Лера Ширяева против понедельников!

Всегда завидовал людям, что умеют вызывать у себя осознанные сны. Ведь по слухам в них можно делать все, что тебе только заблагорассудится. Ощущение будто рядом со мной другой мир, другое измерение, в котором я могу стать богом. Заманчиво, но недостижимо. Сколько бы раз я не пытался себя настроить на осознанный сон, сколько бы раз я не штудировал всякие методики, у меня никогда не выходило, так что стало казаться, будто всё это одна большая шутка. Нету никаких осознанных снов, а те, кто утверждают, что были в них – нагло врут. А ведь всё, что мне надо – это вырваться из серой реальности. Свидания с Лерой, конечно, добавили красок в мою жизнь, но этого всё ещё мало. Пускай всего на пару часов, но я бы мог чувствовать себя живым, занимаясь сексом с Сонечкой, или пытая особенно неприятных мне ублюдков в стране грёз. И хоть я до сих пор не испытал этот волнующий опыт, Вселенная всё-таки милостива, потому что совсем недавно приснилось то, что мне по духу. Я разгуливаю по пустынному пляжу. Слева от меня шипит море, справа возвышается склон, поросший кустарником, вероятно по нему я спустился сюда. Солнце высоко, но не лупит, а нежно греет своими лучами. Красивая картина, но где-то глубоко в подсознании я напрягаюсь. Там, где есть вода, для меня всегда существует какая-нибудь стрёмная тварь, в ней обитающая. Мегалодон, Кракен, или… Огарёва. Я напрягаю глаза. Да, это она. Виктория Евгеньевна в купальнике. Ничего особенного, простой раздельный чёрный купальник, но я уже начинаю подозревать, что произойдёт дальше. Я застываю в молчании так, словно передо мной реальная Огарёва, а не её NPC-копия. А что, если наши сны слились в один, и столкнули в столь неловкой ситуации? Но эта бредовая догадка тут же отлетает, когда Виктория Евгеньевна обращается ко мне, и вместо привычного «Назаров» очень деликатно произносит «Молодой человек» и чуть поддаётся вперёд. — Да? — откликаюсь я. — Молодой человек, — повторяет она, — не могли бы вы мне помочь? — Конечно, — «перевести вас через дорогу?», — без проблем. — Намажьте мне спину кремом, пожалуйста, — говорит она и сокрушенно вздыхает: — самой неудобно. Я оглядываю её ещё раз. Магическим образом в её руке появляется оранжевая бутылочка. Она протягивает мне её и я, недолго думая принимаю судьбу, многим показавшуюся бы печальной. Намазать кремом шестидесятилетнюю пенсионерку, прикоснуться руками к уже немолодому телу – б-р-р-р. Но, как я уже говорил, Огарёва для своих лет была шикарной женщиной, да и к тому же, о вкусах не спорят. Она села здесь же, прямо на песок. В чём минус не осознанных снов так это маленькие заусенцы, нелогичности, сгенерированные нашим мозгом, словно нейросеть, в идеале освоившая искусство копировать, но слепая для прочих тонкостей. Если бы Виктория Евгеньевна пришла загорать она бы обязательно взяла с собой какую-нибудь циновку, коврик. Она так осторожно спускает бретельки вниз, словно боится признаться в своих истинных намерениях. Как только лямочки спадают, Огарёва смыкает руки под своей королевской гордостью, ещё не готовая обнажить её передо мной. Я сажусь на колени, сзади неё, с щелчком открываю бутылку, так что Виктория Евгеньевна слегка вздрагивает, и выдавливаю в ладонь белый крем, выглядящий словно шлепок майонеза. Я закрываю бутылку, хорошенько смазываю ладони и прикасаюсь ими к пышности её плеч. Что ещё скрывать? Я плотно пододвигаюсь к ней, тело к телу, так что теперь моё дыхание щекочет ей затылок. — Вытяните руку, — шепчу ей на ухо, она повинуется и теперь моя рука на её руке, скользит вниз от запястья до плеч, раз-два, раз-два, щедро сдабриваю её кожу, словно дрочу член. Я не вижу её лица, но уверен, что она в шоке от моих смелых движений. Если принять условности сюжета, если только подумать, что она пришла сюда не загорать, а с призрачной надеждой встретить мужчину, всё проясняется. Воспитание и менталитет, заложенные ещё в детстве, заставляли Огарёву отвергать собственные желания, но она всё равно искала повода. Раньше считалось, что уже за сорок не может быть речи о сексе. Женщины стыдились, но не прекращали гложить себя фантазиями, как на той древней японской гравюре, где спящая жена рыбака грезит о сексе с осьминогом. В каком бы возрасте не пребывали женщины, они всегда будут желать член, точно также как мужчины всегда желают поласкать в руках грудь, присунуть во влажную тёплую щёлку. И это нормально, ведь мы животное, только не всегда наши желания совпадают с действительностью. У женщин расцвет сексуальности происходит позже, чем у мужчин, и к тому моменту, как в них пробуждаются не виданные ранее грязные мыслишки, их мужья, если они конечно в браке, не всегда в силах удовлетворить их. В реальности у Огарёвой есть муж, но мне остаётся только догадываться насколько у них всё хорошо. Возможно, капельку смелости и чуточку ниже моральных