За кровь и слезы

Май 1941 Юра глядит, как девчушка смеётся, заливается искренним смехом, фыркает, иногда хмуря брови, умиротворенно прикрывая неземные глаза. Как убирает с его волос залетевший тополиный пух, как проводит по щеке нежно, ласково, нелепо переводя всё в шутку. Его Аня всегда была особенной. Чаровала и Юра таял от улыбки, от блеска игривых глаз. Он старается взять чужие руки в свои, подарить выношенную годами любовь, согреть своим теплом в итак жаркий май. Но девушка не дается, играет, манит пальцем, вертя рыжими волосами в косах, позволяя легкому ветерку развивать летнее платьице, пробегая туфельками по низкой траве. Юра встаёт, так же смело и радостно шагает по весеней зелени, невольно улыбаясь. Аня прячется за деревьями, убегает, смеётся, осторожно проходя нежными ладонями по коре, ускальзая. Как бы Юра не ловил, она всегда выскальзывала, почти из самых рук, самодовольно разливая радушный смех по степям и горам, достовая до облаков, проходясь рябью по глади чистой воды. Устав, девушка небрежно падает на, наложенное ей же, сено у старого дуба. Не переставая улыбаться, наконец подзывает парня, приглашая присесть рядом. Юра подбегает, чуть ли не рухнув в чужие раскинутые руки, неловко извиняясь, слыша короткий выдох. — Я наконец-то поймал тебя, - говорит запыханно, укладывая голову на чужую грудь. — Анечка. — Ты уже сдался! Не поймал ты меня. - она возмущается и Юра представляет её слегка надутые губки, нахмуренные брови, но даже через темноту закрытых век точно чувствует по-детски добрый, по-настающему живой блеск девичьих глаз. — И вообще, - Юра почувствовал лёгкий ветерок, когда Аня непренужденно махнула рукой. — Мне кажется ты поддавался мне. Парень слышал, ощущал её сердце, каждый его ритмичный стук, каждый вздох, Анино дыхание проникало под кожу, а родной голосок тепло разливался по венам. Юра не мог бы рассказать девушке о том, как он бежит, выставляя руку, хватая воздух, когда перед глазами такая особенная, такая солнечная, почти его. Когда перед глазами такая исчезает. — Вовсе нет. - говорит тихо, без сил шевеля губами. — Юрка, - зовёт тихо, гладя по волосам, и кажется, момент, когда он правда поймал, когда упал в объятья, когда позволил остаться рядом. Когда его позвали. —А, Юрка, - снова ласково и бережно. И продолжает. —А ты знал, а я рассказывала? Я в конце мая в столицу еду. В Златоглавую Москву. —тДа? И на долго ты? - Юра осторожно перемещает руку на чужой локоть, позволяя себе осторожно поглажтвать девичью руку. —иНа долго. - выдыхает, молчит. Убирает ладонь от тёмных волос. —тНасовсем. Я от матери узнала недавно, что тётка в Москве у меня есть. - говорит медленно, терпеливо, с отвратительным скрипом рвёт Юрино сердце на лоскуты, словно ненужную ткань. — А ты помнишь... Я всегда, даже тебе говорила, я давно хотела в столице учиться. Я же знаю, я поступлю! - она приподнимается, и Юра наконец-то начинает шевелится, тоже приподнимаясь, руками опираясь о землю, глядя прямо в глаза девушке. — Поступлю же, Юрочка? Он приоткрывает рот и так же быстро смыкает, кивая. Потом ещё раз. И ещё. Сердце подскакивает в мозг. —тКонечно. Конечно, Ань. Ты поступишь. И я поступлю. Я тоже в Москву поеду. На авиационное. Или военно-морское. Нет, нет, на танковое командывание! Девушка приоткрыла рот, хлопая глазами. — На... военное? - Юра неуверенно, медленно кивает. — Это на фронт, да? Это ты так хочешь? Сам? - парень мнется, но после кивает. — Если ты за мной едешь - не едь! - она нахмурилась сильнее, прикрикнув, и Юра вскинул брови. — Не губись за меня. Своя голова на плечах должна быть! Чуть что - бросил всё, и сразу за мной. Не будь самодуром, Юра, прошу тебя! - парень уже хочет ответить, возмутиться, отстоять своё желание. Отстоять свою любовь, почти свою Аню. Правда, только он открывает рот, его перебивают. Уже без криков, а