Время чудовищ

      Лиля крутила в беспокойных пухлых руках банты на косичке, то затравленно оглядываясь по сторонам, то вдруг тупо таращась в окна актового зала. Люди всё прибывали: наряженные в костюмы, платья, белые блузки или школьную форму, как Лиля, украшенную по поводу выпускного кружевными оборками. Родители рассеивались по рядам деревянных стульев, а выпускники шли в каморку за сценой, из-за чего толпа, вырываюшаяся из дверей как шампанское из бутылки, делилась надвое.       Лиле дико захотелось смеяться: представленная сценка в её голове возникла уморительная, но совсем бессмысленная для психически здорового человека. Память у неё была небольшая и спутанная, зато воображения хватило бы на пятерых. Мама звала дочку «утёнком» — очень созвучно с диагнозом, который ещё не ставили.        Мама работала в больнице, вот и всё, что о ней говорила Лиля, когда её спрашивали назойливые взрослые. Им всегда было непонятно, откуда у Лили лекарства и зачем они нужны, ведь девочку следует отправить в санаторий. А лучше — запереть в лечебнице. Какой от неё прок, если даже даты и года она путает, живёт в своём ограниченном неправдивом мире, где взгляд её раскосых глаз видит только то, что хочет?       Лиля бы засмеялась сейчас, вспомнив лицо смешного тучного дяденьки, который пришёл к ним вчера и ответом про маму и больницу не удовлетворялся, но опять сникла, погрустнела и сжала бант.       Что-то переменилось в лицах всех присутствующих неуловимо и скачкообразно, озаряя их в одночасье странной пустой эмоцией, как свет от взрыва бомбы.       Бомбы. Очень много бомб и мин, подрывающихся под танками, по большакам с трескучим грохотом после краткого прощального тика; отрывающих людям ноги и руки, навсегда оставляя их детьми... детьми... чего? Это вязкое и одновременно хлёсткое слово вертится на языке, но почти сразу растворяется.       — Рокина, быстро взяла за руку Диму! — Завуч залетела в каморку и захлопала в ладоши, привлекая к себе внимание, но в основном отвлекая выпускников, смеющихся из угла над Лилей. — Ну, что слоняемся, как шельма по ярмарке? Становимся по парам, сейчас выходить!       Катя втихую передразнила завуча, показывая хохочущим подружкам нос-пяточёк. Школьники, наученые не привлекать ненужное внимание, также тихо гоготали, причём делали это так, что завуч ничего не заметила. Нос у неё и правда был похож на поросячий, особенно в профиль. Лиля тоже всё видела, но тихой быть никогда не умела.       — Рокина, это что такое?! — взгвизнула завуч совсем как молодая пухлая свинка. Она быстро осеклась, услышав первые ноты вальса сквозь плотно задёрнутые кулисы, на самом деле, простые шторы. Дети переменились в лицах, неожиданно найдя в себе достойную взрослого серьёзность, и стали выбегать на сцену. Дима «Вышка» подошёл к Лиле и нехотя протянул потную руку. Она уступала мальчику в росте как и все в классе, но всё равно была вместе с ним в конце строя, потому что лебеди с утятами не ладят. Более того, лебеди бьют крыльями и вырывают пух и перья с утёнка, непременно гогоча при этом странно, страшно.       Страшно до дрожи в ногах: все вокруг не свои, окружают, готовятся наброситься клубком змей и смять под своим весом, чтобы никто не ушёл, не убежал от большого, тяжёлого тигра, с металлическим рычанием пробирающимся по таким же прижатым к земле трупам. Тигр прорвётся, возникнет совсем близко, и тогда змеи уйдут, расползутся в стороны из-под его лап, пока он не проедет по твоему телу, хороня тебя в яме где-то под Ленинградом, в земле близ Мги, что уже давно продавлена такими вот ямками...       Лиля опомнилась — она и Димка стояли на сцене, пары вокруг уже склонились, готовые к вступительному движению танца, и ждали своего момента.       — Ты чего? — недовольно буркнул Димка. По выражению его лица и так было ясно, что его приволокли силком, мол, мать должна увидеть сына в форме, причёсанным, вымытым от уличной грязи и пыли Ленинграда. Школа в городе была уважаемая, и семья могла бы гордиться сыном, возможно, впервые.       — Ты умер, — тихо всхлипнула Лиля, — под Волоколамском...       Димка одними губами сказал «дура», и торжественно ударила музыка. Пары стремительно закружились по сцене под запирающийся вальс: девочки махнули руками одновременно, закружились, мальчишки присели на одно колено, держа их за руку, музыка продолжала наращивать торжественный темп.       Лиля танцевала бездумно, неумело повторяя за остальными и потому заметно выбиваясь из общего ритма. Мама тем не менее смотрела на неё из зала счастливыми слезящимися глазами, словно увидела чудо не меньшее, чем пришествие Христа. Но Лиля смотрела не на маму, не на Димку и даже не на пустую известково-белую стену напротив сцены. Она смотрела туда же, куда и все, почти столь же мило улыбалась, двигалась под музыку и вела себя нормально, но видела впереди один только чистый неразбавленный ужас.       Он не заключался в конкретном событии, единственное чьей-то смерти, не ограничивался часом или двумя — ужас был повсюду, он облепил всё, стал общим, большим, безграничным, сомкнулся кольцом рук без тел и тел без рук. Небо потеряло синеву и плакало чёрными слезами, пока в нём самозабвенно летели бесконечные клинья белых птиц.       Музыка оборвалась. Все поклонились и тут же, словно по отмашке, засуетились, родители подорвались со своих мест и ринулись к детям.       — Мама! — Лиля заплакала. Девочки были слишком заняты, чтобы засмеяться над ней как обычно.       Мама подошла, улыбающаяся и до смерти уставшая, как будто долго голодала, протянув руку к дочери и показывая ей, где сойти со сцены.       — Страшно! Мамочка!       Лилечка плакала и плакала, не двигалась, звала маму, но та молчала. Очень многие люди, которых Лиля знала (она хотела бы добавить «до», но не понимала, до чего) перестали с ней разговаривать.       Вот и мама теперь молчит.       Лиля не хочет, чтобы мама замолчала навсегда, как все остальные — остальные двадцать семь миллионов.