мы все падшие
7 мая 2023 г., 14:09
Первое, что чувствует Федя, — ебаную боль в голове; она пульсирует в висках и заставляет недовольно мычать, потому что, кажется, он впервые нажрался так сильно, что не помнил ничего, что было вчера вечером. Да, он помнил, что они пили втроём: Федя, его бывшая и Андрей… Страшно было представить, чем закончился этот вечер: Ада была такой же конченной, как и Андрей. Может, поэтому и бывшая. Может, поэтому они и встречались, блять.
Второе, что чувствует Федя, — ебаную отвратительную вонь; она разносится по комнате, но это не такой запах, когда кто-то бухой сблевал в мусорку или на пол, нет, это… другое.
Федя переворачивается так, чтобы накрыться пледом, потому что солнечный свет режет глаза, как бы сильно Федя ни закрывал их.
Засыпает — ну и чудо.
***
Просыпается снова — ближе к вечеру. Уже и не помнит особо, как проснулся в первый раз, наверное, так бы и не вспомнил, но резкий запах заставил скривиться в осознании, что это ему не приснилось. Федя чувствует желчь во рту и пропотевшую грязную футболку на теле, так что ему хочется уже поскорее встать и смыть с себя прошлый вечер; он даёт себе пару минут под пледом, а потом всё-таки пытается вылезти из кровати. Сначала ничего такого, ага? Откидывает провонявшее одеяло, пододвигается к краю с раскалывающейся головой, но потом что-то ему нашёптывает в ухо, будто этот отвратительный запах, который определённо не мог быть ни сном, ни нежным ароматом рвоты, точно где-то в этой комнате. И, блять, теперь вот нежный аромат рвоты примешивается к трупной вони: ой, хаха, спойлер? Федя сначала не верит своим глазам. Потом к горлу подкатывает тошнота, так что он со спокойной душой сблёвывает всё, что рвётся, потому что думает, что это очередной алкогольный кошмар. Это Ада. Она валяется (блятьблятьблять; как кукла — потому что куклы не могут лежать, как люди, а люди не могут валяться, как куклы) между изножьем кровати и тумбочкой, на которой стоял старый телек; пыльный ковёр впитал в себя кровь — Ада была в неестественном положении, будто кто-то вывернул ей голову, переломав руки и ноги, но хуже всего выглядел череп, вид на который так хорошо открывался Феде. Уже и мухи налетели. Он снова отшатывается и блюёт — уже не на ноги Ады, а ближе к двери. Да. Да, череп. Проломлен где-то повыше уха. Волосы слиплись и прикрывали какую-то часть, но Федя всё равно видел, нет, чувствовал, как внутри растекается что-то мягкое, там, под раскрошенной костью. — О, ты проснулся, — голос Андрея должен был стать тем, что разбудило бы Федю. Он переводит взгляд на Андрея — Андрюшу — и видит уставшие глаза, чуть опухшее после водки лицо, небрежную щетину и почти полностью выцветшие розовые волосы. Это — нормально. Это Андрей. Стоит в дверном проходе. Бросает короткий взгляд на мерзкую влагу рядом, но особо не придаёт этому значения, будто так и должно быть, так что на секунду Федя даже радуется: ох, так это просто глюки, нет никакой Ады, блевоты и… Запах. Нет. Всё ещё есть. — Да уж, — просто говорит Андрей, — неприятная ситуация. Федя в ахуе. Федя в ужасе. Федя, блять, в истерике. — Неприятная ситуация? — со смешком выдавливает он. — Да тут, сука, труп! — Не кричи так, стены-то, — Андрей стучит костяшками по косяку двери, — картонные. — Какая разница, блять, Андрей, сука. Федя чувствует, как его тело подрагивает, но не от холода, потому окна в комнате заперты (так вот почему запах такой сильный); Федя бросается к кровати, где под подушкой валялся телефон, и с надеждой хватает его, хотя и сам пока не понял, что за мысль у него мелькнула — он слишком в бреду прямо сейчас, чтобы успевать анализировать всё происходящее. — Надо… — что же он?.. А. Да. Точно. Логично. Просто. Да. — Скорую. Голос дрожит сильнее рук. Отсюда видно только бледные ноги. Можно даже представить, что Ада просто очень неудачно уснула прямо на полу, а Федя после такой ужасной пьянки немного накосячил, но это можно отмыть, да, так всё и было, да и вообще, чего это он… Не может же такого быть, чтобы… — Ну и чё твоя скорая сделает? — спрашивает Андрей. — Мёртвые — они и… И со скорой мёртвые. — А вдруг… — Федь, — Андрей вдруг делает