Терновая слива

Зима во Франции — не самое благодушное время. Здесь же, где по весне уставший от однообразия глаз ласкают цветы терновой сливы, а летом на берегу переливаются осколки розовых ракушек, где в марте распускается голубая пролеска, а в мае в садах начинают петь соловьи, зимой воистину невыносимо. Особенно во время Адвента. В разрез веселой пасхе, Рождество — строгий праздник. Даже в Париже в этот период запрещены любые увеселения. Зато в Париже стоят готические соборы, а витражные розы расцвечивают пол даже в самые хмурые дни. Не чета грубой каменной кладке. Из кельи д'Эрбле видно лишь широкое белое поле, упирающееся в поредевший без зелени лес. Черные стволы напоминают Рене мертвецов. А под самым окном, стоит чуть опустить взгляд, густо разрослась терновая слива. На мокрых ветках темнеет не съеденные птицами плоды. Когда-то очень давно, когда Арамис только поступил на службу, Атос поведал ему, что желал бы однажды покинуть свет. Что ж, приятно оставить суету, когда по сиюминутному желанию можешь вернуться к ней. И сейчас д'Эрбле любопытно, а не возникало ли подобное желание у графа за это время? С тех пор, как он отправил письмо, прошло около года. А значит, с их последней встречи — пять. Пять лет — страшное цифра! И за это время д'Эрбле почти не слышал о графе. Арамис и сам не стремился искать новостей. Монастырь, полагал он, остудит даже самый горячий пыл. Поначалу так оно и шло. Д'Эрбле поднимался до рассвета и строго соблюдал пост. А однажды, подобно последнему королю из династии Валуа, иссек себя плетью. Это случилось в первый год его пребывания в монастыре. Базен тогда на радостях решил, что его падкий на земные радости господин, наконец, встал на путь истинный. На деле же д'Эрбле ограничился лишь тремя жалкими ударами. Позже Арамис стыдился этого порыва. Ещё позже пошли нарушения поста и мелкие грехопадения. Но пыл, тем ни менее, поугас. Смирение же не стало облегчением. Но вот, не далее, как вчера, случилось то, чего он уже не ждал. Помятое письмо пришло под вечер. Раздосадованный Базен, верно узнавший печать, положил его на стол. Д'Эрбле же не подал виду, но стоило остаться одному, разломал застывший сургуч. Он читал едва не дрожа. Свет поставленных в высокий канделябр свечей кидал желтые блики на бумагу. Идущей сплошной пеленой снег наполнял келью лёгким сиянием. А у д'Эрбле, меж тем, сбивалось дыхание. «Любезнейший друг! Прошу извинить мне задержку с ответом. Я получил ваше письмо ещё в конце апреля минувшего года, но из-за дел, не терпящих отлагательств, вынужден взяться за перо только теперь. Всецело полагаюсь на ваше благородство и нисхождение, ведь человек подобный вам, не станет держать зла на ближних, лишенных всех ваших достоинств. Мне радостно получить весточку от вас. Но вновь я вынужден просить вашего извинения. Вы справедливо упрекаете меня в молчании. Но уверяю: виной тому, всё те же неотложные дела, выпавшие на мою долю, едва я вернулся в Берри. Вы приглашали меня полюбоваться цветением. Верно я не ошибусь, ежели предположу, что опоздал? И тем ни менее, дерзну воспользоваться вашим приглашением. Через день я уезжаю в Париж. А по возвращению назад питаю надежду увидеть вас. Конечно же, ежели хлопоты перед Рождеством не оставят вам свободной минуты, я не дерзну докучать. И всё же я полагаюсь на удачу. Ждите меня в двадцатых числах декабря». Было уже двадцать второе декабря. Первое, что д'Эрбле чувствует тогда — досада. Возвращается едва утихшая дрожь в руках. Такие письма не пишут возлюбленным или друзьям. Так отвечают докучливой любовнице, чьё надушенное послание уже год пылится в сундуке и мозолит взгляд. Нехотя, с вежливым пренебрежением, лишь бы отвести душу. Ужели граф был настолько занят все эти годы? В ту же минуту д'Эрбле