Я (не) маньяк

«Но все люди не до конца понимают, что выбирают. Ещё точнее — никто никогда не понимает до конца, что выбирает. Все просто делают выбор — ежесекундно. И ежесекундно нужно выбирать правильно. И ты либо встаёшь за свой выбор, либо отсасываешь.»

Ф. Вертфоллен «Внезапное руководство по работе с людьми.»

***

Обо всех подробностях я узнал в ту же ночь от Шума, а после и от местных пацанов, которые стали невольными очевидцами произошедшего с Седым. — Не было меня там, — говорит Шум, докуривая третью по счёту сигарету. — Я вообще уже спал. Молодые донесли. Во дворе общаги бухали, всё видели. Долбили на трубу. Все же местные в курсе, что мы раньше с Седым вместе держались. И по шпане, и потом. Он достаёт из запазухи куртки купленную по двойному тарифу бутылку водки. Тётка с помятым лицом поначалу наотрез отказывалась продавать сорокоградусную. Потому что, по её уверению, ничего, превышающего по градусам «Ягу» или пиво, в продаже не имелось. Но по факту всё было иначе. И после обрисованной Шумом ституации она сделала исключение. Уступить и продать постоянному клиенту случайно придержанную типа для личных нужд алкашку всё-таки не так палевно. Бабки не лишние. Открыв бутылку, Шум резко выдыхает, прикладывается к голышку и вливает в себя столько, сколько можно разделить на три стопаря. Кривится, фыркает, передаёт бутылку мне. — Помнишь Беляша? — спрашивает он и сходу продолжает. — Это который в прошлом году откинулся. С этой суки всё и началось. Он же Седого подсадил на ту хуйню. А этот еблан ещё спорил со мной, что не втянется, что это так, чтобы расслабиться. Дорасслаблялся дебил. А я как только понял, что он подсел, хотел Беляшу торец подреставрировать. И не только я. Дохера желающих было, но выцепить его не могли. Седой у него по тихой прохватывался, ну или кто-то из его новой прикрутки торчков, и куражили потом все вместе по разным хатам. Шлифовать внутренности водярой мне не хотелось, но сняться после таких известий стопудово было необходимо. Последовав примеру Шума, я выдохнул, задержал дыхание и глотнул из бутылки. За неимением лучшего, пришлось занюхивать рукавом. Пока никакой особо полезной информации я не получил, но, зная потребность в общении этого любителя попиздеть, был уверен, что он по-любому распишет во всех красках картину случившегося. — Короче, они у Штыря загасились после прохвата. Помнишь этого утырка? В общаге на четвёртом этаже живёт паскуда, — Шум кивнул в сторону того самого, ещё недавно распахнутого настежь окна. — Упоролись в хламину и засвистели. Я в душе не ебу, чё они там делали, но к ним кто-то из соседей начал ломиться, чтоб прекращали кипиш наводить по ночам. Ну у Седого кукуха и поехала окончательно. Те, кто там был, говорят, что он на измене решил, что это мусора и что их всех повяжут. У них скоростуха эта ебаная оставалась, не успели всю сожрать. Метался по комнате, орал, чтобы двери не открывали. Соседи там тоже кипишевать начали, кто-то ещё подключился. Пообещали, что дверь нахуй вынесут, если не откроют. Я подкуриваю сигарету, вторую отдаю Шуму. Пока мы поочереди опустошаем содержимое бутылки, снова наступает двухминутная пауза. — После этого Седого и накрыло. Они все уже на высадах были, нихуя не соображали, куда ломиться. Пока ссыковали, не зная, или дверь держать, или по углам шкериться, проебали момент, когда Седой окно открыл и на подоконник встал. Штырь засёк, но поздно. Седой, прежде чем спрыгнуть, заорал что-то типа «Хуй вы меня догоните» и вышел. А эти уёбки уделанные даже не сразу сообразили, что он сделал. Молодые на улице всё видели. Бабы их крик подняли, все туда ломанулись. В общаге тоже слышали, в окна высунулись, смотрели, потом вышли во двор, кто-то скорую вызвал и ментов. Говорят, что Седой ещё живой был. Но до скорой не дотянул. Он башкой на бордюр упал, — Шум делает несколько затяжек, швырят бычок на тротуар. — А знаешь, что самое ебаное? Я видел его. Успел до приезда скорой. А он уже всё. Я даже это… Он замолкает, в очередной раз глотает из бутылки и кривит рожу. — Там всё в крови было. Бордюр, асфальт. Его же никто до приезда этой нихуя не скорой помощи не трогал, боялись прикоснуться, пока он хрипел. И снова непродолжительная пауза. — Ты когда-нибудь видел труп? — спрашивает Шум и, неожиданно повернувшись ко мне, смотрит в глаза. С отчаянием и, как мне показалось, презрением. — Не на похоронах в гробу, отмытого и заштопанного, а вот так, на месте, когда только что отъехал. — Приходилось, — говорю я, не подумав. Этиловый градус мешает мыслить рационально, и я, понимая, каким будет следующий вопрос, пытаюсь сходу сочинить