пару шагов к нему: комнатка совсем тесная, поэтому они теперь стоят рядом, и телефон валится из ослабевших рук Феди. Андрей нежно кладёт ладонь на щёку Фёдора. Даже как-то забывается, что… А что? Ну да. Ничего же нет. — Нам это не нужно, понимаешь? Это просто… случайность. Вы поссорились. Ты первый раз принял, поэтому была такая реакция. Это… это бывает. Я не хочу, чтобы из-за малейшей ошибки твоя жизнь… Малейшей? А что насчёт мелкой сестры Ады, которая теперь останется только с мамкой? А что насчёт мамки Ады, которая работает день и ночь, а в выходные прожигает себе печень спиртом? Разве это — малейшая ошибка? Да, Ада конченная… то есть, хах, была конченной. Блять. Блять. Да, она была не очень приятной, но Федя-то знал, что она умела быть нежной и ласковой, что все эти выебоны — только игра на публику, способ защититься от всего мира. Это — малейшая ошибка? Человек. Чело… — Я что? Принял? Первый раз? — Ты не помнишь? — сглотнул Андрей и даже на секунду перестал гладить пальцем кожу на щеке. — Блять. Ну конечно, это же… Слушай, если ты не помнишь, то просто. Лучше и не думать об этом, ладно? Бытовые ссоры заканчиваются печально, а тут ещё и… Да уж. Неприятная ситуация. — Тогда полицию надо, если скорая уже не поможет, — пытается зачем-то Федя. Ему не хочется в тюрьму. Но после всего сделанного, наверное, только там ему и место. — Федь, ну зачем тебе это? Это просто шлюха, которую никто даже искать не будет, а если ты сдашься сам, то на тебя ещё кучу других дел повесят. Просто шлюха. Федя с самого начала знал, чем зарабатывает на жизнь Ада. Андрей тоже сразу догадался — не до конца понятно как. Да и вчера… Они ведь, ну, планировали выпить вдвоём в квартире Андрея, но совершенно случайно увидели сидевшую на бордюре зарёванную Аду — она всегда была такой после… смен. Воспоминания мутные, но, кажется, Андрей тогда присел рядом с ней, нежно приголубил, прямо как старший брат, и Федя тогда увидел в нём что-то живое и настоящее. Андрей накинул свою куртку на Аду и предложил ей пойти с ними. Она пошла. Пиздец. Федя отшатывается от Андрея и падает на кровать. Садится. Думает. Да, когда они встречались, они часто ссорились. Это в порядке вещей — как и ссоры с Андреем, но что такого могло произойти в ту ночь? Ведь Федя всегда был по-особенному заботливым, когда видел, как переёбывает Аду, он не мог просто… Да даже физически. Ебаные наркотики. Ебаная водка. Федя утыкается лицом в ладони и говорит совсем тихо: — Ада, блять, мертва. Я, блять, убил человека. Кровать чуть скрипит — Андрей сел рядом. — Нет, — убеждает он Федю и осторожно гладит по плечу, — убил — это когда намеренно. А тут… Случайность, хорошо? К тому же, ну, алкоголь… — В суде это принимается за отягчающее, — мычит Федя. Впервые чувствует, как слёзы пачкают лицо. Дурной сон, очень дурной сон. — У нас действует презумпция невиновности. А без тела доказать, что ты… — Тела, блять? — смеётся Федя, поднимая взгляд на Андрея. Почему-то руку его скидывать не хочется. Наоборот: Федя бы сейчас с радостью просто обнял его, разложился бы с ним по постели, утыкаясь в шею, потому что тогда он бы перестал ощущать этот запах. — Это не просто тело, Андрей. Это человек. Это Ада. — Ты знаешь, что в тюрьме делают с такими, как мы, — тихо говорит Андрей, — тебе это… не надо. Федя беспомощно падает головой на плечо Андрея и вдруг понимает, как сильно ему хочется смеяться. Он не сопротивляется — смеётся громко, истерично, сорванно; жизнь такая, блять, странная: они с Андреем сидят в его квартире, пока в паре метров разлагается то, что когда-то было девушкой Феди. Такого, блять, не бывает в жизни, только не в обычной, скучной, повседневной жизни Феди. И тем не менее — запах всё ещё тут. Как и тепло Андрея. Что-то странное заставляет Федю толкнуть Андрея на кровать, чтобы нависнуть над ним; всё ещё чувствуется запах, но — вот Федя целует Андрея, и все проблемы исчезают. Он так давно хотел этого, сука, как же давно он хотел обкусывать эти губы; ещё дольше он представлял, как трахает Андрея где-то у стены или на столе, может, даже нежно — в кровати. И теперь они в кровати. Сердце бьётся. Раз, раз… Не бьётся. Опять