Коса на камень

      — Тебе просто нравится меня унижать, — упрямо заявила Альбина, складывая руки на груди. — Даже не пытайся отрицать.       Олег звонко рассмеялся.       — Мне? Да ты сама себя унижаешь, при чём незаслуженно. Не уметь рисовать — это нормально.       Да, конечно, нормально, но…       Олег, этот ходячий эталон идеального мужчины, периодически даже подбешивал. Рисовал он, видите ли, искусно, с девушками обращался правильно, рассуждал и мыслил мудро, пел просто очаровательно… Это всё было просто нечестно. Вот в чём он, подскажите на милость, не преуспевал?       Тот факт, что он, со своим ворохом многочисленных талантов, себя умудрялся считать хуже брата, просто возмущал!       — Знаешь, Олег, ты явно сын маминой подруги, — плюхнувшись рядом, на родной диван, вынесла вердикт Ясевич.       Тот удовлетворённо улыбнулся, от души наслаждаясь таким приятным комплиментом.       А Альбина, между тем, на его фоне правда начинала ощущать себя несколько… Бесталанной и посредственной, что ли?       С шитьем и вязанием она была на «вы», рисовала из рук вон плохо… Пела средне… Все её умения были завязаны на каких-то школьных занятиях, вроде написания эссе, сочинений и анализа прочитанного летом. А конкретного хобби у неё не имелось вовсе.       Да, готовила хорошо — но это являлось её работой, и уникального в этом не было ровным счётом ничего. Колдовство, так вообще, являлось совершенно иной вещью, несравнимой с привычным пониманием хобби.       Так что, хотелось, наверное, чего-то ещё. Расслабляющего, любимого, успокаивающего.       Но откуда таким появляться?       Подростковый возраст — тот, что люди обычно тратят, как раз, на выяснение собственных предпочтений — она потратила на подработки и пары в колледже, совершенно не владея свободным временем. И даже высшее образование получить не сумела.       Само собой, в конечном итоге ей удалось избрать себе профессию, любимую, пускай и не ту, к которой тянулось сердце, но тем не менее…       Тем не менее, потом наступила взрослая жизнь — хотя Альбине казалось, что её взрослая жизнь наступила ещё в детстве — и ей показалось, что в двадцать с хвостиком себя искать уже бессмысленно.       Будто двадцать четыре — это уже всё. Потолок. Что детство и отрочество — так нормально и не проведённые — закончились.       По жизни ей, наверное, не хватало всё же свободы и беззаботности, присущей Олегу.       — Рисовать может научиться каждый, кстати, — между тем успокоил её Шепс, вертя в руках свой блокнот с рисунками. — Можем вместе рисовать. Я тебя направлять буду.       — Да куда мне уже…       И вот, блять, опять!       Олег моментально метнул на неё осуждающий взгляд, который Альбина, в принципе, разделяла.       Исправилась.       — Помню-помню. Я ещё молода, да и даже в девяносто можно начать чем-то заниматься.       — Вот, — одобрительно кивнул он. — Уже получше, принцесса.       И всё же, забавным дуо они были.       Младший сын, на которого никогда не взваливали ответственность, из-за чего тот местами вырос даже излишне беззаботным, и старшая дочь, погруженная в обязательства перед всеми настолько, что та так и не научилась жить.       Поразительно, как обе эти крайности могли стать удушающими, если оказывались возведены в минус.       — Кстати, ты очень редко показываешь, что рисуешь, — рассеянно заметила Альбина, осматривая блокнот в чужих руках слегка расфокусированным взглядом. — Полноценные картины показываешь всегда, а вот что тут?       Внезапно, Олег как-то испуганно замешкался. Занервничал, едва не выронив из рук блокнот, и, кажется, даже смутился.       — Да так, дурости всякие… Ничего стоящего твоего внимания. Так что, будем учить тебя рисовать?       Медиум прищурилась. Там определённо было что-то, заслуживающее её внимания.       Решив не ходить вокруг да около, она просто бесцеремонно выхватила блокнот из его рук.       — Альбин!       Нарушать личное пространство, конечно, было плохо… Но раз в год, когда Олег делался вот таким вот, приходилось принимать экстренные меры.       — Да я глазком только…       На листах удлинённого блокнота, листы, которых были уже чуть пожелтевшими, красовалась… Она?       