Лера Ширяева против понедельников!

Пары Огарёвой – это одна из тех вещей, что раздражает меня больше всего в шараге, даже больше чем гандоны, запирающиеся в туалете. Однажды я записал, о чём мы говорили на электротехнике: 11:40-12:05 – почему утром надо принимать контрастный душ 12:05-12:12 12:12-12:25 – СССР, почта, Шри-Ланка, цензура, НКВД, Хрущёв 12:25-12:41 12:41-13:00 – история про домового; царское варенье из крыжовника 13:00-13:10 Посторонние темы занимают практически час от общего времени пары. Для пацанов на галёрке – это заебись, можно не париться и тыкаться в телефон, ну а я, что ж, я с самого начала садился за первую парту, и если вдруг пересяду куда-нибудь назад, меня тут же вернут на место, как будто я, блядь, крепостной. И ладно бы она не докапывалась до меня. Какое-то время я мог читать книги вместо того чтобы слушать её бредни, но это продолжалось недолго. — Назаров! Что это ты читаешь? Она подошла к парте, медленно развернула книгу и прочитала надпись на обложке: — Основы гинекологии… — её глаза за линзами очков вспыхнули. — И не стыдно? — Нет, — пожал я плечами. — Убери, — сухо приказала она, и я повиновался. Огарёва – женщина советская, с традиционными взглядами. В её понимании все влагалищные вопросы должны оставаться между женщинами. Поэтому её так возмутила моя спокойная реакция. С тех пор, как она поймала меня с гинекологией, что́ бы я не пытался почитать на её паре – тут же пресекалось. Один раз даже пришёл с синенькой гедеоновской Библией, которую мне подарил Гайданов. Пришлось потрудиться, чтобы откопать её. Она валялсь в углу шкафа, вся в пыли. С момента как я получил её, эта бедная книжечка ни разу не открывалась. В тот раз Огарёва, уже привыкшая к моим выходкам, со снисходительной улыбкой подошла ко мне и прочитала: — Новый завет, Псалтирь. Слушай, Назаров, а давай тогда этот… Ларисов принесёт Коран, я – Ветхий завет, а ты – Тору? Устроим на электротехнике чтения, а? Нормально по-твоему будет, да? — Тора это и есть Ветхий Завет, — сказал я и тут же поправился: — часть Ветхого завета, — об этом я узнал от Гайданова. Знаете, если судить по всяким опросам у нас почти вся страна верующая. Люди, крещённые в младенчестве, ни разу в осознанном возрасте не посещавшие церковь, но зато гордо носящие крестик. Вот и у Огарёвой такой висит на шее, золотится. И ведь не стесняется говорить о Боге. Видно, советское воспитание всё-таки дало трещину. «А Господь-то всё видит!», – часто говорит она в надежде укорить нас в чём-либо. Забавно наблюдать за несостыковками в её взглядах. То она говорит о всевидящем Боге, то вдруг ударяется в дарвинскую теорию, рассказывая о том, как жизнь зародилась в океане и постепенно вышла на сушу. Сейчас идёт вторая пара. Я больше не читаю на парах Виктории Евгеньевной. Как оказалось телефон, прикрытый пеналом, привлекает меньше её внимания, чем книга. Пропустив мимо ушей практически всё до этого момента, и подготавливая разъёб для индуса в шахматы-онлайн, я вдруг цепляюсь ухом за диалог Огарёвой и Гайданова. — Если судить с точки зрения христианства – вы попадёте в Ад, — спокойно доносит кучерявый. — С чего ты это взял? — Огарёву задевают за живое, она гордо вскидывает голову. Считает себя самой святой в этом кабинете. Не курит, не пьёт, не матерится, а хули ещё надо? — Спасётся лишь тот, кто искренне и осознанно принял жертву Иисуса Христа, — продолжает Гайданов. — То, что вас крестили в детстве – ничего не значит. Чикатило тоже может крещённый был, и что получается, он в Раю теперь? — Гайданов, — подозрительно роняет Огарёва: — а ты... не православный что ли? — Нет. — А кто тогда? — Протестант, — твёрдо, но всё-таки уклончиво отвечает он. Я-то знаю, что Гайданов ходит в баптистскую церковь, но слово «баптист» для большинства россиян равноценно «сектанту», поэтому он не любит так чётко раскрывать свою принадлежность. — Мартин Лютер, слышали? — Конечно, — моментально отвечает преподша. Уж мы-то знаем, как она любит историю, все уши затрахала! Думаю, Огарёвой не идёт её имя. Глядя на неё, так и хочется сказать: «Татьяна», или «Наталья», но никак не «Виктория». Виктория – это что-то хрупкое, нежное, как заморский цветок. А она – русская баба. Крупная, полнотелая, одним словом – рубенсовская. И это совсем неплохо! Меня озаряет та же мысль, что и Уинстона Смита: такие женщины красивы по-своему. У Огарёвой полнота, к счастью, не переросла в ожирение, не превратила её в мерзкую тётку, что не хочется даже касаться. Пускай ей шестьдесят, пускай у ней короткая стрижка, как и у многих пожилых дам, я должен признать – она сохранила свою женственность. Софья Алексеевна была примером того, как в сорок пять можно выглядеть на тридцать. У ней красота была утонченная. Виктория Евгеньевна другой перл, но не менее прекрасный. Это странно, но я начинаю возбуждаться. И не только от очевидных округлостей, скрывающихся за тканью её однотонных платьев. Если так подумать меня возбуждает её первобытное мировоззрение. Фразы по типу «розовая одежда – только для девочек» из уст Огарёвой не вызывают у меня отторжения, как вызывали бы, сказанные кем-то другим. Я понимаю, как её воспитывали: у ней всё делится на «мужское» и «женское». «Раньше мужчины были добытчиками, а женщины – хранительницами очага, а сейчас всё перемешалось! Чёрти что!», — всплывает в голове её голос. Огарёва, между прочим, родила четверых детей. Я могу только представлять, как велика матка, скрывающаяся в этом теле. Помню как-то видел фото молодой Виктории Евгеньевной у ней на странице в ВК. Её свадебное фото. Какая точёная фигура! Какие роскошные волосы! Она там совсем молодая. Тогда и женились-то как можно раньше. И посмотрите сейчас на неё. Как развилась в ней полнота. Всю свою девичью красоту она отдала мужу и детям, но приобрела гораздо больше. Расцвела, стала настоящей русской женщиной. Кажется, я пересёк черту. Совсем недавно меня пугал шанс увидеть сморщенный изюм и послеродовые уши спаниеля, теперь я и шестидесятилетнюю старуху считаю привлекательной. Это у меня тенденция такая – находить себе пассию из старой школы. Сонечка уехала, не прошло и полумесяца, а я уже со страстью смотрю на другую училку. Что со мной не так? — А ты верующий? — толкаю в бок Лёху. Он играет в машинки на телефоне. — Ну… — мямлит он. — Не знаю. Ларисов вообще ничего не знает, чтобы ты у него не спросил. — А ты гетеросексуал? — Не-не-не, — быстро отвечает он. — Отстань со своим ЛГБТ.