срывается. Федя отстраняется; только сейчас понимает, что Андрей ему отвечал. Снова вырывается истерический смешок: блять, они столько напивались вместе, столько пялились друг на друга, столько ругались после того, как Федя начал встречаться с Адой, — а достаточно было просто, сука, убить кого-то. Федя вспоминает, как его дважды вырвало, и испуганно поднимается. — Блять, прости, — спешно извиняется и поднимается с кровати, — да, да. Да. Т-ты прав. Надо просто… отмыть всё. Избавиться. — Да, Федь, — почти мурчаще отвечает Андрей, не пытаясь подняться с кровати, пока Федя в панике срывается в ванную, чтобы умыться, отмыться. Пиздец. Пока кипяток смывает с тела страх и нервы, Федя понимает, что снова ревёт — уже сильнее, по-настоящему.***
Выходит из душа спустя два часа — сам не замечает, как долго там торчит; за это время кожа успела раскраснеться и начала болеть, но так правильно, так и надо — отрезвляет пиздец. Старые шмотки натягивать не хочется: ебаное напоминание, ебаное напоминание — на них кровь. Федя сдерживается, хотя ему ахуеть как хочется сблевать ещё раз, потому что он убил человека, убилубилубил. Аду. Красивую. Блять. Федя усаживается на холодный кафель голым и уязвимым, потому что ему уже похуй, ему никак — если забыть о бесконечном чувстве вины и дереала. Всё ещё хочется верить в то, что это дурной сон, но сны не могут длиться так долго, сны не могут быть такими реалистичными, сны не… Не сон. Да. Тук. Тук. Осторожно. Ада стучится быстро и… Стучалась. — Федь? — звучит голос Андрея; почти приводит в себя, и Федя даже поднимается с пола, но ему всё ещё не хочется одеваться в это. — Всё нормально? — Принесёшь мне другие шмотки, пожалуйста? — просит безразличным голосом. — Конечно.***
I. Андрей сегодня по-странному весёлый: вешается на Федю, кривляется, но не выглядит вмазанным, так что Федя даже забивает на его странности, радуясь такому событию — ого, Андрей Игоревич наконец-то не стал юзать для того, чтобы почувствовать тягу к жизни. А ведь это праздник вообще-то — Федю приняли на работу, да ещё и звукарём. Да, в какую-то хуёвенькую студию, но ведь надо с чего-то начинать? Своего-то нет ничего почти, а тут такая удача. Может, поэтому Андрей такой радостный — всегда разделяет любые эмоции Феди. Это у них что-то на ментальном уровне. С детства ведь знакомы, ещё и так тесно. Странно было бы не привязаться, да? Нет уж. У Феди со двора дохуя друзей, а прилип почему-то именно к Андрею. Почему-то. Вот так. Заходят в пятёрку за всего одной бутылкой — на двоих. Это ведь ничего, ага? Смеются. Андрей ведёт дворами. И тут вдруг видят Адочку: вечер догорал, так что у неё были первые клиенты. Ревёт сидит, скуривает сигарету, и Андрей кидает на Федю неожиданно печальный взгляд, хотя раньше считал Аду чуть ли не… Ад — Ада, ну да, так он шутил. — Надо помочь, — говорит он. У Феди смешанные эмоции: с одной стороны сидит Ада, грустная, разбитая, переёбанная, а с другой — стоит Андрей, сочувствующий, живой, красивый. — Да. Надо. Андрей пошёл даже быстрее Феди; куртку свою накинул. — Что-то случилось? — тихонько спрашивает он, и Ада в отчаянии падает ему в объятия, хотя они оба друг друга не любили. — Не самый удачный клиент. Андрей гладит её по плечу, по волосам, там, где совсем невинно, но нежно, и Федя смотрит на это с неверием. — Хочешь с нами пойти? Отмоешься, вместе немного выпьем. Отдохнёшь. Думаю, сегодня ты уже достаточно поработала. Ада поднимает лицо и хлопает ресничками. Тушь вся растеклась, но так почему-то было даже красивее. — Да. Спасибо большое, Андрей. Тревожное чувство появляется уже тогда. Федя игнорирует.***