наоборот, спокойно, даже тихо. — А о матери ты подумал? О Катюше?.. — Аня, я, - он начинает твердо и уверенно, но останавливается, видя невозможное возмущение, такое отчаенное. Он прекрасно понимал: Аня боится. —Нет. Нет, я скажу. У мамы и Кати есть Серёжа. Он хозяйственный, ответственный, я знаю, что он горой за них, да и я то тоже. Я безмерно люблю свою семью, ты знаешь это, как никто другой. Но я росту, я хочу учиться, хочу работать, я хочу любить тебя, хочу для нас светлого будущего в столице, хочу, чтобы мы зажили по-настоящему, а не прятались по сельским закоулкам, дабы побыть рядом. Его уверенность, стойкость блестит в глазах, и Аня удивлённо приоткрывает рот, вздергивает брови и молчит, не в силах что-то сказать. Юра мог говорить, кричать и петь: необъятно, на всю страну. О своей любви, о Ане, а та могла лишь смеяться, бегать и играть. Она не чувствовала ответственности рядом ним, приглаживая лежащую на собственной груди голову, она могла забыть об учёбе, пока Юра бесстыдно готов был давать понять каждому советскому гражданину о собственной необъятной любви. Но сейчас всё по-другому. По-взрослому, серьёзно. Аня понимала, и прекрасно, без сомнений, что каждое решение, слово, сказанное сейчас, будут влиять на собственное скорое будущее. Тянуть за собой простого Юрку она не хотела. В суету столицы, в чужой далёкий город, такой нереальный, такой великий. Такой тяжёлый и печальный, такой могучий и отважный, но такой отчаянный, что мог запросто затянуть в водоворот людей и громоздных зданий. В Москве всё сложнее. В Москве всё строже. — Ты хочешь? — Что, Юра? Что? - она едва шевелила губами, борясь с желанием аккуратно опустить ладонь на чужую щеку. — Светлое будущее. - Юра сбавил напор, говорил нежнее, легче, сам не в восторге от напряжённости девечьего взгляда. — Со мной. — Нам нельзя. - она шепчет, устало, трепетно, всё же взяв чужое лицо в свои руки. Аня прикрывает глаза, качая головой. — Никак нельзя. - она поджимает губы, сжимает зубы, сильнее качая головой. — Ты знал. И всё равно решил так себя вести. Ты, дуралей, ещё и влюбился! И меня втянул, и ещё говоришь об этом так спокойно! — Втянул? —и Ты думаешь я не мучаюсь? Люблю я тебя, проклятого, как дура! А тебе всё весело, всё так просто! - она старалась изо всех сил не отвести взгляд, с дрожью прикрикивая. —Пойми меня, Юра... Папа... Он будет против. — Хочешь, - Юра льнёт ближе, так, что они чуть ли не соприкасаются кончиками носа, хочет целовать её прекрасные скулы, губы, глаза, но понимает. Сейчас не время. — Он не узнает. Аня смотрит нежно, отчаянно, гладит большим пальцем чужую скулу. Неожиданно поджимает губы, сужая глаза. Юра прикрывает веки, и как кот, трется о ладонь, словно может найти в ней спасение: он понимает без слов. — Юрочка, - тихо, резко, на выдохе, будто последний вздох, последняя мысль перед смертельным ранением, слова прорезаются в сердце. Аня резко прижимает парня к себе, удерживая тёмную макушку у самого сердца, вдыхая аромат чёрных волос. Она чуть ли не жмётся калачиком, поджимает ноги, не в силах отпустить. — Прости. Прости, я совершенно не знаю, что нам делать. Юра не готов открывать глаза. Не готов переставать чувствовать отчаянную любовь и хватку нежных рук. Он не хочет открывать глаза, смотреть на далёкие колосья, поля, маленькие домики. Совершенно не желает на них глядеть. Юра молод. Юра совсем не знает страха. Юра не готов менять Аню на колосья и поля. Не готов смотреть. Он совсем юн и не знает о том, как под солдатскими сапогами содрогается земля, как под выстрелами плачут степи и как отчаянно горят колосья и маленькие домики. Не чувствует запах гари, не ощущает на юношеских руках пепел товарищей. Заложников обстоятельств. Он не слышит криков и плача. Немецкой ругани и грохот опадающих тел. Юра молод и совсем не знает, как людей воспитывает война.

