхо хотел смыться как можно​ скорее, но внезапная​ реплика​ пристолбила его к месту.​ — Не бывает плохих солдат. Бывают плохие генералы, —​ заметил мужчина, прокручивая в руке стакан. Он опёрся локтями на стол и чуть заметно качнулся в сторону. —​ Раз уж ты здесь, да ещё и в таком виде —​ значит грош цена моему совету.​ Юнхо сделал шаг вперёд, встав вплотную к столу и бросив на него непонимающий взгляд. Разумом он понимал, что вовсе не стоило развешивать уши, но душой​ ощущал какую-то странную симпатию к этому пропитому философствующему ветерану. Ведь он тоже приходил сюда не просто так.​ —​ Так может, совет смогу дать я, мистер…? —​ предложил Юнхо, впиваясь руками в углы столика. Это было всего лишь обманным манёвром, попыткой обвести самого себя вокруг пальца, но он чувствовал, что в разговоре с этим мужчиной может открыться истина.​ — Просто Джошуа, —​ тот спрятал улыбку за краем стакана. —​ Ну давай, парень, рассуди, есть ли в моей жизни толк. Юнхо кивнул, приглашая высказаться, и Джошуа тут же воспользовался этой возможностью:​ — Я прихожу сюда каждый день, но не потому, что хочу напиться, — начал он, устремив задумчивый взгляд куда-то вдаль. — Я прихожу с важной миссией —​ опровергнуть житейские максимы.​ Юнхо повёл бровью, не в силах скрыть скепсис, и Джошуа нахохлился. Как и всякий пьяница, чьё мнение решились оспорить, он был возмущён. — Что, не веришь? Хошь, докажу? Какая, по-твоему, самая гадкая из максим? Юнхо вздохнул, понимая, что тот только и ждал момента перевернуть разговор с ног на голову. Теперь оставалось лишь поддаться его игре. — Всё хорошее когда-нибудь кончается, —​ выдал Юнхо почти без промедления. Он ненавидел эту прописную истину сейчас, ибо она слишком уж точно отражала всю его теперешнюю жизнь.​ — И как, верна она или нет? — Верна, —​ пришлось с горечью признать. Он надеялся, что на этом глупые вопросы кончатся, но Джошуа, кажется, лишь начал: загадочно улыбнулся и произнёс: — Это смотря с какой стороны посмотреть.​ — А вы с какой смотрите? Джошуа, зацепившись за вопрос, навалился на стол и улыбнулся ещё​ шире. — С реалистической, — он возвёл палец к небу, будто готовился произнести безумно важную речь. — Вот погляди, бар закрывается в пять, а большой Бэн как раз открывает лавку, где делают вполне сносный грог. Получается, для старого пьяницы хорошее и не кончается, верно? — Выходит, что так, — Юнхо согласился скорее по инерции, чем по-настоящему вникая в суть, и Джошуа, кажется, считал это настроение. Он наклонился вперёд, будто пытаясь пробиться к самой душе, и кивнул: — И чем же ты хуже меня? Молодой, крепкий парень, у которого вся жизнь впереди. Что же такого непоправимого могло случиться в твоей жизни, коль скоро ты слушаешь меня, контуженного ветерана никому не нужной войны, и топишь горе в дрянном пиве? Его воодушевлённый голос совсем не вязался с помятым видом. То, как задорно он говорил, не могло не заразить Юнхо. — Много чего, — бросил тот, понимая, что глупо так оправдываться. ​ — И что из этого «много чего» ты не в силах сейчас изменить? Как же мучительно прав был этот пьяница! Юнхо до боли закусил губу, всё ещё хватаясь за слабость, как тонущий хватается за борт идущего ко дну баркаса. — Давай так, — Джошуа улыбнулся и похлопал по плечу, выражая поддержку. Юнхо не мог не почувствовать лёгкий тремор, овладевший его телом: то была ужасная цена, что ему пришлось заплатить на войне. — Бросай философствовать и сделай уже что-нибудь. Пошли к чёрту максимы —​ и верши свою судьбу сам. Ты меня понял? Юнхо кивнул, не до конца уверенный в ответе, но в этот раз Джошуа не стал налегать. Он отшатнулся и, отсалютовав стаканом, осушил его в один присест. На этом их разговору пришёл конец. Юнхо поднялся из-за стола, намереваясь наконец покинуть бар, как Джошуа добавил: — Спасибо. — За что? — обернувшись, поинтересовался Юнхо. — За то, что помог сокрушить ещё одну максиму.​

***

Трудно было сказать, что именно в этой беседе так зацепило, но теперь Юнхо чувствовал небольшое, но облегчение. Джошуа был прав: это​ всё ещё была его жизнь и он всё ещё был в праве творить её сам, только вот сделать выбор по-прежнему было сложно. Потому он и решил, что перво-наперво расскажет обо всём Ёсану, и, возможно, тот поможет ему рассудить. Только вот сказать было гораздо проще, чем сделать. Поднявшись на крыльцо коттеджа, который за эти пару недель успел стать для него вторым домом, он потянулся было к ручке, но так и не смог её дёрнуть. Наверное, он так бы и простоял на пороге, гипнотизируя дверь, если бы не шуршание листвы и чириканье. Юнхо поднял голову и какое-то время наблюдал за напряжённым «диалогом» воробьёв в жёлтой кроне, душа мысль, что пытается