— Есть не хочешь? — спокойно спрашивает Андрей, когда Федя нормально выбирается из душа с полотенцем на шее. Андрей на кухне умудрился даже сделать что-то вроде нормального завтрака, наверное, аромат чуть подгоревших гренок понравился бы Феде в любой другой ситуации, но сейчас его тошнит только сильнее. Пытается абстрагироваться от всего, что случилось, но не выходит: сука, Андрей со своим есть… — Есть? — смеётся Федя. Снова на грани истерики. — Да иди ты нахуй со своим есть, блять. Просто пиздец. Я, блять, убил человека, а ты мне есть предлагаешь. Что ещё? Может потрахаемся прямо в той ебаной комнате? Андрей вздыхает и отключает плиту. Ну что же, блять, за хозяюшка, а? — О, нет, есть идея получше! — зло и с сарказмом вдруг говорит Федя. — Давай мозги её зажарим. Как там эти… Зверев и… — Федь. Тебе надо успокоиться и прийти в себя… — Знаешь, кому бы ещё не помешало прийти в себя? Аде, блять! Только она уже не!.. Андрей в несколько шагов оказывается рядом и закрывает рот Феди своей ладонью; пахнет жареным и тёплым, но теперь это не вызывает тошноту. Андрей смотрит глаза в глаза, серьёзно и по-взрослому, как делал в самые хуёвые моменты, когда пытался показать, что где-то глубоко в душе он умеет быть осознанным, и это каждый раз работало. Работает и сейчас. Федя выдыхает и сам отнимает руку от губ. Приближается — целует, по-злому, совсем грубо; оттесняет к подоконнику. Кусает губы. Андрей забирается пальцами в волосы Феди и стонет так громко, будто не он пару часов назад жаловался на картонные стены. Ну и похуй. Пускай все слышат, как Андрей умеет любить. Федя вцепляется зубами в шею, кусает кожу в кровь, пока Андрей мычит, бродит руками по спине и толкается своим стояком в стояк Феди. Хочется прямо сейчас — и поебать абсолютно, что без смазки и презиков, что порвёт Андрея и что самому будет ахуеть как больно, хочется выместить всю эту злость, но Федя отстраняется от покрасневшей и влажной кожи, пока не сделал всё только хуже. Теперь хуже делает Андрей: падает на колени и стягивает собственные пижамные штаны, которые одолжил… Лучше не думать. Лучше покрепче вцепиться в прожженные краской волосы и толкаться грубо — чтобы до выступающих на глазах слёз и севшего голоса. Андрей позволяет. Даёт себя выебать прямо в душу. Кончает с трудом и тоже падает на пол к Андрею, чтобы заметить, что и у него особо не стоит, хотя до этого член явно был твёрдым. — Пиздец, — говорит Федя. — Пиздец, — отзывается Андрей хриплым голосом. Появляется странное удовлетворение. Федя снова смеётся: они ебались, пока через пару стен… Ха-ха, блять. — Фёдор, — серьёзно прерывает Андрей, — я понимаю, что тебе хуёво. Но надо поесть, чтобы были силы. Нам надо… избавиться. Потом уже будем в истерике валяться, ладно? Ладно? Федя ухмыляется и чувствует, как по левой щеке одиноко скатывается слеза. — Да. Ладно.***
Что же было дальше? Совсем не помнит.***
Федя отрубается в гостиной на диване сразу после полторы несчастных гренок, пытаясь не думать ни о чём, потому что любые мысли о чём обязательно ведут, блять, к… Ну вот — да. Просыпается и сразу мычит. Сука. Может, всё-таки полицию? Да, с судом и расследованием будет долго, но ведь это гораздо проще, чем жить в паранойе? Вспоминает Андрея. Не хочет его сюда вмешивать, нет, он ведь уже стал соучастником в тот самый момент, когда увидел Аду, увидел это, увидел — и не стал ничего делать, потому что у них с Фёдором с началки правильно такое: своих не сдаём. Раньше проще было — сдавать-то можно только учителям или мамке. А теперь. Снова засыпает.***
II. Аде становится получше после первой же рюмки, и теперь они втроём бессмысленно смеются над абсурдностью ситуации, потому что все находящиеся здесь прекрасно понимали: это странное любовное уравнение, в котором целых три переменных и ни одного, блять, ответа. И всё же. Андрей с Адой по-прежнему язвят друг на друга, хотя теперь это и, вроде, ну, мило, потому что Ада кидается в него кусочком хлеба, а Андрей — блять, Андрей каким-то образом ловит этот кусочек ртом и смотрит этим своим взглядом я тебя обыграл. — Ебанутая жизнь, — смеётся Ада и теперь уже кидается хлебом в Федю, который пытается повторять за Андреем (водка, это всё водка), но, конечно, ничего у него не получается, так что он с разочарованием глядит на упавший мелкий шарик, в который так предусмотрительно скатала Ада тесто. Для Андрея она так не делала. — Надеюсь, вечер закончится либо сексом втроём, либо ахуительно сопливыми признаниями в любви. Тоже втроём. Эй, Андрей. Снова бросает в него хлеб. Ну что за дурочка. Андрей снова ловит ртом и жуёт. Ну что за дурак. — О, про это…***
