Лера Ширяева против понедельников!

Сколько себя помню, озера, моря, да вообще любые хоть сколько-нибудь глубокие водоёмы вызывали во мне тревогу. И нет, это не потому что когда-то в детстве меня чуть не унесло гольфстримом нахуй в открытый океан. Всё гораздо прозаичнее. Был период, после смерти мамы, когда отец активно искал себе замену, хоть и не хотел себе в этом признаваться. Мы с ним были в аквапарке, он уже почти склеил какую-то одинокую цыпочку, кругом шум, играет музыка, плески воды, они близко наклонены друг к другу, практически долбятся в дёсны, я сижу рядом, болтаю ногами от скуки, пока вдруг не осознаю, что мой зад соскользнул с бортика и я лечу прямо в воду. Не в детский лягушатник, а в бассейн для взрослых. Я падаю, уши закладывает плотной массой воды, как будто в них залили бетон. Дезориентация. Несколько секунд я в ворохе всплывающих пузырей. Тут же начинаю молотить руками и ногами, большая ошибка. Подо мной ничего нет. Я вижу отца и эту женщину, поверхность воды рябит, так что их изображения постоянно двигаются, изгибаются в психоделическом танце. Они ничего не заметили. Я пытаюсь прорваться вперёд, но, сколько бы мои руки не загребали воды, я продолжаю болтаться на одном месте. Эти двадцать секунд кажутся мне вечностью. Потом женщина тыкает в пустоту слева от отца. Удостоверившись в моём отсутствии, он смотрит себе под ноги и грубым движением выдёргивает меня из лап удушения. Я вновь на холодной плитке, откашливаюсь. Хлорка в носоглотке. Я плачу, но никто не видит моих слёз, потому что с головы градом льётся вода. Я плачу, но никто не слышит, отец и та женщина громко смеются. Они не понимают, что я только что мог умереть. Это самый мой близкий контакт со смертью, она могла забрать меня так глупо и бездарно ещё десять лет назад. В комфорте и уюте, мы как-то забываем, что можем умереть в любой момент. Подавиться куском бутера, или поскользнуться в душе и уебаться виском о край раковины. Конечно, это не так болезненно, как смерть в клыках саблезубого тигра, но, согласитесь, довольно обидно, превратившись в каспера, осознать, что существовал и мечтал ты только ради того, чтобы сдохнуть вот так. — Первые тридцать лет своей жизни мы просираем впустую, — говорю я и подкидываю Лере вальта. — Мы не знаем, кем мы хотим быть, поступая в шарагу или ВУЗ, устраиваясь на работу. Мы можем только догадываться, а потом, когда половина жизни уже отрезана, ты вдруг осознаёшь что тебе по-настоящему важно, но уже слишком поздно. — Да ты пессимист, — отвечает Лера и перекрывает подкидыша козырной семёркой. — Бито. Мы добираем карты. Я вдруг вспоминаю Софью Алексеевну. — То есть, даже в сорок ты можешь выглядеть молодо и красиво, можешь быть в здравом уме и заниматься любимым делом, но не кажется тебе, что мы слишком мало живём для себя? Я успешно закрываюсь. Бито. Лера кладёт шестёрку, перевожу на неё, но она достаёт третью, предусмотрительно, однако. На столе лежит число зверя. Где-то во вселенной обкончался один Пьер Безухов. Я вспоминаю Гайданова. Ему, наверное, легче живётся, ведь он знает, что его ждёт за чертой. Дело остаётся за малым – лизать Иисусу всю свою жизнь, а потом бац и ты в раю. Хотя у мусульман рай конечно попиздатее будет, праведникам обещано семьдесят две жены. Единственная проблема ислама – это намаз и прочие обязательства, заёбывающие мозг. А что у христиан? Вечеря раз в месяц, да и, в общем-то всё. Согласитесь, скушать кусочек хлебушка да глотнуть винца легче, чем падать раком в общественном месте. Хотя в каждой церкви разные требования к своим прихожанам. В некоторых маленьким девочкам присовывают под хвост и всё норм типа. Хотя можно ли назвать такую общину церковью? Я перекрываю шесть-шесть-шесть. Бито. Колода кончается. Начинается финальная заруба. Одной ногой я в болоте мыслей, второй на мине Ширяевой. Шанс, что не взорвусь – фифти фифти. Почему Лера спела гимн СССР? Как я узнал, она проебала в карты и должна была исполнить желание какого-то левого челика. Лера, с которой мы сыграли не меньше пятнадцати партий в рапид и которой я всегда сосу с причмокиванием, проиграла. Звучит как затравка для сального анекдота. Удача в шахматах строится на ошибках оппонента, но в целом, чесс – чисто стратегическая игра. В дураке тоже надо думать, но в нём гораздо больше рандома. У Леры на руках пять карт. Все крупные козырки вымерли, так что шансы в действительности равны. Я кидаю одну карту. Вторую. Третью. Она успешно закрывается и ждёт. Четвертая. Перекрыла. Но у меня на руке ещё мотöрхедский туз. Мой последний шанс. Я бросаю его на стол. Наверное, Гайданову легко принимать поражения. Если что-то не так, значит, это должно было случиться. Тотальный фатализм. С таким мировоззрением ему стоило бы переквалифицироваться в кальвинисты. У них всё предопределено. Кто попадёт в рай, а кто в ад. Но на самом деле это характерно всему христианству. Согласно библии бог знает, чем кончится жизнь каждого человека, ещё до того, как он появится в планах своих родителей. Не делает ли это знание тщетным «выбор» человека? Не значит ли это, что мы в компьютерной игре, в Детройт, ебать его, Хуман, в матрице, где нам дают только иллюзию выбора? Если бы Бог не знал развязку всех событий, если бы для него судьба каждого человека оставалась бы загадкой до самого конца, не было бы это более справедливо? Яхве, Аллах, Макаронный монстр, кто бы это ни был, он создал меня, Леру, Рахметова только чтобы в итоге мы попали в Ад. Козырка на моём тузе. Я проиграл. — Завтра я возьму домино, — обещаю спокойным голосом и собираю мягкие затёртые карты в ровную стопку. — То, что ты спрашивал, — говорит Ширяева, — не слишком ли мало мы живём ради себя, да? Я смотрю ей в глаза и вижу искренний интерес. Это уже не та язвительная Лера, что была на первых порах нашего странного симбиоза. — Да, — тихо отвечаю я. — А сколько ты бы хотел жить? Сто лет, тысячу? — Столько сколько понадобится, — я обматываю колоду оранжевой канцелярской резинкой. — Это компенсация. — За что? — За то, что я родился, блядь. Хотя такое существование имеет смысл только если ты остаёшься молодым, здоровым и красивым. Может быть тогда я наконец увижу эту жизнь, о которой все пиздят. Лера расчехляет сижку и возражающе покачивает пальцем: — Существование станет жизнью не от вечной молодости, здоровья и красоты. А от счастья. А его хуй достанешь. В этот раз Лера не уходит раньше. К тому времени как она делает засечку на косяке, я уже собран. Мы вместе перелезаем через забор и расходимся до следующего раза. Я чувствую внутри что-то странное. Такое тёплое и приятное. Но вместе с тем мне страшно. Как будто все так легко сдуть, растоптать, уничтожить. Стыдно признаваться, но Лера для меня теперь всё равно что Джулия для Уинстона. И хоть мы не ебёмся, но это хорошо, что в этой вселенной, два таракана всё ещё могут встретиться и обосрать всё что только можно обосрать.