***

Теплый ветер задувал под лёгкую рубашку, и Юре казалось, что через кожу сердце чувствовало колкие порывы. Оперевшись о забор, парень скрестил руки, поднимая взгляд в небо. Какими бы пасмурными не были эти летние деньки июня, этой ночью Юра улыбнулся, слабо, устало, глядя на яркие звезды на, неожиданно чистом, небе. Шея всё ещё чувствовала тепло нежных рук, а плечо соленую влагу. Как далеко бы они не были, сколько бы километров дорог и степей не разлучали их, Юра чувствовал тяготь девичьего сердца. Может, Юра приедет. Может, поступит. Может, придёт, заявится на чужой порог. Но будет ли Аня ему рада? Если бы парень курил, потушил бы сигарету о деревянный забор, но тот только оборачивается, и видя в окнах горящий свет, тёмную тень маленькой девчушки, идёт в сторону дома, уже не смотря на небо, на сияющие звезды, а глядит под ноги, на рыхлую, слегка прогинающуюся почву. Лунный свет заливает маленькую комнату, пока Юра лежит на боку, чувствуя как пружины упираются в ребро, но пошевелиться не смеет. Тишина в комнате давит, и Юра будто чувствует, как она тихо пускает трещину, когда за тонкой стенкой слышатся голоса. — ... Спит плохо, - чуть громче шепота произносит девочка, и он узнает родной голос маленькой Катюши. — И работает ужасно. Совсем растерянный. — Хватит себе голову ерундой забивать, дуреха. - слышит раздражённое, уставшее шипение Серёжи, а после и скрип кровати, понимая, что брат отвернулся к стене, не желая разговаривать. — Сам дуреха! - Юра знает, что Катя наверняка сейчас фыркает, карикатурно складывая руки на груди. — Я волнуюсь, а ты..! — А я что, не волнуюсь по-твоему? - Юра прикрывает глаза, наконец-то понимая, как устал. — Оставь его. И не лезь! - чуть громче, почти прикрикивая. Но потом говорит тише, так, чтобы тревожная мамуля не услышала. — Отворачивайся к стенке и закрывай глаза. Спи. — Ты мне расскажешь что-нибудь, Серёжка? Юра чувствует улыбку младшей сестры и сам невольно улыбается, слыша голос брата. — Расскажу. - на пару секунд за стенкой тишина, но голос мальчика снова раздаётся, заставляя выдохнуть. — А завтра, так уж и быть, к дяде Грише пойдём, радио послушаем. Хочешь? У Юры, кажется, было всё, в чём он нуждался, а главное, у него было то, что заставляло его вставать по утрам. И это «то» лежало за тонкой стенкой, укутываясь в хлопчатые одеяла. Но всё же, как бы он не старался себя убеждать, что всё ради чего он жил было у сердца, понимал, что само сердце было в Московской квартире, наверняка в шкатулке, подаренной столичной тёткой. Мало спал и ел, мама ругалась — сил по хозяйству помогать не было, но и спать отчего-то не получалось. Но не сегодня. Сегодняшняя ночь была особенной. Другой. Звёздной. Хотелось и есть, и спать, и помогать таскать ведра. И радио слушать. Юра улыбался. Смыкая глаза, он представлял до смеха невозможную картину. Красивую Анечку, нарядную, вновь неземную. Стоит ровно, как по струнке. Улыбка широченная, а глаза, глаза как горят! Она осторожно протягивает шкатулочку, и смотрит — нежно, бережно. И Юра, кажется, берет. Открывает и невольно замирает, глядя на бьющееся на, лакированном голубеньком дне, собственное сердце. Опускает глаза ниже, трясущимися руками поднимается от живота до груди и замирает. Во что он одет? Замирает вновь. Анечка молчит, как зачарованная смотрит на черную зияющую в груди дыру. Кажется, ещё немного и она затянет в себя всю страну, весь мир. Юра поднимает голову, не замечает крыши и глядит в пасмурное небо. Пахло бедой. Парень слышит чарующую, прекрасную музыку. Прикрывает глаза, словно чувствуя каждый сантиметр поставленной пластинки. Звуки будто слились, мелодия была больше похожа на неумелый оркестр. Юра чувствовал, как оказался на полу. Услышал грохот, Анин нежный смех, её ласковые руки, поглаживающие волосы, перебои радио и отвратительный писк в ушах.