легенду, где и при каких обстоятельствах мне так посчастливилось. Но вопрос не последовал. — Вот и мне теперь пришлось. Только не думал, что им будет Седой, — цедит сквозь зубы Шум. — Менты увезли этих скоростных уёбков, которые не успели съебаться. Седого скорая забрала. Лёха с матерью за ними поехали. И вот скажи, хули толку, если он уже не живой? Или они воскресить его надеялись? Шум отворачивается. Боковым я вижу, как он вытирает глаза и снова поворачивается ко мне. — Я к тебе заходил, думал, ты дома. Бабу твою поднял. Она дверь не открыла. Я ей так сказал, чтобы тебе передала за Седого. — Мог бы и набрать, — говорю я, хотя на сейшене вряд ли услышал бы входящий. — Какой, блять, набрать, — отмахнулся Шум. — Я трубу дома оставил, не до неё тогда было. Смысла говорить сейчас, что это не моя баба, я не видел, как и объяснять причину, почему она живёт в моей квартире. Шум тусанул мне бутылку. В голове уже нормально плыло и по ходу не столько от выпитого, сколько от творящейся дичи. Я с трудом сделал глоток, вернул Шуму. И он, влив в себя остатки, поднялся с перил. Его штормило, но на ногах он ещё держался без посторонней помощи. — Если Беляш или Штырь объявятся на районе, им пиздец. Будут свою сраную эскаху заглатывать вместе с изолентой, не разжёвывая, — Шум, неудачно размахнувшись и едва не потеряв равновесие, запустил бутылку в сторону заколоченной подъездной двери. Но та не долетела и, приземлившись на асфальт, разбилась, нарушив звоном тишину. — Уёбки, сука, — на этот раз тишину нарушил крик Шума, разлетелся по двору и смолк в темноте соседних. Мне пришлось сопровождать его до дома, чтобы тормознуть, если по пути снова накроет и понесёт. Я сам был в ахуе и в башке до сих пор не укладывалось, что это правда, что Седого реально больше нет. Вот так, тупо, одним разом. Даже несмотря на то, что в последнее время я не поддерживал связь с ним, а видеть его в упоротом состоянии мне вообще не улыбалось, на душе было стрёмно и пусто. — Мы же всю дорогу вместе были, — говорит Шум, и его слова вплетаются в мои мысли. — С первого, блять, класса, как в сраной «Бригаде». Он же мне как брат был. Понимаешь? — и, хер поклав на то, чтобы дождаться от меня ответа, продолжает. — Да нихуя ты не понимаешь. Ты к нам только в восьмом перешёл. Хули ты вообще можешь понимать. Был бы он не настолько насиняченный, я бы ему втащил без предварительных раздумий и пояснений, но сейчас это делать бессмысленно. Речи нет, я бы его опрокинул с первой подачи, но до него однохуйственно не дошло бы, за что он отхватил, а мне потом пришлось бы поднимать его обмякшую тушку и тащить на себе до дома. Я довёл это тело до его квартиры, дождался, когда оно откроет дверь и зайдёт в тесную прихожую. — Гонишь ты. Всё я понимаю. И мне на него не было похуй. Так же, как и тебе. Я дошёл до ларька, постучал в закрытую кормушку, потревожив второй раз за ночь сон тётки. Взял пару пачек «Винстона». Моя за вечер улетела только в путь. В наглухо пришибленном состоянии, передвигаясь чисто на автопилоте — мысленно я всё ещё сидел на ограде напротив общаги, а слова Шума по-прежнему звучали в голове — добрался до своего подъезда. Ева не спала, и стоило мне переступить порог, она сходу нарисовалась возле двери в наспех накинутом халате. — Что случилось? Кто-то разбился? Авария? Твой знакомый заходил, сказал. Но я так до конца не поняла. Сначала решила, что это какой-то алкаш посреди ночи квартирой ошибся, — вопросы льются потоком, только просвещать её я вообще не горю желанием. Мне это нахуй не надо. Ей тем более. Она не знала Седого. Это к лучшему. Я молча снял куртку, разулся и, оставив все вопросы без ответов, закрылся в ванной. Идея передёрнуть на отбитого с булавкой в ухе отпала вместе с желанием. Я напрочь забыл о той встрече в «Звезде». Отчасти Шум был прав. Я не общался с Седым настолько близко и часто, как он. Не участвовал в их регулярных походах к забору интерната, не всегда шёл бухать, когда они звали меня. Не зависал с ними по саунам. Но всё-таки Седой никогда не был для меня кем-то левым, как любой другой из многочисленной шоблы местных. С ним у меня было связано достаточно воспоминаний, причём далеко не херовых. Я и предположить не мог, что всё закончится так, как закончилось. Край, что по моему мнению могло с ним произойти, это то, что однажды его запалят с левыми подъёмами или загребут менты и въебут статью. Я стоял под душем, гоняя в голове совсем нерадужные мысли, и надеялся, что когда выйду из ванной, Ева не начнёт снова доёбывать выяснениями. Разговоры сейчас мне бы и в хер не впились. Меня, Шума и Кочана пустили только в траурный зал. Лёха