Время чудовищ

      Он помнил этот день так, как будто тот был самым важным в его жизни — и в чём он ошибался?       Золотые шпили Кастатиса подпирали багряное небо, окрашенное перистыми облаками, точно брызгами недавно пролитой крови у Чёрной реки. Там, за хребтом, шла война, бурлящая лавой в своём тёмном жерле, сжигающая, пожирающая, ненасытная, бесчеловечная. А Кастатис блистал резными мраморными соборами с исполинскими колоннадами, и казалось, что смерть и разрушения не посмеют затронуть дар божий на земле грехов и бедствий. Всё было преисполнено смыслом и торжественностью, горело белым праведным пламенем на фоне грозовых туч.       Дева в серебряном платье и медной кирасе плыла через толпу, разделившуюся на две части, чтобы пропустить её, сошедшую с небес богиню. Рыцари, стоящие шеренгами, склонили головы, жители Кастатиса затаили дыхание, шёпотом перебирая известные им молитвы.       Он упал на одно колено, когда дева подошла к возвышению посередине площади в форме солнца. Затаились певчие птицы и люди, затаилась сама жизнь, когда воплощение всего святого для летающего города-государства выпрямилась во весь рост и раскинула белые руки, выточенные, должно быть, из того же мрамора, что и базилики.       И тут дева заговорила. От осознания того, что она, она признала его достойным стать рыцарем, освящённым дланью богов, дёрнулось сердце под тяжёлым нагрудником. Её речь лилась плавно, но разяще, так, что никто не посмел бы перебить. Он слушал, пытаясь вникнуть, но дева говорила не с ним, смотря вверх, сквозь переплетения арочных сводов, в красное закатное небо. Прошедшие бои говорили, что завтра его затянет дымом сожжённых деревень, но сегодня оно чистое и равнодушное.       — Долг превыше жизни, — выронила дева на понятном кастатианцам языке и снова продолжила только ей понятную исповедь и прошение. Десять, двадцать, тридцать ударов сердца — её слова текут всё дальше и дальше, всё дольше и дольше, и нет в мире ничего важнее них, нет чужой воли, нет чужой правды. Меж тем славный город начинает искажаться: камень растекается плавленным металлом, многоликие статуи великих правителей тают в крепчающем ослепительном свете. Литые фигурки звёзд, венчающие каждую башню и крышу, растворяются тоже — их сделали люди как копии чего-то большего и высшего, но теперь ему кажется, что это подражательство Богам всегда тех смешило, пусть он никогда их не видел, кроме как на гобеленах...       — Всемогущие! В руках Ваших победные стрелы и громы гнева Небесного; воззрите с высоты Вашей славы на того, кого долг призывает в храм Ваш, благословите и освятите меч его, не на служение неправде и тиранству, не на опустошение и разорение, а на защиту престола Санкт-Кастатиса и законов его, на освобождение страждущих и угнетенных.       Он забыл как дышать. Лицо девы и всё её тело стали сгустком белого золота, отражающего вспыхнувший вокруг свет. Рука, заключённая в рукавицу, тем временем сжала вложенный в неё меч, выкованный не в Кастатисе, не в Гадаре и уж точно не в Эхиде. Дар Богов. Он достоин вести за собой войска в великое сражение с чудовищами ада.

***

      Щедро политая кровью земля вздулась, там, где поверх трупов уже успела затянуться жухлая сетка травы, повалила дымка. Скрип старого неподъёмного бремени пронзил воздух над котловиной наподобие копий, недавно здесь же разящих наповал.       Он застонал и загрёб руками мокрый песок и глину, как будто смог бы удержаться только за них. Мечи и стрелы торчали из растрескавшегося панциря доспехов на спине, и с каждым всё более тихим вздохом тело немело от боли. Он полз, не видя и не понимая куда, от девы или, наоборот, к её ногам, натыкаясь на груды таких же искалеченных тел, как его собственное. Золотые доспехи — знак отличия и превосходства среди других солдат — были облеплены грязью, кроваво-жирным месивом и чёрной слизью. Война наконец всех сравняла — все смертны, того не отнять.              Павшее светило Кастатиса не мог видеть, как на просмоленное небо медленно выкатилась бледно-зелёная луна и заслонила собой обычную, белую. Слизь на доспехах стала закипать. Он уже не мог кричать, когда она просочилась к коже и начала въедаться в неё, точно кислота. В последнем проблеске здравой мысли, перед полным забвением осквернённый рыцарь поднял тяжёлую голову со съехавшим набок шлемом и посмотрел на посланницу небес. Она была так же прекрасна и сияюща, как на его посвящении. Только глаза, некогда такие тёплые и живые, казались слишком похожими на два отражения новой неестественной луны. И к этому новому ориентиру неожиданно потянулось всё вокруг, даже если «всё» — это всего лишь гниющие трупы.       — Долг превыше жизни, — грохотал властный голос девы.       Разбитая монстрами многотысячная армия встала по её мановению. Странным образом белые и жёлтые цвета Кастатиса потухли в море чёрных доспехов. Одна фигура блистала с прежним пафосом, облачённая в золото, стоящая в покорности перед госпожой, и твёрдой, холодной рукой держа обсидиановый меч.              — Долг превыше смерти.