Раскиданные по страницам, незаконченными и совершенно разными, на неё смотрели её рисунки. Нарисованная Альбина представала перед ней совершенно любой — стоящей спиной, собирающей волосы, хмурой и мрачной, улыбчивой, задумчивой, и даже пьяной. Нашлись и хорошо знакомые наряды с общих награждений, праздников.       Одно оставалось неизменным — героиня этих рисунков.       Она.       Узнавалась Ясевич очень хорошо, с первого взгляда. И с каждой страницей делалась лишь похоже, нарисовывалась детальнее, вплоть до маленьких родинок на лице.       А ещё, рисунки, совсем иногда, были подписаны. Подписи эти были слегка размытыми; карандаш за годы стирался, размазывался. Но, тем не менее, понятными.       Даты на разных рисунках периодически подкреплялись небольшими заметками о том дне.       «Альбине идёт моя одежда».       «Сегодня ходили на концерт вместе. Красивая».       Или жирно подчёркнутые напоминания:       «Не любит изюм — запомнить!!!»       «Любит стихи Горького и Рождественского!!!»       «Боится дантистов — одну не пускать!!!».       — Я там так, дурью маялся, — между тем, принялся оправдываться Олег, выглядывая в окно. — Криво нарисованные. Если хочешь, лучше нарисую.       Криво нарисованные?       Да это, блять, было просто великолепно.       Но её даже не детальность рисунков тронуло, а все эти заметки, наблюдения, детали…       Олег, блять, Шепс.       Если они когда-нибудь расстанутся, то Альбина действительно перестанет верить в любовь.       — Un romantique sans espoir, — выпалила она, медленно приподнимая голову на Олега.       — Чего, блять? — заторможенно моргнул он.       Альбина ядовито расхохоталась на такую реакцию медиума.       — Ну не тебе же одному выёбываться умениями, Олег, — чуть посерьёзнев, вновь опустила взгляд на рисунки. — Это… Хорошо. Очень хорошо, даже.       — Я лучше могу, — попытался мигом убедить её он.       Она закатила глаза.       Если она не умела жить, то Олег не умел вовремя переставать эту свою судорожную погоню за несуществующим идеалом.       — Мне всё нравится. Правда. Это замечательно, — с нажимом повторила она.       Шепс решил перевести тему, и не упустил возможности обратить внимание на выданную ею фразу:       — А скажешь ещё что-нибудь по-французски? Французский же это был, да?       Благо, Олег хоть в языках был не особо силён — выёбываться можно было просто бесконечно. И ничего, что из языков она разговаривала только на английском и французском.       Вздохнув, она решила всё же его побаловать.       — Que puis-je vous dire? Tu sais, je t'aime.       — О, жатэм я понял, — засиял тот, довольно заулыбавшись. — Я тебя тоже жатэм.       Жатэм он понял, надо же.       Дурак.       — Тебе очень идёт французский, Альбин.       Ещё бы она его чаще практиковала… А не только когда к ним из гостей в ресторан заглядывают французы.       — А тебе очень идёт быть моим парнем, — не задумываясь, парировала Ясевич.       Минутная тишина. Альбина прикусила язык.       Олег же хитро прищурился, не пряча во взгляде забаву, и намотал её локон на палец.       — Да, мне очень идёт быть парнем Альбины Ясевич.       Всё.       Он теперь ей это припоминать будет просто вечность. И после смерти, тоже.       — Так что, — попыталась перевести тему она, — мы меня как рисовать будем учить?       Олег тут же воодушевился.       Что-что, а заниматься одинаковыми вещами им нравилось очень. Нередко они усаживались читать разные книги, под боком друг у друга, или брались за готовку — хотя, помощник шеф-повара из Олега был средний — под включённую музыку. На пробежки выходили, когда появлялось время… И курили после этих самых пробежек, тоже, вдвоём.       А тут, на, и возможность для Шепса-младшего утянуть её в его собственное хобби.       — Будем, само собой! — резко подскочив на ноги, он улизнул в соседнюю комнату, видимо, для того, чтобы взять приспособления. Оттуда же продолжил: — Смотри, как тебе повезло! У тебя здесь живая натура в моём лице.       — Голым рисовать тебя буду?       — И рисовать тоже.       Ясевич зафырчала, покачивая ленно головой.       Безнадёжный.       И всё же, её.