постарался. Долго добивался разверешения от матери. Она категорически не хотела видеть на похоронах никого из нас. Гроб был открыт. И подкрашенное, изменившееся почти до неузнаваемости лицо Седого я видел издалека. Когда Седой был ещё жив, быстрый сожрал его за несколько месяцев, превратив в ожившего мертвяка. А теперь щёки впали ещё сильнее, черты заострились, а под глазами залегли посмертные тени. Такие по ходу никакой краской не замажешь. Своей очереди на прощание мы дожидались в стороне, чтобы лишний раз не попадаться на глаза его матери. Пришедших проститься оказалось мало. Скорее всего, собравшиеся были какими-то родственниками. Две тётки, бабка и тощий мужик. Только Седой никогда не посвещал меня в историю своей семьи, и кто есть кто, я не знал. Мать с причитаниями упала на гроб. В слезах просила прощения, что не уследила, что это она виновата в его смерти. Потом отошла, вытирая слёзы чёрным платком. Собравшиеся поочерёдно подходили к гробу. Кто-то касался руки Седого и, немного постояв, уступал место следующему. Простившиеся сразу выходили из зала на улицу. Мы выходили последними. На кладбище нас брать не собирались, как и приглашать на поминки. В смерти Седого мать винила не только себя, но ещё и нас, и Лёху, и вообще всех, с кем он когда-то общался. Задерживаться возле ритуалки никто из нас не хотел, и мы намеревались свалить, как только прощание закончится. В планах было помянуть уже после, во дворе, с местными, кто не отвернулся от Седого, хоть он и люто зихерил последние полгода. И всё бы прошло нормально, если бы на выходе нас не тормознул тощий мужик. Он, отбившись от остальных, сидел на корточках неподалёку от дверей. — Пацаны, — окликнул он. — Сигаретой не угостите? Хрен пойми откуда взявшееся и внезапно пробудившееся у Шума великодушие побудило его остановиться и выручить нуждающегося. Пока он доставал сигареты и, протянув одну, чиркал зажигалкой, помогая мужику подкурить, мать Седого заметила нас. Мы не успели засечь, как она оказалась рядом. — Паша, как же так, — срывающимся и переходящим в тихие рыдания голосом проговорила она, продолжая вытирать беззвучно катившиеся по щекам слёзы. — Вы же всегда вместе были, в песочнице играли, в один класс ходили, росли… Она всхлипывает, закрывает лицо платком, и её плечи трясутся. — Почему ты его бросил? — мать вскидывается на Шума, и отчаяние и горе на лице смешиваются со злостью и обидой. — Ты ведь знал, что с ним происходит? Почему не помог, не удержал? Почему отвернулся? Он же другом тебя считал. А ты хоть что-то сделал, чтобы помочь? Или, может, вы пытались? — она с пренебрежением и ненавистью оглядывает меня и Кочана. — Вы все всё знали, и всем вам было насрать. И что теперь? Вы будете дальше жить, как будто ничего и не случилось. А Севки больше нет. Лёха, услышав причитания матери, оставил родственников, подошёл к ней и обхватил за плечи, стараясь успокоить. — И ты тоже, — мать сходу переключается на него. — Ты старший. Ты должен был за ним следить. Меня он не слушал, но ты-то мог хоть что-то сделать… Мать оттокнула Лёху и, не обращая внимания на собравшихся, закричала: — Не трогай меня. Почему ты не спас брата? Уйди. Не хочу больше тебя видеть. Лёха промолчал. Попытки оправдаться и тем более стараться сейчас донести что-то до матери довели бы её до нервного срыва. — Вы все виноваты в том, что с ним случилось, — мать срывается, стараясь освободиться от вновь обхвативших её плечи рук Лёхи. — Чтобы я больше никого из вас не видела. Твари! Сволочи! Я понимал, что она сейчас далеко не в адекватном состоянии и может наговорить что угодно. Но я знал, что такое боль потери, горе, отчаяние. Сам испытывал то же самое, когда разбился отец. Но эти её слова впились в подкорку. Я не считал себя виновным в том, что случилось с Седым. Это был его выбор — упарываться или нет. Но вместе с тем я осознавал, что и в дальнейшем моё появление в общаге будет реально лишним. Не улыбалось мне каждый раз при встрече напоминать ей своей рожей о том, что произошло. Неизвестно, сколько нам ещё пришлось бы выслушивать обвинения в свой адрес, если бы в этот момент не подъехал катафалк. Мать в последний раз взглянула на нас с нескрываемой ненавистью и в сопровождении Лёхи пошла к дожидающимся родственникам. После смерти Седого меня снова зашвырнуло в зону туманов и почти беспросветной синьки. На работе пришлось взять бс. Сначала отпускать не хотели. По первости Францевна пыталась меня отговорить, ссылаясь на то, что курьеров и так не хватает. Затем, поняв, что уговоры бесполезны, грозилась штрафануть. Но в итоге сдалась. За всё время, сколько я проработал в