приходит назойливая мысль велеть Базену, ежели Атос явится, не принимать его. Соврать, что его господин занят делами церкви и не может отлучиться ни на минуту. И все же... И всё же не делает этого. Напротив, д'Эрбле приказывает сразу доложить о прибытие гостя. — Вы дадите ему приют и обед, а после сообщите мне. Базен хмурится, но кивает — он всегда недолюбливал графа. А затем возвращается тревожное ожидание. Томительная маята, почти не дающая сомкнуть глаз, не оставляет и к рассвету. Мысли д’Эрбле далеки и от земли, и от неба. Шепча утреннюю молитву, он думает о графе. Читая Евангелие, он вновь думает о графе. Арамис никак не может понять, что больше его пугает — то, что Атос не приедет, и он окажется униженным, или то, что Атос всё-таки сдержит обещание? Граф не сообщил точной даты, а значит, надежда будет терзать д'Эрбле долго. Как в то лето, страшное и пустое, когда он ждал ответа на письмо. А потому д'Эрбле молится не о спасении души, а чтобы граф дал хотя бы знать, если раздумает ехать. Что ж, в этот раз Небеса благосклонны к нему. В за полночь, едва Арамис возвращается в келью, хмурый больше обычного Базен сообщает, что в монастырь только что прибыл гость и что гость этот пожелал остаться неназванным. Д'Эрбле задаёт только один вопрос: — Это он? *** Арамис сам спускается к графу. Полы длинной сутаны чуть волочатся по серым ступеням, гулко звенят удары каблуков о камень. Д'Эрбле выглядит спокойным. Его лицо выражает лишь сдержанное благодушие, и только щеки жжёт от прилившей к ним крови. Слава всевышнему, в монастыре царит ночь. — А я уже и не надеялся когда-нибудь увидеть вас. Граф же, напротив, вскакивает едва без стука открывается тяжелая дверь. Он взволнован, это видно даже в дрожащем свете одной единственной свечи, поставленной на окно. — Арамис, это вы! — на все так же сдержанную улыбку Атос отвечает рассеянным кивком головы. Д'Эрбле замечает нить седины в несобранных лентой, отросших теперь до самых плеч волосах. — Как... Как давно мы не виделись! — Верно давно. Но в монастыре дни бегут не заметно. — он прекрасно помнит, что не виделись они больше пяти лет, но конечно же не произносит этого в слух. Открытость графа несколько обезоруживает, но за пару мгновений Арамис соображает, как будет себя вести. Дружески, без надменной снисходительности, но, тем ни менее, так, будто между ним и графом не было никогда глубокой привязанности, — сердечно рад, что вы выбрались навестить меня. Скажите, вы, верно, голодны? Быть может, мне велеть... — Не стоит, — пройдя в три шага узкую келью, Атос хватает д'Эрбле за руку, но наткнувшись на удивленный взгляд, выпускает её, — уверяю вас, я успел поужинать. — Ну, а хотя бы вино? Помните мое письмо? Ведь я обещал угостить вас им. — Арамис приподнимает бровь. Он нарочно упомянул про письмо. «Твое молчание не задело меня», «твоя горячность не льстит мне». И, кажется, граф понимает. — Вина? — Он рассеянно оглядывается на отражения свечи в окне. — А вина было бы неплохо. Арамис тотчас зовёт оставленного за дверью Базена, — шельмец никуда не ушел, чтобы подслушать разговор хозяина, — и требует принести гостю «лучшее вино, которое только имеется в монастырском погребе!». Базен, конечно же догадавшись, что д'Эрбле собирается разделить скоромную бутылку с гостем, морщится, но не спорит. Арамис же вновь улыбается. — Как дорога? Как Париж? Вы не против если я присяду? — Он садится на жесткую постель, и Атос тут же опускается рядом с ним. — Дорога была легкой, не смотря на погоду. А Париж... Я пробыл в нем всего пару дней. Господи, как же я скучал по вам! Должно, граф ожидал услышать упрёки, и теперь не понимает, откуда всё это спокойствие. «Еще спроси, не разлюбил ли я тебя» — с ехидством думает д'Эрбле, а сам произносит: — И я по