Лера Ширяева против понедельников!

Весть об уходе Софьи Алексеевной я принял удивительно спокойно. Размышления на толчке дали существенный результат. То, что я называл любовью, на самом деле было жалостью к одинокой, хорошо выглядящей женщине; эгоистичным желанием стать для неё героем, спасителем. Кроме того меня привлекал её возраст. Он бы добавил остроты нашим потенциальным отношениям, хотя позже я стал задумываться о том, насколько тело Софьи Алексеевной соответствует телу из моих фантазий. У выдуманной мной Сонечки был опыт и мудрость зрелой женщины, а формы молодой голливудской старлетки. Я понял, что упругие половые губы у реальной сорокапятилетней женщины, вероятно, уже стали сморщенными дряблыми крылышками, если только она не выполняет упражнения Кегеля, в чём я сильно сомневаюсь. Фантазии о том, как я орально ласкаю Соню, внезапно испарились. Впервые её возраст оттолкнул меня. Последнюю неделю, что Софья Алексеевна прибывала в шараге, я не бегал за ней, как угорелый. Мы и поздоровались-то всего один раз так же быстро и отстранённо, как и в тот злополучный понедельник. Я видел её на линейке, видел идущую в коридоре, и за своим рабочим столом в триста третьем кабинете, такую же, как и всегда. В белой блузке, юбке-карандаш, туфлях-лодочках, со строгим пучком на затылке. Она всё ещё брызгалась духами, но этот аромат более не вызывал во мне чувств, не отрезвлял мою романтическую натуру, он слился с остальными запахами шараги. Моя. Сонечка. Умерла. Сегодня последний её день. Все об этом знают. Сидя в столовке, давясь кусочком хлеба, я вижу Софью Алексеевну. Внезапно в моей голове рождается мысль: надо прийти к ней. Вечером, после учёбы нагрянуть на квартиру, подарить букет цветов и шоколадку. Никакой романтики. Просто чистое побуждение. Как-никак я в действительности считаю её хорошим преподавателем, и я в действительности уважаю её. Хочу сказать спасибо. Я знаю подъезд, в котором она живёт, но не знаю этаж и квартиру. Точно не первый, и скорее всего не второй. Первого января, когда я выходил на улицу, я всё ещё слышал её удаляющиеся шаги. Значит третий, четвертый, или пятый. Не без волнения, с этим вопросом, я подхожу к куратору, надеясь, что она ходила когда-нибудь в гости к Софье Алексеевной. — А зачем тебе? — Хочу прийти, подарить цветы, — честно отвечаю я. — Мы уже постарались, от всего коллектива подарили ей букет, — она слегка смеётся и трогает меня за локоть: я напряжённо скрестил руки на груди. — Я хочу от себя. Она кивает, но ничем помочь не может. «Значит, буду стучаться во все двери», – смело думаю я на очередной скучной паре, но после неё приходит облегчение: куратор подходит ко мне и отводит в сторону, тихо называет номер и этаж. — Как? — удивлённо спрашиваю я, надеясь, что она не спросила Софью Алексеевну напрямую, не испортила ей сюрприз. — Спросила что там с квартирой. Она же оставила её родителям мужа. И вот так потихоньку узнала. — Но она же будет сегодня там? — Будет. Я благодарю куратора, милейшая женщина! и успокаиваюсь до поры до времени, пока вдруг не осознаю, что для практичной Софьи Алексеевной цветы и шоколад, скорее всего глупые сантименты. Я вообще не понимаю в чём прикол цветов. Ну постоят они немного, ну завянут, и что дальше? Неужели они в действительности приносят женщинам такое удовольствие? Я думаю тут дело не в пёстрых лепестках, а в ощущении, что ты дорога кому-то, что тебе уделили внимание. Я вдруг подумал, что дарить нужно то, что тебе самому приятно было бы получить. Так я пришёл к банке корнишонов. Звучит странно, но я осознал, что давно их не ел, а, между прочим, похрустеть маринованным огурчиком на зубах, да выпить рассолу – это блаженное дело. С этими мыслями я иду в магазин, и уже дома еле сдерживаюсь, чтобы не открыть банку и не выжрать её вприкуску с хлебушком. За полчаса до шести я выхожу на спокойную прогулку. С неба на бренную землю падают снежинки, прямо как первого января, когда я вёл Сонечку под руку и наслаждался её присутствием и тому, как близка она ко мне. Эх, моя ложная обречённая влюблённость! Подойдя к домофону, я набираю соседнюю к Соне квартиру: — Откройте, пожалуйста. И мне открывают. Я расхаживаю какое-то время на первом этаже, возле почтовых ящиков со стёршимися белыми номерами, возле санок и детских колясок; окружённый зелёными стенами. Я расстёгиваю куртку, снимаю шапку, стягиваю с шеи промокший шарф, поправляю взлохмаченные волосы. Потом достаю из рюкзака банку и медленно поднимаюсь на пятый этаж. Стоя уже возле двери, я всё никак не могу заставить себя постучаться. Чувствую себя маньяком. Если бы я пришёл всё-таки с цветами и шоколадом это выглядело ещё более менее нормально. А так припёрся с грёбаными корнишонами. — Какой дебил, — тихо говорю я, и дверь открывается, чуть не ударяя меня в нос. Я отскакиваю вправо, в голове проносится мысль: «Увидела в глазок», но из квартиры выходит не она! Молодая девушка выскакивает наружу, бросает на меня равнодушный взгляд и быстро-быстро спускается вниз. Дверь в квартиру Софьи Алексеевной захлопывается, оставляя меня в полном замешательстве. Всё произошло так быстро, что я ничего не понял. Спустя секунд двадцать я слышу писк домофона на первом этаже. Гостья Сонечки покинула подъезд. Я сажусь на ступеньку лестницы и в мою голову внезапно, как меркадерский ледоруб, проникает образ Леры. В расклешенной юбке и чёрных армейских говнодавах, она стояла впереди толпы и пела гимн Советского Союза. Она пропела достаточно, чтобы я подумал: её не тронут, дадут свершиться этому маленькому бунту, который, кажется, никто бы из нас, студентов, не осмелился осуществить, но в котором мы так нуждались. Наталья Григорьевна обрушила мои мечты, как карточный домик, но всю первую пару в моих ушах играл этот чудесный голос, он дал резонанс в моём сердце. Эта девушка. Это была Лера. Но что она забыла у Софьи Алексеевной? Я вдруг вспоминаю свою школьную учительницу химии – Веру Ширяеву. Всё сходится. Кажется, раньше я совсем не пересекался с её дочерью и почти ничего о ней не знаю, только крохи: с хорошей успеваемостью, состоит в студсовете, учится в группе системных администраторов. Одной из немногих групп, кстати, в которой есть представители обоих полов. Согласитесь не часто можно увидеть девушку-электрика, или парня-воспитателя, это скорее исключения из правил. Определённо и гимн, и связь с Соней делают фигуру Леры для меня интереснее, а такое случается редко. Большинство моих сверстников пустые дешёвки. До недавних пор я мог отметить только два самородка: Гайданова и Рахметова. Теперь сюда можно записать и Ширяеву, но пока только карандашом. Я не знаю, сможет ли она удивить меня в следующий раз. Я смотрю на квартиру Софьи Алексеевной, чувствую, как всякая необходимость покидает меня. Я ухожу домой, чтобы съесть банку огурчиков. В полном одиночестве.