Время чудовищ

      — Ты просыпаешься в шесть утра под звон будильника, мелодия на котором тебе уже осточертела. Подняться с кровати получается только с пятого будильника. Или с седьмого. Ты не считаешь. В комнате занавешены окна, но даже если бы они были открыты, зимнее утро, кажется, погрузило бы всё в ещё больший мрак. Снимаешь с себя не одеяло, а кожу, судя по накрывшей дрожи. Выключаешь будильник вслепую, не глядя на телефон. Новых сообщений в такую рань нет, впрочем, их не было уже давно. По стылому скрипучему полу идёшь тяжело и устало, будто не спал вовсе. От четырёх часов сна нет прока. Половицы скрипят, как живые, ругаясь, что их потревожили. Полное пробуждение ещё не наступило, если вообще наступит, и ты принимаешь скрип за говор и тщетно пытаешься разобрать «слова», пока идёшь приводить себя в порядок.       Холодная вода в кране не бодрит, а добивает остатки тяги к жизни. Незаправленная кровать кажется лучшим местом в мире, и, наверное, в эти моменты после жёсткого пробуждения она манит больше покоя смерти. Но ты берёшь одеяло и бросаешь сверху, отрезая себе пути к бегству от реальности, что может подарить сон. Где-то внутри часть тебя сопротивляется, но движение доведено до автоматизма, а ты привык отвергать собственные мольбы каждое утро на протяжении десяти лет. На этом моменте что-то обрывается. День провален, и на другой вариант развития событий нет надежды. Впереди двадцать часов жизни, прежде чем ты снова отдохнёшь, в том числе и от себя. Ты натягиваешь чёрно-белую форму без каких-либо эмоций. Голова начинает болеть до того, как в организм попадает жизненно необходимый кофе. Глицин запиваешь им же. Будет плохо. Впрочем, куда уж хуже, если нервы уже сдали? Ты соглашаешься с голосом в своей голове, мимолётом замечая, как легко ты теперь к нему относишься — будто это нормально, а не тревожный звонок от подсознания. На улице серость, одного взгляда на которую хватает, чтобы сделать выводы и надеть что-нибудь потеплее. Но ты идёшь так. Всё ведь будет нормально. Всё будет как обычно. Даже болезнь не сможет ворваться в твою жизнь, чтобы как-то поменять порядок вещей. Ты мечешься в желании что-то изменить: место, время, своё тело, разум, личность. Но перед выходом из квартиры надеваешь наушники, и собственный контраргумент звучит голосом Цоя: «И вдруг нам становится страшно что-то менять».        Грязь под ногами мешается со снегом. Дороги, наверное, последний раз ремонтировали при Сталине... Рюкзак порядком присыпан срывающимся снегом, когда ты уже приходишь на учёбу. Уборщица что-то бормочет, глядя на твою обувь, но ты ничего не слышишь из-за грохота музыки в наушниках. Что уроки в школе, что пары в институте — всё тянется безумно медленно. Выжатый, буквально никакой ты идёшь домой. Щадишь себя и ловишь по пути автобус. Оправдание на трату есть: несмотря на раннее время, уже темно — зима.        Метёт. До панельной многоэтажки доходишь сугробом, зная, что отогреться и отдохнуть как следует не выйдет даже в квартире. Кот — единственный, кто встречает тебя. Правда, как только в его миске появляется корм, интерес к тебе он проявляет намного меньший. Глушишь голод чаем, что-то ешь, — а может, и нет, помнится смутно, — глотаешь глицин и садишься за рабочий стол. Следующие часы не отрываешься от конспектов. День закончен. Наведя поверхностный порядок, стоишь под душем полчаса. Стало теплее. Ложишься в кровать, но не спать — листать ленты социальных сетей, пока глаза не закроются сами. Наконец засыпаешь в начале второго или около того. Сон похож на бездну. Проваливаешься в него, и тут же, по обманчивым ощущениям, выныриваешь, совсем не отдохнувший, пускай и прошло четыре часа. Ты просыпаешься в шесть утра под звон будильника, мелодия на котором тебе уже осточертела, — Дьявол смеётся, заканчивая рассказ. Откидывается на спинку кресла. Продолжает:       — И ты всё равно терпишь, отвергая моё предложение об освобождении. Свобода взамен жизни. Пусть ты не понимаешь, где ты сейчас, но это не важно. Это всё неважно. Кроме одного.       Дьявол переплетает пальцы и подпирает ими красную рогатую голову. Ухмыляется.       — Так что же ты выберешь, человек? Может, сделку?