принципов, и Виктория Евгеньевна была бы в моей власти не только во сне. Моя рука проскальзывает вверх, я касаюсь горла и возвратно-поступательными движениями смазываю зону декольте, в жалких сантиметрах от её грудей. Ей явно не хватает воздуха. Возможно, она начинает жалеть, что ввязалась в эту авантюру. Тем лучше. Я хватаю лямочки и сдёргиваю с неё верхнюю часть купальника. Я слышу шлепок. Это её близняшки, наконец, глотнули воздуха, вылезли из тесных объятий ткани. — Грех скрывать такую красоту, — шепчу я и накладываю свои измазанные ладони на её грудь. Вдоволь наигравшись с сиськами, я понимаю, что пришла пора непосредственно к соитию. Так что я отлипаю от её огромного тела, даруя ей свободу действий. Жар внутри неё уже распылён, так что, пыхтя, краснея и обливаясь потом, она снимает нижнюю часть купальника и ложится на песок, раздвигая ноги. Когда я проснулся, то осознал, что слегка обкончал трусы. Оставалось ещё полчаса до будильника. Я подумал: к чёрту, и пошёл в душ. Когда вернулся назад, уже освежившийся, я дотронулся до простыни. Она вся была влажная от пота. Единственное, что меня интересовало – выкрикивал ли я что-нибудь. У нас в квартире стены толстые, но через них всё равно можно что-то, да услышать. Представляю, как отец просыпается в четыре утра от выкриков: «Да, крошка, да!». Раз такое дело стоит ли мне вообще как-то клеймить Огарёву? В какой-то момент Софья Алексеевна стала для меня Сонечкой, но «Викочка» звучит топорно, «Викуся» слишком приторно, а просто «Вика» совсем не нежно. — Виктория, — задумчиво проговариваю я и усаживаюсь на край кровати. Что такое Виктория? Сорт земляники. Я представляю себе спелые упругие плоды с белой мякотью внутри. Нет, это совсем не похоже на Огарёву. Она плотная, задница целлюлитная, бугристая, как кожура; груди огромные, тяжело свисают вниз, но не теряют достоинства. Это не бледные вытянутые уши до пупка, нет, это чуть осунувшиеся арбузики. Дыня, решаю я. В конце концов, она нравится мне больше, чем арбуз. Значит можно называть Огарёву Дунечкой. Авдотья – это про неё, да. Настоящая русская фемида. Но не сон – самая интересная часть всей этой истории. Как будто по иронии у нас сегодня пара с Огарёвой. На перемене, в тишине, я захожу в туалет возле двести четвёртого кабинета и встречаю там Дунечку. Она встряхивает тряпку для доски и разворачивается к выходу, когда я открываю дверь. Словно застуканная за чем-то непотребным, она заливается румянцем и ничего не говоря, проносится мимо меня. Либо я накручиваю себя, либо она тоже видела этот странный, но, несомненно, приятный для нас обоих сон. В любом случае на паре Дунечка ведёт себя обычно. Очень странно мастурбировать на своих преподавателей. Ты можешь сколько угодно представлять Софью Алексеевну и Викторию Евгеньевну в откровенных амплуа, но стоит пообщаться с ними в реальной жизни, и тебе становится неловко. Пару часов назад мы страстно трахались на берегу моря, теперь Дуня, словно заботливая бабушка, объясняет мне, как делать расчёт освещения. Я смотрю на неё внимательно, но не могу припомнить, что именно меня в ней могло возбудить. Садясь за одну парту с Ларисовым, я вспоминаю Наталью Григорьевну. Пожалуй, это третья и последняя женщина у нас в колледже на фантазии с которой я бы мог спустить. Я думаю об этом весь день, пока в кабинете ШПК, после партии в домино, Лера вдруг мне не говорит: — У меня есть подарочек. — Подарочек? — Ты же знаешь моя мама дружила с Софьей Алексеевной, и-и-и… Я не понимаю к чему она приплетает Сонечку. Неужто она поняла, что это я стоял возле двери в падике? — Вот. Она достаёт из своего портфеля чёрный кружевной лифчик и просто бросает его мне, как какую-нибудь ручку. Я ловлю его, но тут же смущенно кидаю на стол. — Чё ты творишь! — вскрикиваю я. — Это лифчик. — Я вижу! — Софьи Алексеевной — добавляет она. Невольно я бросаю на бюстгалтер пытливый взгляд. — Она как-то ночевала у нас. Единственный раз за столько лет. И забыла его, но постеснялась попросить назад. Стеснение… не очень-то похоже на Соню. — Даже если итак, — я принимаю образ невинного недотроги: — нахрена он мне сдался? — Блядь, хорош придуриваться, — она закатывает глаза. — Мама его носить не стала, а выкидывать жалко, красивая вещичка. Я стеснительно подбираю лифчик на руки, этот запретный кусочек женского гардероба. Чашечки мягкие и упругие такой же консистенции, какой должна быть идеальная грудь. Я думаю – да, это её вещь. Смотрю на Леру, собирающуюся довольно небрежно. Интересно, понимает ли она, что я буду творить с этим несчастным бюстгалтером? Конечно понимает, она не тупая. Но где же тогда её женская солидарность? Неужели она так ненавидела Соню, что отдаст извращенцу этот священный атрибут? Я раскрываю скечерс и кидаю лифчик к тетрадкам и пеналу, и оранжевой книге, которую недавно купил. И мы больше не говорим о нём. До поры до времени.