*

      — Слушай, может бомбочку для ванны закинем?       Альбина скептично вздёрнула бровь.       — Мы, вроде, пытаемся от краски отмыться.       Упираясь коленями в кафельный пол, напрочь перепачканные в яркой краске, что умудрилась не только отпечататься на лице и одежде, но и попасть в волосы, двое медиумов терпеливо ожидали момента, когда тёплая вода заполнит ванну.       Очевидно, даже такое простое занятие как урок рисования не мог не перейти в небольшую… Катастрофу. По крайней мере, у них.       — Ну… Будем отмываться красиво. Со спецэффектами.       Пропустив слова Олега мимо ушей, она уронила голову на собственные скрещенные руки, покоящиеся на бортике ванны, и макнув одну ладонь в воду, слепо брызнула в его сторону.       — Тьфу, бля!       Попала!       А в следующую секунду, вода резко потекла за воротник её потёртой футболки, и дёрнулась уже она.       — Да блин!       Вернувшись в исходное положение, Альбина уже более целенаправленно задержала руку под водой, и метнула воду в наблюдающего за ней с прищуром Шепса. Тот, отождествляясь кошке, звонко зашипел, и отозвался ответным зарядом.       Взмах за взмахом, перекидывание за перекидыванием, и они едва осознали, как совершенно необъяснимым способом рухнули внутрь заполнившейся ванны с мощнейшим грохотом.       Вода заплескалась за пределы ванны.       Смолкли.       — Живая?       — Поясница сейчас хрустнула, кажется, — нервно отозвалась Ясевич, поглядывая на повалившегося на неё парня. — Ты?       — Не поясница, но спину я, похоже, потянул знатно, — не менее обречённо выдавил Шепс.       Шевелиться никто и не думал.       Благо, к чужому тяжёлому весу на себе Альбина за годы совместного сна в обнимку уже давно привыкла. Хотя в ванне это явно было неудобнее.       К тому же, вода стремительно намочила всякую одежду, и теперь раздражала неприятным, липким ощущением на коже.       — Старость не радость…       — И молодость гадость.       — Смотри, — явно стараясь выдать причину, почему никто из них не должен сейчас выползать отсюда, принялся размышлять вслух Олег, — мы краску смыть хотим. И вот перед мытьём посуды мы сначала её замачиваем. Чтобы отмывалась легче.       — Угу.       — Ну вот и себя мы замачиваем!       — Логично, — кивнула ему ведьма.       Не то чтобы она сама хотела сейчас двигаться. Наоборот, расслабилась даже.       На том и порешали.       В конце концов, какими бы по годам мудрыми они не были… Они оставались двумя детьми, которых чему-то важному в детстве не доучили. Будь то искусством наслаждаться жизнью, проживая её на полную катушку, или не гнаться за бездумным результатом, соревнуясь с самим собой.       Но разве не до этого им была выделена целая жизнь?       Учиться чему-то было нормально. В любом возрасте.       Главное только это вовремя осознать.