Федя зевает и проходит на кухню. Судя по закатному солнцу, уже было около семи вечера, что означает: Ада валяется там уже… довольно дохуя. Или валялась. Стоит только войти на кухню, как тошнота возвращается с тройной силой; на столе, где они буквально несколько часов назад ели подгоревшие гренки, лежит раскрытый тёмный чемодан, в котором, о боже, блять, нет. Руки. Две. Сука. Федя бегом открывает дверь ванной и сплёвывает желчь прямо в раковину, пока Андрей на кухне испуганно роняет… чем он там… всё это делал. Бля. — Прости, — говорит Андрей, и Федя оборачивается, проходит к кухне, чтобы увидеть его заляпанные в крови руки и бледное лицо; бледное лицо, на котором ноль ебаных эмоций, а ведь он уже отрезал как минимум две человеческих руки. — Ты не должен был этого видеть. — Я не должен был убивать её. А ты не должен был прикрывать меня. — Что сделано — то сделано. Пойдём в полицию, и тогда оба попадём не в лучшее место, а я как-то, — он морщится, — особо не хочу, знаешь. Федя, конечно, знает: думал об этом буквально недавно. Взгляд смазанно скользит с Андрея на чемодан: неровные обрубки, кость, кровь, посиневшая кожа. Уложены аккуратно, чтобы место экономить. На какой-то момент можно представить, что это бутафория, просто обманка, так что он позволяет себе поцеловать Андрея, игнорируя ляпы крови на руках и шмотках. На полу валяется безрукое тело, так что снова трахаться на кухне — не вариант, поэтому Федя слишком торопливо хватается за растянутый ворот домашней футболки Андрея, чтобы увести его в ванную; в спальню не может. Кровь. Ещё там. Да. Кажется, ванная теперь единственное безопасное место в этой квартире. Зажимает Андрея в тесной комнатке и напирает всем телом, кусает за губы — до ранок. — Ты просто… — пытается сказать Андрей, но отвлекается на то, как Федя вцепляется зубами в его шею. — Фёдор. Погоди… Стонет так, что погоди — неуместно. — Да стой же. Ты просто… Пытаешься отвлечься. Это не поможет. — В тот раз очень даже помогло, — продолжает настаивать Федя, хотя не то чтобы у него, блять, даже стоит. — Давай я закончу то, что начал, а потом… — Я тебе помогу, — вдруг говорит Федя с лёгкой улыбкой, — да, точно. В конце концов, ну, это ведь моя проблема, не хочу, чтобы ты её один решал, это как-то нечестно. — Уверен? Ты и так наблевался на полжизни вперёд. — Уже нечего… сблёвывать. В последний раз было сердце, а кроме него у Феди внутри ничего и не было толком, так что он вполне может выдержать расчленение своей бывшей, ага?***
Вот бы была ножовка, думает Федя, когда еле-еле найденный второй филейный нож не может проломить кости ног ни с первого, ни даже с третьего раза; Андрей с другой стороны, пытаясь разрезать глотку так, чтобы отделить голову от тела, понимающе хмыкает: идёт туго, но теперь проще. Федя до этого ещё пытался как-то, ну, осторожно, блять, что ли, но после того, как понял, что так делает только хуже, потому что растягивает, решается замахнуться, повторяя за Андреем — слышится хруст лезвия о крепкую человеческую кость, и даже кажется, что вот-вот они лишатся второго ножа, но. Ха. Победа: щиколотка с лёгким хлюпом на пару сантиметров отлетает от ноги. Кровь везде. Федя бросает нож на пол, чтобы взяться за пятку. Рассматривает трупную кожу с интересом, почти без чувств, когда вдруг понимает. Возвращает взгляд на тело. — Она голая, — говорит в полубреду. — Да. Безрукое (и без пяти минут — безголовое) тело выглядит странно: синий оттенок смешался с жёлтым, хотя Ада была бледной-бледной; грудь теперь выглядит… Ну, она у неё не особо большая, но всё равно чуть свисала, а теперь, когда Ада вот так лежит среди их кухни абсолютно бездыханная, её грудь выглядит красивее, ровнее, соски даже потемнели. Лобок гладкий, но между складок Федя замечает что-то застывшее; белое. — Блять, Андрей, а ты её раздевал? — испуганно спрашивает Федя. — Если ты не помнишь вчерашний вечер, то лучше и не… — Блять, — смеётся Федя, чувствуя, как от болит крутит живот, а по щекам снова по одной скатываются слёзы, — я… — Да не было ничего, успокойся. Биологические жидкости, знаешь… Федя внимательно смотрит на Андрея. Всё такой же безразличный и холодный, так что по нему и не поймёшь, врет или нет, потому что Федя