службе доставки, за мной не было замечено ни одного косяка. Именно этот факт и повлиял на её решение. И ещё умение Францевны понять ситуацию. А ситуация была реально хуёвая. Мне была дана неделя, чтобы прийти в себя и вновь вернуться к работе. В тот вечер, когда мы, собравшись во дворе с пацанами, поминали Седого, я нажрался в хлам. И на каком-то моменте меня резко выхлестнуло. На следующее утро я мало что помнил. Даже то, как пацаны приволокли меня домой. Поминки затянулись и продолжались каждый день, и каждый день я был в говно. Про «Звезду» я не вспоминал, не вспоминал и про того зацепившего меня пацана. В голове всё перемешалось. Реальность, в которой я просыпался у себя дома на диване и, малость возродившись под контрастным душем, снова сваливал к пацанам. Воспоминания о далёком прошлом, о школе, с которой всё и началось, знакомство с Шумом и Седым. Только теперь та их травля казалась мне чем-то типа прописки, и я воспринимал её как тупую игру, какой-нибудь ебанутый весёлый квест. И если Шум — а делал он это достаточно часто — напоминал про тот эпизод, когда Седой подбежал ко мне сзади, сорвал шапку и закинул на дерево, я от души ржал. Ржал и над тем, как я тогда растянулся на льду, а эти ушлёпки напихали мне за шиворот снег. Вспоминал истории Седого про разбросанные по территории больницы кишки, и как потом мы заглядывали в окно морга, надеясь посмотреть на сваленные в углу кучи трупов. Я ржал. Ржали пацаны, слушая эту дичь. Ржал Шум. А потом, когда его окончательно наматывало, он давал волю эмоциям и, пустив слезу — как ему казалось — незаметно для остальных, разворачивался и уходил в другой конец двора, чтобы никто не видел и не слышал. Я бы и рад был чем-то ему помочь, но неумение успокаивать и проявлять сочувствие в той степени, в которой принято его выражать, меня тормозило. Потому я предпочитал не нарушать его уединение и только старался по мере возможности контролировать ситуацию, учитывая стадию насиняченного состояния. В один из вечеров ебанул дождь, и сидеть на улице никого не прельщало. Пришлось дислоцироваться в «Сапог», где поминки плавно переросли в массовую бойню хуй пойми с кем. По итогу отхватили обе стороны, и как только послышался звук приближающейся сирены патрулей, все участники растворились во тьме дворов. Проснувшись на утро с дикого похмелья, я снова долго вспоминал, что вчера было, откуда на мастерке появилась кровь, а казанки разбиты и по ходу о чьи-то зубы. Еву я вообще не видел. Она будто испарилась, как только я начал синячить. Когда я продирал глаза, дома её уже не было. А когда меня самого доставляли до моих апартаментов, я не видел не только её, но и пацанов, которые сподвиглись на такой невъебически благородный поступок. Неделя распиздяйничества заканчивалась, впереди намечались выходные, и мне было необходимо прекращать с возлияниями. Появление на работе с похмелья и тем более даже в малость нетрезвом виде каралось штрафом. Мне же такое счастье в хуй не впилось. Я решил, что в субботу ещё можно нахлестаться, а воскресенье посвятить отходнякам. И в крайний день я как подзападло накидался до такой степени, что меня выхлестнуло ещё до вечера. Это я помнил. Мы сидели во дворе Шума, напротив его дома, и света в окнах ещё не было. Я подзаправился водярой, запил «Туборгом», и на этом моя связь с миром прервалась. Проснулся я как обычно, c головной болью и диким сушняком. Продрал шары и охуел. Охуевать в таком состоянии мне ещё не приходилось. Удивляться — да. Такое случалось, когда я очухивался у себя дома, не помня, какими ветрами меня сюда занесло. Но на этот раз всё было не так. Я вообще не вкурил, где нахожусь. Я привык просыпаться на своём диване, ощущая боком или спиной — тут всё зависело от того, в каком положении я проснулся — спинку этого дивана, видеть перед собой, хоть и мутно, старый компьютерный стол с неизменными насечками, стул, на спинке которого запостой висели шмотки, чувствовать прохладу весеннего воздуха — форточку в зале я закрывал только зимой. Но сейчас ничего этого передо мной не было. Я смотрел на какие-то неплотно задёрнутые голубые шторы. Между ними пробивалось солнце, и широкая полоска света падала на одеяло. Причём не на моё одеяло, а на светлое, с мелкими, невъебически яркими цветами, от которых в глазах начало рябить. Такого у меня точно не имелось. Никакого свежего прохладного воздуха в комнате не ощущалось. От этого было пиздецки душно. Левая рука онемела. По ходу я долго лежал в одном неудобном положении, но бухой сон это никак не обламывало. Зато сейчас обломило. Я пошевелился, стараясь перелечь поудобнее, и перевернулся на