Естествоиспытатель

«После тебя остановилась планета Земля, Время не ставило всё по местам, И убивала нещадно весна».

МУККА — После тебя

Как жить если мир вокруг стал серым? Без неё всё было не то и не так. Она —единственная, кто вносила веселье в холодную мастерскую и мрачную жизнь Пина. Так больше не будет, никогда больше не будет. Она в воспоминаниях, её фотографии по всюду и чертежи с замерами лежат до сих пор на столе. Она везде, но не рядом. Это сводит с ума. Это загонит его в могилу. Хоть за окном уже лето, а в мастерской всё по-прежнему, Пин не хотел что-либо менять, да и сил у него н это совсем не было. Именно поэтому в мастерской стояла уже осыпавшаяся новогодняя ёлка и стены украшены мишурой. Пин помнит, как Игогоша украшала всё к празднику. Это была её идея и её инициатива. Сначала он возмущался, подкрепляя свои доводы тем, что украшение отвыкают от работы, но затем ему даже понравилось, что было удивительно даже для него самого. — Вот видишь, а ты ещё ворчал. — игриво сказала она, легко улыбаясь, обнимая его за плечи. Она- его радость. Она- его праздник. «Мы идеальная пара: Я без эмоций, а ты без одежды. Звезды хватал с потолка, Влочив одеяло по полу — я маленький Наполеон, И не мог бы никак по-другому, Но треснула маска, Я за столько лет сам себя научил разделять, но не властвовать, Видеть опасность и делать шаг к ней навстречу» Он бы всё отдал, чтобы вернуть время подготовки к полёту. Девушка усердно тренировалась, соблюдала диету, всегда была готова к совместной работе, отдавая этому много времени и сил. Казалось, она отдала Шаролету и Пину себя всю. Однажды Игогоша рассказала ему, почему она решилась на этот эксперимент: её отец был лётчиком-испытателем и трагический погиб, когда она была ещё ребёнком. Она всегда хотела совершить что-то великое, она хотела, чтобы отец ей гордился. Когда она думала, что скоро сама станет пилотом, в её душе поселилась воодушевление и детский восторг. Её переполняла радость от предвкушения первого полёта. «Мы дети, что переиграли в песочницы, Делая дом, что для нас безупречным бы стал». Они жили и горели этой идеей. Всё должно было пройти просто идеально, если бы ни одна случайная маленькая погрешность. Пин проклинал тот день и ругал себя, бесконечно задаваясь вопросом — почему всё так? За что? Казалось, его страдания длятся целую вечность. Он сожалел о том, что он до сих пор жив. Настрадавшись вдоволь, он решил, что пора бы это исправить. С того момента он вытворял с собой самые безумные вещи, осуществлял свои рисковые идеи. Когда Копатыч попросил его распылить с самолёта удобрение над его огородом, Пин рано утром выделывал на самолёте мёртвые петли, белой полосой рисуя в небе знак бесконечности. Посмотреть на это сбежались почти все жители Ромашковый долины. За наблюдением его полёта у Совуньи заболела сердце, а у Копатыча весь день двоилось в глазах. «Я чувствую мир, как ребенок, лизнувший качели на холоде, Им конечно не понять то, что я — вечный естествоиспытатель. Я стал им без повода». На этом Пин не закончил предпринимать попытки. Он летал в дождь, в грозу, блуждал по космосу в одиночку на старом Шаролете на автопилоте, в надежде, что скоро кончится топливо, хотел затеряться в пустыню. Но почему-то каждый раз он оказывается жив. Пин на это очень злился, ведь он хотел убить себя не напрямую, а косвенно, ведь так будет легче другим. Пусть думают, что он умер в результате несчастного случая. — Неужели я такой бездарный изобретатель, что даже не могу придумать способ собственной смерти? — думал он. От него как от творца ушло вдохновение после неудачного запуска совершенного космического корабля. После Шаролета 2.0 он больше вообще ничего не мастерил. «Страдая, взамен получив больше, чем потерял, Это вечная боль, Это вечное топливо вечного двигателя. Внутри — это сердце. Смотри — это зеркало, Отразив миллионы лучей Коль нечем согреться, просто Я им смогу сымитировать солнце.» В начале он восстанавливался от болезни под тщательным присмотром друзей. Копатыч, Кар-карыч, Лосяш и Бараш по очереди дежурили у его постели. Совунья с Нюшей приносили ему горячую еду. Он был бесконечно благодарен всем за заботу, тем более что его родная кровать после койке в реанимации для него показалось просто раем. Несмотря на то, что в восстановленительным периоде он никогда не оставался одни в своей комнате, в глубине души