«... наши границы...

подвергли...

наши города!..

дело правое!..

будет за...»

Юра чувствовал как его трясли, звали. Не мог открыть глаз, но подскочил, когда уши прорезал вой, когда в живот, сжимая одеяло впилась голова, всхлипывая. Перед глазами ещё слегка плыло, и парень старался привести себя в чувства, бегая глазами по комнате. Наткнувшись на часы, подмечает время и опускает взгляд, наконец-то глядя на черную макушку.

12:20

— Катя, Катюш, - подскакивает, зовёт обеспокоенно, стараясь поднять сестру на ноги. Младшая поднимает на брата глаза и тот замирает. Полные слез, солёных, отчаянных, красные глаза бегали по чужому лицу, стараясь за что-то зацепиться, не видя, ровным счётом, ничего. Юра всматривается в эту глубину, копаясь в них, но на руках остаётся только невообразимый страх, невозможная боль и безысходность. Кажется, Юру словно распяли, а главный гвоздь, самый острый, массивный, мокрый, утопленный в горячих слезах собственной сестры, вонзили в самое ноющее сердце. — Катенька... — Юра! - кричит, хрипит так, что Татищев не узнает голос маленькой девочки. Она рыдает навзрыд, срывает голос, хватается за брата, ногтями впиваясь в кожу. Лезет на руки, сама карабкаясь, забираясь, словно хочет спрятаться в нём самом. — Юра! Юра, Война! - снова крики, снова хрип, снова боль прорезает её горло и она давится, чуть не захлёбываясь, не успевая дышать. — Война!.. Война началась! - утыкается в шею, сжимает, не готовая отпускать, терять, отдавать.

«Сегодня, в 4 часа утра без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города..! Красная армия, весь наш народ вновь поведут победоносную Отечественную войну за Родину, за честь, за свободу… Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!»

Юра готов рвать и метать за Родину, за покой, свободу и чистое небо над головой. Катя слишком мала, она боится похоронок, боится жить, боится смотреть брату в глаза и видеть в них уверенность и злость. Но она встанет на ноги. Мама, родная и хрупкая, теперь невообразимо стойкая и отважная, отправиться на завод, трудится не покладая рук, во имя и для Красной армии. Малые Серёжа и Катюша проводят брата на фронт. Малые Серёжа и Катюша пойдут в партизаны. Через время, а сейчас Юра не верит, что держит в руках письмо. Письмо от своей Анюты.

***

«Юрка, я знаю, что ты уже знаешь. Все знают. Все понимают, даже дети. Мы сидели с тёткой на кухне, как ни в чем не бывало, но вдруг позвонил папа и говорит: «Девушки, включите радио, сейчас будет говорить Молотов. Кажется, о войне с немцами». Мы включили радио и услышали речь Молотова о том, что немцы напали на Советский Союз. Когда она закончилась, тётя заплакала. Горько, испуганно. Я не плакала. Мне просто стало страшно. Но я отчётливо понимала. Я сразу подумала о том, что папа пойдёт на фронт добровольцем. И Сава тоже. И ты, год припишешь, я знаю. Все пойдут. Я не плакала, я думала. Что же будет дальше и куда идти? Что делать? Я пошла добровольно на фронт. Признаюсь, страшно. Очень. Даже, когда ничего не происходит — всё равно страшно. Я шла по улицам Москвы, по бульварам и переулкам, и не могла избавиться от тревоги, от вопиющего страха. И после этого солнце зашло за тучи и мне стало казаться, что за каждым кустом сидит немец. Едва ли не первый раз в жизни я испытала страх. Буквальный страх за свою жизнь. Но это ничего. Многие боятся. Все. трашен не фронт, а то, что будет, если мы ничего не сделаем, да, Юрочка? Не знаю, что будет с тобой, что будет со мной, но я почему-то уверена, что мы свидимся. Я верю в страну, в армию, и главное, в нас с тобой.»