вам, друг мой. Знали бы вы, как отрадно мне было получить весть от вас! Ведь я ждал от вас ответа! Ещё бы пару лет назад Арамис солгал, что забыл про письмо. Не поэтому ли такая честность вновь поражает Атоса? — Ах, да. Я должен извиниться за молчание. — Граф опускает глаза, но сразу же поднимает их. — видите ли... — А вот и вино! Базен входит неописуемо вовремя. Д'Эрбле же кивком благодарит слугу и велит тому подниматься к себе. Затем сам наливает вина в один единственный принесенный бокал. — Мой славный Базен слишком волнуется о моей душе, — снова улыбается Арамис, — вы же не против испить со мной из одной чаши? Тут он едва не осекается. А затем, пересилив себя, первый делает глоток. Вино едва горчит. Ягодное, молодое, должно, граф не привык к такому. Осушив бокал наполовину, д`Эрбле протягивает его Атосу. Он уже успел пожалеть о том, что сказал. А потому переводит разговор: — Как там наши друзья? Я давно не получал вестей от них. Д`Артаньян, если мне не изменяет память, до сих пор на службе? А что же Портос? — Сказать по чести, я и сам не знаю. — Граф выглядит рассеянным. Он крутит в руках бокал, переводя взгляд то на свечу, то на свои колени. Несомненно: он ожидал чего-то другого. И Арамис даже знает чего. — Послушайте, — наконец, произносит граф и оборачивается к д`Эрбле, — я дурно поступил с вами, не ответив на ваше письмо сразу. — Вы были заняты, друг мой, — это не вопрос и не утверждение, Арамис беззвучно втягивает ртом воздух. — Не в полной мере. Я не был уверен, что мне стоит писать вам. — Отчего же?— Будь д`Эрбле моложе, он бы выдал себя. Теперь же он даже в силах заставить себя рассмеяться, — Неужели я чем-то обидел вас? — Напротив. Это я оскорбил вас. — Все обиды давно забыты. — Арамис снова берет бокал.— Чувствуете цветочные нотки? Это особый сорт. Я, знаете ли, совсем отвык от крепкого вина. Возникает ожидаемое молчание. — Вино и вправду совсем лёгкое, — все же произносит Атос, и в голосе слышится разочарование. Поделом. Между тем, д’Эрбле не сводит глаз с графа. Если же Ла Фер надеялся покаяться, то ему это не удастся. Но тут граф произносит то, чего не ожидает уже Арамис: — Помнится, когда-то очень давно мы пили нечто похожее. Кажется, в тот день наши войска одержали какую-то незначительную победу на Ла Рошели, и мы отправились таверну... — Боюсь, моя память слишком коротка. — Конечно же он помнит. Помнит и с трудом не выдает себя. — Ну, как же? Мы праздновали до первого часа, а после оставили наших друзей пировать дальше, а сами… *** Август в ту пору выдался жарким, и ночная прохлада казалась разгоряченному вином д’Эрбле упоительной. Особенно, после того, как он под руку с Атосом почти вывалился из громыхающей, пропахшей вином, жареным мясом и воском таверны. Светили звёзды, где-то в листве пели малиновки. И Арамис то и дело оборачивался на поросший густым кустарником неглубокий овраг. Там, в сырой прохладе и темноте, среди листвы бежал ручеек. Если прислушаться, можно было различить его тихое журчание. Атос, меж тем, потянул д’Эрбле за собой. Смеясь, они оба свернули за невысокое здание с пустыми окнами, а после, миновав колышущуюся разнотравьем поляну, очутились в реденькой рощице, в которой были за два дня до этого. Даже лёжа на двух плащах, д’Эрбле чувствовал холод, исходящий от влажной бугристой земли. И все же неудобства его мало волновали. Голова кружилась. Вдыхая запах травы, он обнимал Атоса за шею. И вот, чувствуя, как ворот задранной до самых ключиц сорочки щекочет подбородок, д’Эрбле прикрыл веки. Красные пятна тотчас запрыгали перед глазами. Вино хорошо смешалась с кровью. Дурманил жар, разливающийся по всему телу. И вот уже д’Эрбле позабыл, что идёт война, и что ещё вчера выстрелы громыхали так, что закладывало уши. Завтра, быть