он оставался одинок. Он никого не подпускал к себе эмоционально близко, кроме своего сына-робота Биби и внезапно появившиеся в его жизни Игогоши. Пин знал: друзья и знакомые никогда не заменят ему семьи. Семьи, которой никогда не будет. Совунья строго настрого запретила волновать Пина и велела друзьям не докучать ему лишними разговорами. — Покой, покой и ещё раз покой! — настоятельно рекомендовала она. Друзья хоть и прислушивались к этому совету, но всё же не избежали разговоров. — А я сразу понял, что она тебе приглянулась! Опыт не пропьёшь. У меня на это чутье есть. -авторитетно заявил КарКарыч- Между вами что-то было? — Она была моей — сказал Пин и отвернулся к стене. — Вот оно как… Дружище, прости, что напомнил. — Прощаю. На смену Карычу пришёл Бараш. Он особо не задавал ему никаких вопросов, а читал ему свою новую поэму. Пин не вникал в это произведение, но понял, что там говорится о любви, о Нюше, о ревности, о безразличии. Отношения Бараша и Нюши в этот период были непростые и даже можно сказать натянутые. После поэтичного и меланхоличного Бараша к нему в гости пришёл Лосяш. Лосяш был одним из немногих, кто верил в то, что Игогоша действительно выжила и перенеслась в будущее. Всё потому что он питал нездоровый научный интерес к той елочной игрушке, которую подарила Игогоша из будущего. После той встречи через экран Пин больше её не видел. Ёлочная игрушка оказалось устройством Шароскрп-300, где хранилось вся информация о науке и жизни будущего. Лосяшу не терпелось попробовать это устройство, но Пин был категорический против, потому что считал, что это устройство опережает их время, из-за этого может возникнуть аномалия или временной парадокс. Вероятно, если в будущем узнают, что Шароскоп попал в прошлое из-за Игогоши, там её ждут большие проблемы. Пин долго думал, как там она в своём будущем? Как приспособилась к новой жизни? Где она там живёт, чем занимается? Ей там не одиноко? Помнит ли она его? Скучает или забыла вовсе? У неё есть кто-нибудь рядом, тот кто её любит, целует, ласкает, заботится? И самое главное, она там хоть счастлива? Её глаза по-прежнему такие веселые? Столько вопросов навсегда останутся без ответов. Между ними не просто космическое расстояние, между ними время, словно бездонная пропасть. Да, она жива в будущем, но в своём времени её нет, словно она умерла. Пин это чувствовал. Нет словно её никогда и не было. А она была: здесь, рядом с ним, в мастерской, на столе… Пина душило чувство вины, он знал, в том что он сейчас не счастлив виноват только он сам. Он восстановился от физический почти полностью, пробовал вернуться к прежней жизни, не нуждался больше в постоянном уходе за ним. Но его моральное состояние оставляло желать лучшего, он навсегда потерял интерес и вкус жизни. Он словно навсегда остался в тот день, когда состоялся запуск Шаролета. — Учти, не будешь хотеть жить предашь всех тех, кто боролся за твою жизнь — в отчаянии заявила Совунья. Она заметила, что он был сам ни свой. Пину уже было всё равно на эти слова, он слишком настрадался. Тоска по Игогоши изводила его, отбирая все силы. «Только помни. Как не было холодно, И что бы ты не терял — это вечная боль, Это вечное топливо вечного двигателя. Это вечный огонь, Это то, что стучит вопреки, И внутри у тебя — это вечная боль, Это топливо твоего вечного двигателя. Ты только помни»… Он сделал вывод, что ему нужно действовать более решительнее. Для лечения нарушение сердечного ритма Пину назначали препараты. В первое время после больницы Совунья строгого следила чтобы он их принимал как положено, но сейчас упаковка таблеток оказалась полностью у него. Он выпил их целую горсть, всю упаковку и считал, что это выход, скоро его страданиям наступит конец. За окном шёл дождь. Он вышел на улицу бродить сквозь бесконечных металлических лабиринтов, который были за мастерской. Он упал на холодную землю. Вот и всё. — Пин, Эй, ты где? Пин, у меня часы сломались, можешь починить! А-уу — его нашла Нюша. Девушка испугалась, истошно закричала, выронила из рук часы и не помня себя побежала за помощью. Вот только спасать уже было некого. «Внутри меня четыре камеры И я называю их твоим именем. Руки печатали настолько быстро, Как капли на улице при сильном ливне. Знаю, как выбраться, дай же мне руку, И ты мне сама поможешь согреться Я и не знал, что столько боли может хранить в себе мое сердце».