прекрасно знает, что Андрей верит, что ложь во благо — лучший выход в определённых ситуациях. А ситуация у них… Как он там говорил? Неприятная, да? — Ты можешь идти, если… — Нет, — хватается за нож Федя, — похуй. Ты не можешь… — Да, да. Да. Твои проблемы. Тогда просто абстрагируйся. Так легче. Пока говорит это, посильнее надавливает на нож. Голова с глухим стуком ударяется черепушкой о линолеум, и вместе с этим звуком Федя понимает, что внутри снова пустота. — Хотя бы могилу ей надо… — Так проще найти будет. — Но она… — Федь, мы делаем всё, чтобы не попасть в тюрьму. Ты делаешь всё, чтобы не попасть в тюрьму. А могила… Я вообще планировал сжечь тело, ладно? Так что могила… Сжечь — как будто и не было человека по имени Ада. Федя могилой хотел оставить хоть какую-то память о ней, но…***
III. Федя напрягается. — О, про это, — оживляется Андрей и лезет в карманы джинсов, — итак. Последняя доза. Я себе пообещал, что после этой завяжу, но, раз уж вы тут, то было бы проще, знаете… — И ты молчал! — радостно говорит Ада. — Ебашь. В зиплоке сжалась одинокая таблеточка со смайлом — воздуха внутри не было совсем, и Федя узнает о наркотиках ещё одну вещь, которую знать бы не хотел, но что ж. — На троих совсем немного выйдет, — обещает Андрей и берет нож, с которого они слизывали соль, хотя пили даже не текилу, ну что за бред, — ну, или на двоих. Федя? Смотрит на одну таблеточку. Чем меньше примут эти двое — тем меньше их вмажет, да? — На троих.***
Молния на чемоданчике вжикает, когда Андрей застегивает его. Перетаскивает со стола на пол, ставит на колёсики, и внутри не то хлюпает, не то стучится, не то ещё что-то, блять, но там как будто есть что-то живое, и Федя морщится. Он уже пытался убедить себя, что ничего не происходит, но это — бессмысленно. Андрей смотрит на него. — Всё в порядке, — даже не спрашивает, — всё, на чем была кровь, запихнули? Федя оглядывает себя, смотрит на полы кухни, которые ещё запачканы, но они будут их отмывать уже после, потом проходится по каждой комнате, чтобы убедиться, что ничего не забыли и больше не придётся ехать за город, чтобы сжигать. — Да, — возвращается Федя. Под окнами уже стоит его любимая Ниссан Седрик девяносто восьмого года, и Федя понимает, что будет продавать её сразу после того, как вычистит салон так, чтобы там не осталось никакого напоминания ни о чём. — Значит, можем ехать, — Андрей кидает взгляд на микроволновку: третий час ночи, на улице никто не шляется, что уж говорить о той глуши леса, в которую они собрались, — я могу один, если ты… — Блять, иди нахуй, Андрей, — устало огрызается Федя и уверенно хватается за ручку чемодана. Сука, тяжело. Сука, там труп. Сука, он уб… — Я думал, будет полегче. Андрей мягко помогает — тоже берётся за ручку, и у Феди в сердце колет от осознания, на что идёт Андрей ради него; ведь Андрей мог бы сразу вызвать полицию — да, за наркотики бы ему точно досталось, но это не то же самое, что убийство человека. Ады. — Я поведу, — говорит Андрей, — вряд ли сейчас кто-то будет останавливать. — Почему ты не?.. — Ты и так устал. Не хватало нам ещё наебнуться в машине из-за твоих нервов. Я чемодан несу, ты бери бензин и совок. Лопаты у них, конечно, не было, пришлось выкручиваться. Даже смешно как-то.***
IV. Кроет не сразу. Когда кроет — Федя даже особо не успевает понять, но чувствует, как в голове всё туманится. Пьют ещё по стопке, разговоры становятся совсем бессмысленными, абстрактными, и Федя невпопад смеётся, пока Андрей и Ада обмениваются какими-то странными взглядами. Или только кажется? Странно, всё так странно. Как они вообще оказываются в спальне? Федя ничего не понимает. Андрей стоит позади, прижимается со спины, обнимает и лижет шею, а Ада рядом медленно стягивает лифчик. Уже и от остальных шмоток избавиться успела. Чутка тошнит, но ощущение влажного языка на коже, ощущение влажного языка Андрея на коже заставляют Федю поддаться и прикрыть глаза. Как-то так выходит, что они начинают целоваться, так что приходится развернуться лицом, и тогда уже грудью жмётся Ада. Что-то… не так. Федя отрывается от губ Андрея. Не так, точно что-то не так, но что же? Мдма. Нет. Федя в жизни больше не будет принимать.***
