Время чудовищ

      Стены комнаты давно перестали быть чистейше-белыми. Дерущий горло запах хлорки растворился в не менее неприятном напоминании о том, что у людей оставались минимальные биологические потребности даже в ужасных условиях содержания.       Нас никто не считает, ждут, пока слабейшие медленно загибаются. Если ты ломаешься, забиваешься в угол и смотришь отчаянным взглядом на сокамерников, тебя забирают. Если ты начинаешь схватку, никто её не разнимает. Если ты противишься пыткам, тебя накачивают той мутной, тягучей, фиолетово-серебристой жидкостью, которая наставляет твоё тело против разума. Если ты бьёшься о решётки окон, на следующий день ряд прутьев становится двойным. Это правила Комнаты, это правила нашего маленького ада.       Хуже всего тем, кого выбирает предводитель монстров. Он — дьявол во плоти, он — хозяин пыточной. С тех пор, как нашу группу пригнали в общую камеру, он навещал нас каждый день. Его взгляд колючий, от него по натянутой на кости коже идёт дрожь. Мы становимся всё более жалкими, а эти существа, так непохожие на нас, даже не знают, что такое сочувствие.       Страшнее пыток было только наступающее забвение. Медленное, неотвратимое, пожирающее крохи воспоминаний как огонь — щепки. Я потерял счёт дней с того момента, как нас, точно стадо, согнали в Комнату и заперли. Но через очень недолгое время борьбы с собственной памятью я забыл, зачем начал эту борьбу. Моё тело становится дряхлым. Такое ощущение, что моя голова пуста: не могу ничего вспомнить, не могу сказать что-либо, не могу помочь тем, кого забрали чудовища. Хочу сказать, как мне больно, как хочется есть. Но не могу. Ровно так же, как и описать боль. Она не сильная, она чертовски сильная. Она изводит, как и далёкое осознание, что я больше не человек. Монстры сделали что-то со мной. Сколько они держат нас в клетке? Сколько существует таких клеток? Я не помню ничего, что можно было бы использовать как зацепку. Мои мысли текут неконтролируемым потоком, полностью отдельно от тела. Всё громче становится голос. Другой, инородный. Спасительный. Я цепляюсь за него, потому что больше не за что.       Голос нечеловеческий.       Ведь человек уже проиграл монстрам.       Голос говорил мало. Сначала. А потом он стал сильнее, громче и чаще. Я не сопротивляюсь. Нечем. Мне больно. Постоянно. Я хочу выжить. Хочу вспомнить. Хочу отомстить этим чудовищам, что стоят у дверей и по всей тюрьме.       Ты убьёшь их всех, если отбросишь свою прежнюю суть. Переродись! Восстань!       Запах гниющей плоти от ран усиливается по мере того, как вокруг меня собирается толпа. Они такие же избитые. Те же синие подтёки на лице. Затмение наступает медленно. Я борюсь за каждое воспоминание, а моё тело — за каждый вздох. Обе борьбы даются с каждым днём всё сложнее. Я уже не помню ни того, каков мир вне Комнаты, ни своего имени. Ничего. Только то, что нас согнали в лагеря под предлогом сохранения человечества. Инфекция. Они постоянно говорили про какую-то дрянь в крови людей, что безумно опасна, а главное, от неё нет лекарства, и мы должны спрятаться. Мы поняли обман слишком поздно. Никого добра, никого спасения. Вокруг не герои — зло. Мы — скот. Болезни нет.       В какой-то момент все поняли то же, что и я. Я уверен, что у нас в головах грохотал один голос. Надо вырываться, рушить Комнату. Голос обещал, что поможет, что он нашёл поддержку снаружи. Господи, я не помню, что есть что-то кроме треклятых белых стен, но голос настаивал, а мы просто хотели жить.       Никогда не видел, чтобы люди, самые разные, так рьяно, словно одно целое, волной кинулись на двери в одночасье. Не знаю, ночь была или день. Кажется, тогда у меня уже выкололи глаз, а второй отказывал сам. Но чтобы чувствовать, как сердца сотен бьются в одном ритме свободы, не нужны глаза.       Нам помог Бог, хотя многие давно утратили веру. На пепелище их надежды теперь росла ярость. Мы помогли себе сами. Прокладывали путь через трупы охранников, отрывали их головы, поднимая вверх как трофеи, и дико кричали. Мы бежали вперёд, напролом. Мы были свободны. И месть стояла превыше всего. Наша маленькая армия, не сговариваясь, повернула вглубь больничных коридоров. Монстры должны были заплатить.

***

      Доктор стоял у мониторов, транслирующих запись с камер видеонаблюдения, постукивая пальцами по столу. Камеры без перерыва писали, что происходило в одном из главных коридоров, переоборудованном под лазарет для заражённых. Окна заделали решётками, но когда появились первые признаки того, что разум людей утерян навсегда, ряд прутьев стал двойным. Нет, то были уже не люди.       Монстры.       Инфекция пожирала их. Плоть разлагалась, гнойные наросты легко отрывались от кожи, открывая кровоточащие ранки. Эпидемия началась месяц назад. Месяц назад пали первые города: сперва от нашествия обезумевших заражённых, позже — от ядерного оружия, направленного в отчаянии в места вспышек. Спасло ли это? Наоборот. Инфекция мутировала. Наспех эвакуированная больница в столице, что сумела выстоять из-за ресурсов, должна была найти объяснение болезни. Здесь собрали всех выживших учёных и врачей. Ни о каком лечении пока не шло и речи: классификация этого проклятья уже была бы прогрессом. Мозг поражался, очевидно, первым, что объяснило бы галлюцинации. Скорее всего, именно поэтому заражённые в ужасе вопили о фиолетовой жидкости, когда ничего фиолетового им не вводили. Но гной? И этот «голос»? И странные случаи, примерно один к ста, когда человек возвращался в своё тело, побеждая засевшее там чудовище? Может, с выводом, что это грибок, они поспешили, и зараза была вирусом, вызвавшим мутации?       Безумие.       Доктор потёр виски. Он не понимал абсолютно ничего. Когда завыла сирена, а мониторы вдруг потухли, он всё же кое-что осознал.       Нужно бежать отсюда как можно быстрее.