отсрочить встречу с Ёсаном. Дома было на удивление тихо. Лишь тиканье часов и едва различимое гудение холодильника нарушали тишину, и Юнхо на мгновенье испугался, не ушёл ли Ёсан куда-то, но наверху что-то ухнуло. Собрав остатки сил, он взобрался по лестнице и отворил дверь их спальни. — Смотри-ка, из этого может выйти толк, —​ воскликнул Ёсан, стоило Юнхо оказаться в комнате. Он не спешил отрываться от газеты, в которой то и дело что-то помечал, лишь подозвал к себе жестом и добавил: — Тут говорится, что в частный дом ищут истопника. Работёнка, конечно, не ахти, но если скидываться будут с каждой квартиры, то в конце концов навар будет приличным. Ты слушаешь? Он обернулся, и Юнхо хотелось больно ударить себя от одного лишь взгляда на медленно затухавший запал в его глазах. — Что случилось? ​ Не в силах сделать и пары шагов, Юнхо осел на пол у самой двери. Глупо было полагать, что он сможет держать лицо, да и любое притворство было бы подлостью. Ёсан заслужил знать. — Мой отец умер, и я… —​ всё, что он​ смог сказать сейчас. Оставалось лишь уповать на то, что Ёсан сможет прочитать остальное по глазам. И он прочитал. — Ты уезжаешь, —​ это был даже не вопрос. Это было утверждение, от которого на душе стало ещё горше. Конечно, Ёсан разгадал всё и даже больше. То, что никто из них не осмелился произнести вслух. «Ты уезжаешь, чтобы никогда не вернуться…» —​ эта горькая истина повисла в воздухе, делая его до того​ спёртым, что стало тяжело дышать. А может, всё дело было в Ёсане, вжавшемся в тело в до боли крепких объятиях. Это напомнило Юнхо об их первых объятиях пару месяцев назад, когда он попытался доказать Ёсану, что искренен, только вот теперь они будто поменялись ролями, и уже он ронял слёзы куда-то в изгиб шеи. — Я должен…​ —​ твердил Юнхо, не зная, как произнести самые отвратительные слова. —​ Мать… она совсем одна. Я не могу оставить её там. Прости. Он бы хотел провести вечность вот так, но они оба понимали, что это невозможно. Когда объятия наконец ослабли, Ёсан отстранился, усаживаясь в закрытую позу и делая вид, что причудливый узор паркета ему куда интереснее, чем Юнхо. Тот не посмел что-либо добавить. Встав на ноги, достал спортивную сумку из-под кровати. Они даже не успели толком разобрать вещи после того, как переехали сюда, и вот настало время вновь отправляться в путь, в этот раз в один конец. Юнхо заглянул внутрь, решив удостовериться, всё ли на месте, но это было лишь предлогом не смотреть на сжавшегося на полу Ёсана.​ Застегнув молнию и поудобнее перехватив лямки, он поднялся и, поравнявшись с дверью, обернулся. — Ненавижу прощаться! —​ крикнул Ёсан и ударил по полу, потом ещё и ещё, до разбитых в кровь костяшек. —​ Ненавижу! Ненавижу! Юнхо сжал кулаки, не замечая, как больно впивались в кожу ногти, да и разве что-то могло сравниться по боли с тем, что им приходилось пережить? Хотелось бросить всё, вновь прижаться к Ёсану и уже никогда не отпускать, но он призвал к воображению, представив образ матери, разбитой, отчаявшейся, одинокой, и только это помогло сдержаться. — Ненавижу, что так люблю тебя… —​ просипел Ёсан, царапая деревянный пол. Юнхо рванул из комнаты так, будто ещё мгновенье — и его засосёт обратно какой-то необъяснимой могущественной силой. Паркет надрывно заскрипел под ногами, будто дом плакал вместе с Ёсаном. Он и сам едва сдерживал слёзы, крепче перехватил ручки сумки и попытался убедить себя, что так нужно было. Свежий воздух, ударивший в лицо, не принёс облегчения, забрался под полы куртки, пробирая до дрожи, но Юнхо не замечал холода. Он как никогда понимал, что стоял на пороге новой старой жизни, где его ждали довлеющий квазиковчег и бутафорские виселицы, которыми местные власти пытались привлечь в их захолустье туристов.​ Юнхо услышал рёв мотора где-то вдалеке и глянул на часы.​ Время пришло. Он сбежал вниз по крыльцу и остановился, стоило старенькому седану прижаться к обочине. Мэри выскочила из машины​ на ходу.​ — Ты готов? —​ спросила она, бросая оценивающий взгляд на сумку.​ Юнхо только и смог, что кивнуть. Не успел он толком устроиться на заднем сиденье, как на него с едва скрываемой жалостью уставился смутно знакомый парень. — Помнишь Джейкоба —​ моего троюродного брата из Нашвилла? — спросила Мэри, желая заполнить неловкую паузу. — Он приезжал к нам пару лет назад…​ Юнхо бросил безэмоциональное «да» и отвернулся, дав понять, что не расположен к разговорам. Джейкоб пробурчал что-то вроде соболезнования, но он не слушал. Всё его внимание было приковано к окну на втором этаже. Он ждал увидеть в нём родное лицо, но мог видеть лишь танцующие на ветру занавески. Ёсан так и не показался, и это было знаком, что Юнхо потерял его навсегда.