— Приехали, братик, — вытягивает голос Андрея из воспоминаний, которые Федя собирает по кусочкам. Вокруг темно. Андрей хлопает дверцей и обходит машину так, чтобы оказаться у заднего сидения, на котором всю дорогу трясся чемодан и бензин. Федя тут же выползает, чтобы тоже помочь, хотя он не до конца понимает как, но не может же он просто сидеть в уютном тепле собственной машины, пока Андрей сжигает его грехи. Тут уже никакая, блять, индульгенция не поможет. Андрею — тоже. Но он всё равно идёт на это… ради Феди. Груз вины давит, но вместе с ним смешивается благодарность и восхищение, та долгая влюблённость, с которой они оба ходили несколько лет, но не могли решиться. Андрей расстёгивает пластиковый чемоданчик, бездушно вываливает на земляную грязь всё, что было внутри; Федя снова видит, как катится голова Ады, теперь её волосы ещё сильнее спутались и были похожи на половую тряпку, вся испачкалась, дурочка, надо бы ей сказать, что… О. Ну да. Андрей с каким-то странным трепетом собирает повалившиеся в разные стороны руки-ноги, складывает всё рядом, накрывает шмотками, которые они увезли, а потом уже поливает бензином — щедро так. — Ну… — Дай мне, — говорит Федя и сам забирает спичечный коробок. Вертит его в руках. — Ты такой упёртый, — вздыхает Андрей Федя достаёт спичку, чиркает пару раз дрожащими руками и бросает. Вспыхивает моментально. — Это надолго, — предупреждает Андрей так, будто Феде лет пять и он нихуя не понимает, что человеческое тело горит не так хорошо, как тряпки или бумага. — У нас куча времени. — Ща, жди тут. Совок достань и баклажку с водой. Лучше рано, чем поздно. И тут же уходит куда-то. Федя вытаскивает и совок, и воду, успевает чуть подлить бензина и кинуть ещё спичку, потому что огонь держится не так хорошо, но у них там ещё пять коробков в запасе, так что вряд ли придётся переживать о том, что останется хоть одно лишнее напоминание. Андрей возвращается. Волочит по земле дерево: ну, то есть, конечно, не совсем дерево — что-то вроде обрубка ствола, и Федя сразу понимает, для чего это тут. Сводит брови. — Ты ебнутый, — вздыхает Федя и усаживается рядом с Андреем на кору. Они совсем близко к костру — и к друг другу. — У нас всё-таки был секс втроём? Андрей аж дёргается. Вроде, даже испуганно, а может, просто от неожиданности: всё-таки такой вопрос не мог быть… предсказуемым. Не то чтобы Федя вообще планировал его задавать, оно как-то само вырвалось, но, наверное, это и к лучшему. — Так ты помнишь что-то? — Вспоминаю. Частями. Думаю, ещё немного осталось. Тихонько хмыкает и тоже поджигает спичку, чтобы бросить в начинающий потухать огонь. Пахнет мясом. И пеплом. — Зачем тогда спрашиваешь, если скоро всё вспомнишь? — Мало ли. Вдруг, знаешь… Глюки просто. — Не надо было мне никакие таблетки предлагать, — печально говорит Андрей, и Федя прекрасно понимает, что он так увиливает от ответа, но его голос такой грустный, что не хочется давить ещё больше, — это всё моя вина. — Не ты же её убил. Андрей пожимает плечами. — Может, и я. — То, что ты дал наркоту… Договорить Федя не успевает, потому что Андрей поворачивается к нему и целует. Мягко, без языка и укусов, и это именно то, каким должен был быть их первый нормальный поцелуй, но вместо этого они сидят на пыльной коре перед горящим трупом и мягко вплетаются друг в друга. Это правда помогает отвлечься. — Мы не будем ебаться в лесу, — говорит Федя, отстраняясь, потому что ещё немного… Да, у меня бы был стояк. Даже в такой конченной ситуации. — Можешь ещё поспать, — шепчет Андрей, когда федина голова устало падает ему на плечо.***