может, одна из пуль достигнет своей цели. — Как думаете, кого из нас убьют первым? — неловко притянув помятый плащ, Арамис залихватски улыбнулся. Де Ла Фер покачал головой: — Полагаю убытки будут на стороне еретиков. А что же до нас, — он протянул руку и провел по щеке Арамиса, — то вряд ли Господь будет жесток к своим детям, так самозабвенно борющихся за истинную веру. На это Арамис, сам не зная почему, расхохотался. Поймав руку графа, он прижался своими, казалось, горящими губами к чужому запястью. — Хочу насладиться вами, — прошептал он, по-прежнему улыбаясь. — Ещё успеете друг мой, — голос графа заглушил ветер. Атос стряхнул зацепившееся за плащ сосновые иголки — они стояли в окружении восьми сосен, напоминающих Арамису шпили величественных и мрачных готических соборов оставленного ими Парижа. — А ежели, — д’Эрбле поднял глаза и, все так же сжимая запястье Атоса, переместил его себе на грудь, — меня завтра подстрелит какой-нибудь ловкий гугенот? — Мысль о смерти отчего-то забавляла его. А вот графа, казалось, напротив, отвращала: — Не один мерзавец не попадет в вас. Зато вы убьете дюжину еретиков. А после, — высвободив руку, де Ла Фер положил ладони д’Эрбле на плечи, — мы вернёмся в Париж. Тогда-то Арамис впервые ощутил смутное беспокойство, холодной змейкой скользнувшее по солнечному сплетению. Пройдет восемь месяцев, и граф оставит службу. *** О том чтобы снять мушкетерский плащ, граф впервые заговорил после осады Ла Рошель. И именно тогда произошла их крупная ссора. Арамис заявил, что в таком случае тоже оставит службу. На деле же службу никто не покинул. Ссора замялась. Позже, это был конец октября, и изнеможенные остатки гугенотов почти сдали крепость, Атос в связи с ранением отбыл в Блуа. Да только вот ранение не было серьезным. Один Бог знал, каким чудом граф получил отпуск, но беда заключалась даже не в этом. Уже тогда, в те дождливые и мрачные дни, у Арамиса закралась зудящая мысль: «Атос не вернётся». Но тут д’Эрбле ошибался: граф возвратился в начале ноября. Казалась ничего не поменялось. После Ла Рошель был Париж, дуэли и вино в тавернах. Были всё те же встречи наедине. Арамис совсем позабыл про монастырь, когда… Граф сообщил о своем решении за месяц. В тот вечер они втроем, — Портос к тому времени уже женился на мадам Кокнар, — коротали вечер в Красной голубятне. Облокотившись на стоявший у стены бочонок, Атос будто бы между делом заметил, что это одна из последних его посиделок, а после сказал, что уже в апреле оставляет службу. *** — Мы много чего праздновали, — произносит Д'Эрбле, принимая бокал, — боюсь, мне не упомнить и половины. И всё-таки сомневаюсь, что в те времена мы пили нечто настолько лёгкое. — В те времена, — Атос улыбается, — мы пили всё, что нальют. — Трудно поспорить. На кой де Ла Фер завел весь этот разговор, д’Эрбле не понимает. Хуже того — он не понимает стоит ли оборвать его. Но тут граф сам жалеет о сказанном. Он осекается, его взгляд скользит в сторону и как будто гаснет. — Я лишь хочу сказать, — явно делая над собой усилие, выдыхает Атос, — что раскаиваюсь в том, как поступил с вами. — Я не держу обиды. На лице в который раз появляется улыбка. Слова задели его. Сильно задели. И тут желание уколоть в ответ становится настолько невыносимым, что д’Эрбле приходится даже сделать вдох прежде, чем начать говорить. Чувствуя, как что-то колит под грудной клетью, Арамис оборачивается к графу и улыбается ещё доброжелательнее: — К слову, как, собственно, вы со мной поступили? Тут в пору извиняться мне. Наша дружба, — Арамис нарочно делает ударение на этом слове, меж тем его самого почти что трясет, — зашла несколько дальше обыденного. Подобное случается на службе. Я же по горячности, свойственной молодости, принял все острее, чем