спину, ожидая почувствовать подпирающую сбоку спинку дивана. Только спинки на положенном месте тоже не оказалось, и я свободно раскинулся на кровати. Это стало вторым пунктом несоответствия подсознательно ожидаемой действительности. Из-за неспособности всё ещё трезво мыслить я не мог понять, что за срань происходит. Но выяснить, куда меня на этот раз завела дорога из синего кирпича, было необходимо. Я повернулся, собираясь оглядеться. И охуел. Охуел так, что все остатки этиловых паров моментально выветрились из головы. Рядом лежала Ева. Судя по очертаниям тела под одеялом и положению головы на подушке, лежала она на животе, обхватив подушку руками и отвернувшись в сторону. Лицо её я не видел, но по разметавшимся волосам, закрученным той самой приблудой, которую она называла гофра, несложно было догадаться, кому они принадлежали. Следующим, не менее припизднутым и нелепым фактом оказалось то, что мы лежали под одним одеялом. И прежде чем рискнуть проверить свои самые стрёмные предположения и заглянуть под одеяло, я попытался успокоиться и найти логическое объяснение всей этой дичи. «По ходу пришёл домой бухой в говнище и заблудился в квартире. С пьяного глаза перепутал диван и кровать. Или ностальгия накатила, и я решил заночевать в той комнате, которая долгие годы принадлежала мне. Ничё особенного. И не такое бывает. Кто-то из пацанов рассказывал, как один мужик нажрался так, что пошёл ночью отлить и вместо толчка нассал в шкаф.» Только спокойнее мне не становилось. Я решил не дрочить мозг догадками, откинул край одеяла и охуел третий раз за утро. Трусов на мне не оказалось. На несколько секунд я впал в ступор и, так же резко выйдя из него, подорвался с кровати. — Это чё, блять, за пиздец? — вопрос адресовывался в никуда, но отражал в себе всю суть этой ебанутой ситуации. Видимо, озвучен он был достаточно громко. Ева заворочалась, повернулась ко мне. Растрёпанные волосы упали на лицо, но это не помешало разглядеть нарисовавшуюся на нём сонную улыбку. — Какого хуя? — непонимание всё больше бесило. Ева откинула волосы назад и с той же полуулыбкой наблюдала, как я ищу свои шмотки. Мне было похер на то, что она сейчас созерцает меня в таком виде. Стеснение у меня отсутствовало напрочь. Напрягали только непонятки. Спортивки вместе с трусами валялись не возле, а почти под кроватью, типа их спецом туда кто-то зашвырнул. — Пояснишь, что это всё значит? — вковываясь в шмот, я мельком глянул на Еву. — А что всё это может значить? — она приподнялась, опираясь на локти. Одеяло сползло вниз, частично открыв верхнюю часть тела. Лифчика на ней не было. И Ева, как будто так и надо, открыто светила сиськами. Я сходу отвернулся. В башке творился самый нстоящий лютый трешак. Я не мог этого сделать. Не мог никак вообще. Я же нажрался в хламину до потери ориентира в пространстве. И у нас с ней не могло ничего быть. Да у меня бы тупо не встал, даже если бы на её месте оказался какой-нибудь пацан с ахуительной задницей, да хоть тот из «Звезды». Я не отрицал того, что, возможно, на него и сработал бы рефлекс, но выебать даже его в таком состоянии я явно бы не смог. — Да что с тобой? — продолжает эта курица, и в её интонации отчётливо слышится хреново скрываемая подъёбка. — Между нами нихуя не было. Я бы этого не сделал, — говорю я, потому что на всю сотку уверен, что это так. — Что в этом такого? Со многими случается, — по ходу её эта ситуация наоборот дико веселит, она опускает ноги с кровати, намереваясь встать, и меня это нихрена не радует. — На место сядь, — вырывается бессознательно. — И прикройся. Оденешься, когда я выйду. Ева смотрит с непониманием, но уже в следующую секунду её губы растягиваются в улыбке. Только попытки встать и продемонстрировать то, от чего меня бы конкретно накрыло, всё же оставила. — Странный ты какой-то. Вчера тебя это нисколько не смущало. Я выхожу из комнаты и, прикрыв дверь, приваливаюсь спиной к стене. Происходящее конкретно так оглушило. Никогда. Ни при каких обстоятельствах меня не тянуло к бабам. Даже по синьке. А если учесть, что вчера я был вообще в отключке, тем более ничего подобного быть не могло. Даже если бы она, прилагая все усилия, попыталась привести хуй в режим боевой готовности, нихрена бы не вышло. Я знаю, на что я точно способен, а на что нет, как знаю и о возможностях своего организма. Её голос доносится из-за двери и нарушает моё уединение. — Я вчера пришла с работы, а ты спал здесь, на моей кровати, — говорит Ева, словно догадывается, что я всё ещё нахожусь в пределах досигаемости. — Я хотела тебя разбудить, попросить пойти в зал и лечь на свой диван, но ты сам затащил