V. Что-то не так. Ада уже полностью голая. Стоит у кровати и улыбается им, и до Феди сквозь дымку доходит, что не так: Андрей захватил с собой молоток, валяющийся в одной из тумбочек в коридоре, а они с Адой этому не успели придать значения, но теперь даже в темноте и полубреду Федя видит, как в одной руке Андрей крепко сжимает рукоятку и криво улыбается. Андрей обвивает руками Федю за талию, даже не скрывая молоток; прижимает его к животу крепко, ещё немного — и остался бы синяк, но Федя слишком увлечён тем, как Андрей кусает его ухо, чтобы думать о таких мелочах, как молоток. Ха, ещё бы серп и… — Ты ведь тоже этого хочешь? — шепчет на грани слышимости. Федя не знает, чего он хочет, но хрипит смазанное: «да». И тогда всё идёт совсем не так. Андрей отстраняется, хотя Федя вообще-то согласился, и это ахуеть как странно; а потом Андрей идёт к Аде, которая с пьяной улыбкой наблюдала за ними, готовая не то упасть в обморок, не то засмеяться — таким было её лицо. Федя видит только спину Андрея, но почему-то кажется, что он улыбается. Нежно, наверное. Всё-таки вечером он… Стук. Стук. Что-то падает. Андрей усаживается на колени рядом и продолжает пробивать то место, где уже появилась вмятина и кровь, — пробивает до тех пор, пока не становится чем-то удовлетворённым. Хмыкает. — Всегда хотел убить эту суку, — зевает Андрей, — а ты даже разрешение дал. Как здорово, да? Федя ничего не понимает, но ему весело, поэтому он позволяет себе рассмеяться и упасть на колени рядом с Андреем, который тоже заметно расслабился, кажется, тоже ударило окончательно, потому что он непривычно хихикает, прям как девчонка, и Федю это тоже смешит. Они цепляются друг за друга, смеются, вылизывают щёки, как настоящие собаки, и Федя впервые в жизни настолько хорошо себя чувствует.***
Просыпается в машине. Андрей курит прямо за рулём и выкручивает скорость на максимум, но теперь они не в лесу, а точно где-то за городом, и Федя откидывает голову на сидение. — Это ведь не я её убил, — смеётся. — Нет. — Ты меня наебал, — смеётся ещё громче. — Не думал, что ты реально вспомнишь, — выбрасывая сигарету в открытое окно, отвечает Андрей не в тему и пытается выдавить педаль газа ещё сильнее, но сильнее уже некуда, — ты говоришь во сне. Я не замечал. — Раньше такого не было, — мычит Федя, потому что они с Андреем столько раз засыпали на одной кровати, что не заметить было невозможно, а если бы Андрей знал, то они бы прямо сейчас не неслись на полной скорости в неизвестность. — Зачем? — Давно планировал. — Вот как. А я себя накрутил. Типа, знаешь, я убийца, самый хуёвый человек на планете, а ты мой единственный спаситель, единственный, кто меня поймёт, не станет сдавать. Он мог бы попросить остановить машину, мог спросить, куда они едут, мог бы снова заснуть, чтобы не чувствовать всего этого, но Федя только хрипло смеётся от осознания того, в какую же хуйню он впутался собственной волей. А ведь если бы он просто проспал весь день, как и хотел, вспомнил бы всё сразу — тогда было бы гораздо проще. Или нет. — Я бы тебя не сдал, ты в курсе? — Ну конечно. Но гораздо дольше бы ломался, боже, мне так не хотелось несколько дней провести с этой хуйнёй в квартире. — Это не хуйня. Это Ада. — Теперь просто пепел. Ты всё проспал, Федечка. — Уверен, а? Я не настолько придурок. Ещё темно, вряд ли бы… — Последнее желание перед смертью? — Зачем? — В смысле, это же такая тра… — Да нет. Смерть зачем? Ну наебал ты меня. Супер. Я бы помог отмыть квартиру, дожечь Аду, а потом бы просто разошлись. Никакой полиции. Андрей смеётся, но совсем слабо. — А всё-таки придурок, — нежно тянет Андрей, — я понимал, что ты так просто не оставишь это, ну, уйдёшь точно. Не хочу так. — И что же теперь? Умрём вместе? — Ага, — просто так, будто будничный разговор ни о чём, — так какое у тебя последнее желание? Только учти, что времени совсем мало осталось, скоро выедем к озеру. Да и желания весьма ограничены. — Тебе ведь похуй уже, да? — Ну… Федя сам перегибается так, чтобы упереться ладонями в ноги Андрею; да, он мог бы между ними, в сидушку, но Андрей, сука, заслужил этой боли. Сначала целует нежно, потому что так приятно-приятно, снова можно забыть обо всём, но потом снова вскрывает ранки на губах, чтобы слизать кровь, пока Андрей пытается одновременно вести машину с открытыми глазами и отвечать ему. И то и другое выходит хуёво. Федя возвращается на своё место. Да. Он много чего мог бы. Мог бы уговорить Андрея развернуться, мог бы продолжить целовать так, чтобы точно отвлечь от руля, мог бы закатить целую истерику, но сил уже не было. В конце концов за свои грехи надо отвечать. Может, они ещё встретятся в аду. Аду. Да уж. А вот и озеро.