следовало. — Прошу вас, не врите, что для вас это было пустяками. А вот это уже наглость. В первую секунду Арамис думает мягко запротестовать, но внутри будто опускается невидимый рычаг. Он не выдерживает: — А разве вы все эти годы не делали тоже самое? — В голос просачиватся яд. Тот же яд жжет грудь. — Вы же лучше остальных понимали, что оставить службу означает оставить всё! — Послушайте… — А хуже всего, что я до последнего не знал о ваших намерениях! Вы даже не удосужились… — Послушайте, — Атос опускает ладонь на стол с такой силой, что подскочивший бокал едва не опрокидывается, — я вынужден был уехать, моё душевное состояние было не в порядке. Я… — О, да! — вновь перебивает д’Эрбле, — вы бы прозябали дни в своем замке и раз в полгода наведывались в Париж! В эту минуту полоса света перерезает келью, и в дверном проёме появляется испуганный шумом Базен. — Пошел вон! — срывается д'Эрбле, — Видно вы не высокого мнения обо мне, — уже глядя на графа, тихо произносит он. Голос охрип, давит внезапно опустившаяся усталость, — раз полагали, что сможете навещать меня ради забавы. — Это не так. — Атос поднимается, но не делает шагу навстречу. — А как тогда? — взяв бутылку, д'Эрбле наливает вина. Ему даже тошно смотреть на графа. —Я бы никогда не посмел предложить вам подобное. — Значит, вы бы просто уехали. Так, собственно, вы и поступили. Я вот только вот одного не разумею: зачем вы навестили меня теперь? — Потому что вы пригласили меня, — ответ настолько наивен, что д’Эрбле становится смешно. — Я пригласил вас весной, а сейчас конец декабря. Признайтесь, вы заехали ко мне лишь потому что вам было по пути, и лишь потому что желали очистить совесть? Видя, что граф молчит, Арамис опрокидывает в себя бокал, но тотчас раскаивается: в последний раз он ел четыре часа назад, вино мгновенно смешивается с кровью. — Вы, помнится, всё твердили, что вам жаль. Так вот у меня вопрос, граф: раз вы так сожалели о своем решении, что ж вы не остались на службе? А ежели вам надоела служба, в чём, впрочем, я сомневаюсь, отчего же не перебрались в Париж? Знаете, — спустя две секунды молчания вновь произносит д’Эрбле, — я ведь только сейчас понял, что бежали вы не от света, а от меня. Поэтому-то вы так долго не решались ответить! — Я бежал от себя, — Атос, наконец, поднимает глаза, а вот д’Эрбле, напротив, отводит их. — Нет, — Арамис прижимает ладонь ко лбу — тот почти что пылает, — когда бегут от себя, не уединяются в родовых замках. Когда бегут от себя — ищут компании других. Вы бежали от меня, Атос. Ну или в том числе от меня. Последнее он произносит с усмешкой. — Будете ещё пить? — опять наполнив бокал, д’Эрбле протягивает его графу. Атос колеблется, но берет. — Я уехал, — говорит он,так и не сделав глотка, — оттого, что был в растерянности. Сначала эта бесполезная война, затем казнь моей бывшей жены!.. Я не знал, что делать со своей жизнью, услышьте меня наконец! Теперь-то, конечно, я понимаю, насколько это было неразумно, но тогда отъезд казался единственным верным решением. Тишина возникает только на мгновение. Арамис дотрагивается до переносицы, граф не спускает с него глаз. — И что бы понять это вам потребовалось пять лет? — уже подойдя к двери спрашивает д’Эрбле. — Покойной вам ночи. В ту секунду, когда, тихо скрипнув, закрывается толстая дубовая дверь, Рене молит, чтобы граф не пошел за ним. — Что ты уставился на меня? — вполголоса шипит он на подслушивающего у порога Базена и затем, оттолкнув слугу, поднимается к себе. Тишина окутывает монастырь. За окном летает мелкий снег, и оттого келья снова будто наполнена перламутровым светом. Д’Эрбле, сняв одну только обувь, опускается на постель. Сон придет к нему за два часа до рассвета, а после верный Базен сообщит, что тот ночной гость уехал.