меня к себе. Я слышу, как она ходит по комнате, приближается к двери. Щелчок поворачиваемой ручки кажется нереально громким. — То, что было, никак не повлияет на наши отношения. Я же не против и всё понимаю, — Ева проходит мимо, бросив в мою сторону косой взгляд. На ней шорты и футболка, и это малость успокаивает. — Можно подумать, у тебя это в первый раз, и ты ни с кем никогда по пьяни не трахался. По пьяни я, конечно, трахался и дохера раз, но не с бабой, а с Киром, и не в таком ушатанном состоянии. — Я же без претензий, — продолжает она, присев на диван, и её насмешливо-спокойная интонация начинает подбешивать. — Всё было по обоюдному согласию. И вообще-то мне понравилось, я бы даже не отказалась снова повторить… — Не пизди. Не было никакого согласия, — я не даю договорить. С каждым её словом желание втащить ощущается всё сильнее. — Не было ничего, и повторять нечего. — Ну да, совсем ничего, — Ева пожимает плечами, продолжая давить паскудную ухмылку. — Целый час ничего не было, и мне это всё приснилось. Только почему мы проснулись в одной кровати и полностью в ниглиже? Это ты как объяснишь? Терпеть дальше это мозгоёбство я уже не мог. Я понимал, что если она не заткнётся, а она по ходу даже и не думала этого делать, сдержаться не получится, и я пошлю её нахуй. С этим решением стоило повременить и постараться всё-таки как-то разобраться, найти разгадку ебанутой шарады. Но пока эта дура верещит под ухом, бессмысленно пытаться что-то понять. Я свалил в ванную, чтобы побыть в тишине и разложить всё по полкам, а заодно и себя привести в человеческий вид после недельного куража. — И не переживай, мы предохранялись, — очередная фраза летит в спину, но мне похер, и выяснять дальше подробности нет никакого желания. В том, что от неё правду я не узнаю, сомнений не возникало. Стоя под душем, я пытался раскидать в башке всё по своим местам. Настолько быстро и чётко, насколько получалось. Вчерашняя попойка ещё давала о себе знать, и мыслительный процесс малость подтормаживал. Картина вырисовывалась мутная и неправильная. Я точно был уверен, что это стопудово развод. Только не понимал, в чём смысл. Ясен хрен, после такой дичи моё отношение к подселившейся ко мне бабе сходу поменялось. И из-за попытки наебать и выставить меня долбоёбом, причём самым стрёмным образом, и из-за неясности причины такого поведения с её стороны. А сама она вряд ли станет откровенничать и расписывать все свои мотивы по пунктам. Я ещё мог бы поверить, если бы она сказала, что я вчера, лишившись рссудка от зашкаливающего градуса, вковался в какой-нибудь её шмот, разукрасил рожу, как они это любят делать, и в таком уебанском виде отправился в магаз. Ну или обвинила в том, что я нассал в шкаф, как тот мужик. Это было бы более похоже на правду. Хотя никогда прежде я не был за таким замечен. Я глянул вниз на неподающий никаких признаков жизни хуй и нервно усмехнулся. — Не мог я её выебать. И тут меня внезапно посетила совершенно ебанутая мысль. Что если из-за длительного воздержания я всё же сорвался, и недотрах привёл к таким последствиям. Хэндмэйд — хендмэйдом, но настоящей ебли он не заменит. – Да не, не мог, — гоню к херам нездравые предположения и, сделав воду похолоднее, остужаю голову, продолжая внутренний моногог. И какого хрена я вообще позволил самому себе усомниться в своих же поступках? Допустил мысль, что эта овца не пиздит. Повёлся на тупой развод. Пока я был в ванной, Ева успела нарулить из дома. К лучшему. Неизвестно, к чему привело бы сейчас нахождение с ней на одной территории. Но всё же её утверждение насчёт «предохранялись» стоило проверить. Если реально что-то было, и она не спустила улики в толчок, то доказательства должны валяться в мусорном ведре. Я уже внутренне настроился исследовать содержимое ведра, хотя, чтобы обнаружить улики, рыться бы в нём не пришлось. Не станет же она специально закапывать палево. Но мешка с мусором не было. Эта курица позаботилась избавиться от него, и по-любому, не просто так. Принять правильное решение, как обычно, помогают чай и сигарета. Гнать её надо. Такое соседство в хуй не впилось. Вернуть деньги за непрожитые дни и выставить на улицу со всеми трахуянами. Дождусь, когда эта пиздадельная заявится домой, и можно будет сходу избавиться от её присутствия в моих апартаментах. А позже разъебаться с основной причиной, которая всё сильнее подбешивала — с недотрахом. Тем более, на примете уже имеется подходящий экземпляр. Не факт, что он окажется одним из наших, но почему бы не попробовать. Пацан не был закомплексованным, зато в какой-то степени уебашенным точно. И это обнадёживало.