***

Юра долго, тяжко и гибельно думал о доме, об Ане, о семье, несомненно, он скучал. Под свистящими пулями, взрывами, брызгами, криками и руганью, Юра бился, стремился выживать, несмотря на кровь в собственных глазах. Бился, не зная, жива ли его Аня, его любовь, не зная где она. Насколько сильно Татищев поверил в судьбу, в победу и мирное небо, когда через года, повстречал в отряде свою Аню. Неизменную, такую же нежную, но такую сильную, отчаянно бившуюся до конца. Прильнул лбом к чужому, прикрыл глаза, чувствуя, что девушка делает то же самое, по-родному держа мужское лицо в ладонях. — Мне чуть башку несколько дней назад не снесли. - шепчет, вмиг осознавая всё, что с ним происходило и происходит. Поджал губы. Не плачь. Не сейчас. — Это чувствуется. - она тихо старается смеяться, но немного закашливается, словно проглатывая не откашливаемый комок. —иЯ здесь временно... Помнишь? Не привыкай. Не расслабляйся. Это не было заботой или наставлением. Это было приказом. Произнесенным стальным голосом, и Юра теперь понимает, как выковывает война, сжимая чужие руки. — Всё равно. - выдыхает, и быстро, коротко, прислоняется к чужим губам, оставляя едва заметное прикосновение. Это не было поцелуем, скорее, напоминанием. О всех годах, о всех людях, о всем том, за то они борются, о том, что у них отобрала война, придя нагло и бессовестно, ведь по другому и не бывает. — Аня. Анют. Я вернусь. - не обещает. Убеждает. — И ты вернёшься. Все вернутся. - бормочет устало, но так искренне, что Камская неуверенно кивает. — Конечно, Юрочка... - поднимает голову, смотрит в глаза. Юра и не ожидал увидеть родных бликов, он всё понимал. Война забирает слишком многое. — Ты станешь полным самодуром, если оставишь меня и Родину в одиночестве. Юра кивает и хмыкает, снова кивая. —Я буду биться, зная, что ты меня ждёшь. И примешь меня. С любовью, да? — Конечно, дурак. — Ты будешь ждать меня, а я... Я буду рвать до победы, чтобы вернуться к тебе. — Рви не за меня, не за себя, - она уверенно улыбается, но тут же становится строже, серьёзнее. — Рви за всё то, что у тебя отняли. За всё то, что ты потерял. Что потеряли другие. Бейся за то, что ты обретёшь, когда мы победим. За то, что обретут другие.

***

В холодной землянке тишину нарушает только скрип ручки о бумагу и тление тонкой свечки. Аня свернулась калачиком на постели, и Юра старался не оборачиваться. «Снова пишу, но не просто так. Я будто чувствую. Сейчас, что сейчас нужно биться сильнее, яростнее, в действительности до последнего. Я чувствую, что победа вот-вот, прямо у нас под носом. Но всё равно. Тревожно мне. Странное чувство. Не могу написать, но и не написать не могу. Когда пишешь, от привычки, что ли, на душе спокойнее. А как лягу, — так заноет-заноет сердце, и все думаешь о детях. О своих. О чужих. О всех. Куда их девать? Где их сберечь от бомб, и вообще?» Юра дернулся и подскочил, когда на улице неожиданно что-то прогремело. Он уже подорвался, собирался выбегать, как дверь в землянку резко, прямо перед носом распахнулась. На пороге солдат — весь красный, почти плачет, не мог на месте стоять. Отдышаться пытается, глаза распахнул и стоит, смотрит, — ждёт момента, чтобы наконец-то сказать. В землянку заваливается ещё один, с красными глазами, взъерошенный. Аня подскочила с постели, подходя ближе к Юре, встревоженно глядя на товарищей. — Победили! Победили! - рвал глотку, кричал изо всех сил, не обращая внимания на горючие слезы. — Война..! Война закончилась!