Время тянулось издевательски медленно. Я весь день просидел дома, опасаясь выходить на улицу. Ноги снова могли понести в соседний двор, где пацаны до сих пор поминали Седого. Перебирая всевозможные варианты её мотивов, я только больше загонялся. И под вечер почти конкретно погнал. Вспоминал утро. Её реакцию, слова, мерзотную лыбу, попытки убедить меня в том, чего не было. Я едва сдерживался, чтобы не въебать в любую подвернувшуюся вертикальную поверхность. Но потом нашёл самую оптимальную замену и переключился на грушу. Так будет меньше разрушений. Заново разбитые казанки не в счёт. Перчатками я уже давно не пользовался, а бинты не спасали. Кровь просочилась сквозь ткань. — Я дома, — доносится из прихожей. Судя по голосу, настроение у неё приподнятое. Закрылась входная дверь, послышался цокот каблуков. Ева остановилась в арке, наблюдая за тем, как я, войдя в раж, мудохаю ни в чём неповинную грушу. — Не хочешь поговорить о том, что было этой ночью? — она недовольно морщится, когда я прописываю тройку и в завершении добиваю грушу сайд-киком. — Ничего не хочешь мне сказать? Ничего не вспомнил? Голос спокойный, но в интонации откровенный подъебон, провокация. С такой обычно обращаются к тому, кто конкретно въехал, и ему дали время на подумать, осознать свои ошибки и раскаяться. А потом этот обкосячившийся непременно должен упасть на колени и проделать всё подобное в этом духе. Скрытое подавление личности, желание вызвать вину. Только мне это не грозило. За всю жизнь я её не испытывал ни перед кем. Если только в исключительных случаях и по мелочам, в далёком пиздючестве перед матерью. Но то, что я тогда чувствовал, виной можно было назвать с охеренной натяжкой. Она меня не напрягала, а через полчаса и вовсе забывалась. Чувствовать нечто схожее перед какой-то халявой из офиса было не в игре. — Поговорить о том, чего не было? — переспрашиваю я и, оставив натерпевшуюся грушу, неспеша разматываю бинты. — Ну почему не хочу? Очень даже, прям пиздец как. Весь день только об этом и думаю. Мне столько всего нужно тебе сказать. — Вот и отлично, — удовлетворённо заявляет Ева, возвращается в прихожую, расстёгивает с характерным звуком молнию на сапогах. — Поговорим. Я как раз к ужину кое-что купила. По ходу она или грамотно прикидывается, что не улавливает подтекст сказанного, или реально не догоняет. Проходит на кухню и с совершенно невозмутимым выражением лица начинанает выгружать из пакетов на стол какие-то полуфабрикаты в упаковках, овощи, фрукты, пару бутылок вина. — Знаешь, чего я реально хочу? — теперь моя очередь задавать вопросы. – И чего же? – она улыбается так же, как и всегда, как постоянно улыбалась мне в офисе, и продолжает извлекать из пакетов что-то ещё, но я уже не смотрю. — Для начала я задам тебе ещё один вопрос, — я заранее знаю ответ, уже глянул по чекам, когда и сколько она башляла за квартиру, но мне нужен был разгон. Хотелось увидеть её реакцию. — Ты же оплатила за прошлый месяц. Так? — Конечно, — она недовольно фыркает, типа решила, что я собираюсь предъявить ей за неоплаченные счета. — В таком случае, у меня есть к тебе ахуительное предложение, от которого ты просто не сможешь отказаться, — я ловлю её заинтересованный взгляд, улыбаюсь и, малость помедлив, говорю. — Забирай свои бабки и уёбывай. Прямо сейчас. Вся сумма в конверте на холодильнике. Пересчитай только, чтобы потом не пиздела, что я тебя наебал. Она моментально меняется в лице. Удивлённо хлопает глазами. Никакой улыбки. Только непонимание. — Это ты сейчас так пошутил? — Не, — я ощущаю, как углы губ тянутся вверх и застывают в непроизвольном оскале. — Вот если бы я, пока тебя здесь не было, вышвырнул твои шмотки из окна или раздал их бомжам, это было бы шуткой. — Тогда, может, ты объяснишь, что произошло? — её спокойствие мгновенно испарилось. Она напряглась, уже готовая отстаивать свою точку зрения, даже не осознавая, что нет смысла что-то отстаивать. Всё было решено за неё. И какие бы аргументы она ни приводила, моё решение не изменится. — Да не вопрос. Сейчас я тебе всё поясню, — я присаживаюсь в кресло. — Произошло то, что ничего не произошло и произойти не могло. Вообще. Нихуя. Но ты пытаешься опровергнуть мои слова. Получается, что я пиздабол? Ева ошарашенно смотрит на меня, типа я сказал, что её приговорили к публичной ротожопии. — Значит, ты хочешь меня вот так просто выгнать на улицу? Ни за что? — Как это просто так? За пиздёж. Некрасиво наёбывать того, кто тебе помог, — я беру паузу, закуриваю. — Ну и не обязательно же на улицу. У тебя есть деньги, может что и подвернётся. И это, - указываю взглядом на заставленный жратвой из супермаркета стол. — можешь тоже забрать. На первое время хватит. От голода не подохнешь. Кстати, в соседней общаге комнаты сдают. Совместные. Придётся делить квадраты с каким-нибудь торчем или синяком. Ну ничё, привыкнешь. Или переедешь, если соседство не порадует. Хотя, ты же хотела, чтобы от офиса недалеко было и аренда дешман. В самый раз подойдёт. Она молчит, растерянный взгляд мечется по сторонам. И неожиданно непонимание и растерянность сменяются выражением обиды, презрения и ненависти. — Я думала, ты нормальный, порядочный, а оказался как все, конченным мудаком, — пренебрежительно заявляет она. — Поступаешь как мразь. Воспользовался и теперь решил оправдаться тем, что нажрался и ничего не помнишь. И ещё меня обвиняешь, что это я всё придумала. Все вы одинаковые. Добился своего и пошла в жопу. Да? — Воспользовался тобой? Чем конкретно? Твоей пилоткой? Ты реально дура? — от её слов меня прибило на ржач. — Ты мне нахуй не нужна. Я бы ни при каких обстоятельствах на тебя не полез. У меня даже не встал бы на тебя. — и чтобы больше не доёбывалась, добавил. — Ты себя в зеркало видела? Я бы вперёд пацана выебал. Меня прям подбивало сказать, что я вообще не умею и не знаю, как пользоваться пилотками, но не стал. Зато то, что не отказался бы отдуплить пацана было самой настоящей правдой, как и то, что ей ни при каком раскладе не светило оказаться на его месте. Правильно ли я поступил, что прошёлся по её внешности? Наверное, нет. Но это нужно было сказать. Осадить, чтобы отъебалась. Ева всё это время стояла неподвижно, как прикленная к полу. Я поднялся, обошёл её, затушил окурок под краном и кинул в ведро. — Твои деньги на холодильнике. Не задерживайся, — я ещё раз улыбнулся ей напоследок и свалил в зал. Но долго пребывать в одиночестве мне не пришлось. Сначала из кухни донеслись тихие всхлипывания, и спустя несколько минут она заявилась собственной персоной. Приползла, как побитая собака. Теперь уже без прежней борзоты. Осторожно присела на край дивана, теребя в руках конверт с купюрами. — Я хочу тебя попросить, — Ева дёргала носом, не то стараясь вызвать жалость, не то от осознания, что жизнь в общаге явно не для неё. — Я перееду. Но только дай мне время, чтобы найти и снять нормальную квартиру. И если не хочешь, я больше не буду напоминать про то, что было той ночью… — Не было нихуя, — я перебил её, и желание втащить по зарёванному лицу снова зашевелилось внутри. — Хорошо, пусть так, — закивала она гривой. — Завтра я начну искать варианты и обещаю надолго не задерживаться. С одной стороны, сходу выставить её на улицу было как-то не комильфо. Потом ещё по офису разнесёт, что я её вышвырнул, не позволив подыскать новую жилплощадь. Хотя, скорей всего за то, что, по её словам было этой ночью, а по факту не могло быть в принципе, офисные бабы уже знали. Но всё-таки я решил уступить и не отказывать в просьбе. Пускай запомнит этот благородный жест. — Ну пох, ты можешь задержаться. Но чем быстрее ты отсюда свалишь, тем лучше будет для всех, — я в упор смотрю ей в глаза, и она, не выдержав, отворачивается. Я не стал выяснять за её мотивы. По-любому снова напиздит. Ну или у неё вообще не было этих мотивов, и она просто из-за своей тупости решила проверить, как я себя поведу в этой ситуации. Хер проссышь. Это меня уже не заботило. И бухать точно пора бы было завязывать. Если бы я в тот вечер не нахерачился до состояния овоща, никакой подобной хуйни не произошло бы. Этот случай послужил реальным таким уроком. Стрёмным опытом. И я сделал выводы, пришёл к единственному верному решению — лучше шабить. Ганж память не отбивает. И к таким последствиям по-любому не приведёт. Я поудобнее устроился на диване, закрыл глаза, и воображение унесло в «Звезду», где среди толпы лавировал пацанчик с огненно-красными волосами и булавкой в ухе.