Наше маленькое солнышко.

Хината наконец-то уснул — по-настоящему, крепко, без привычного внутреннего напряжения. Он был утомлён долгими часами чтения, потому что в тот день ему снова казалось, будто в каждом предложении спрятан ответ на вопрос, которого он сам себе ещё не успел сформулировать. Мысли же, как назло, то и дело возвращались к бездарно прожитому дню: к тренировкам, которые не состоялись, к планам, которые развалились на ходу, и к тому неприятному чувству, когда понимаешь — ты хотел стать лучше, но почему-то остался на месте. В таком состоянии сон стал спасением, и потому в общей гостиной, где уже гасли разговоры, раздался голос Сугавары. Он вошёл, будто стараясь не потревожить тишину, но сарказм в интонации всё равно пробился: — Ну же, “господа взрослые”… как же вам удалось потерять его? — он прищурился, и усмешка вышла особенно колкой. — Что должно было случиться, чтобы вы забыли о ребёнке? Слова прозвучали тяжело и, кажется, мгновенно заставили всех почувствовать себя виноватыми сильнее, чем прежде. Алиса и Мива — а точнее, все девушки, которые участвовали в том, как “случайно” пропал Хината, — виновато опустили головы под осуждающими взглядами остальных. Любые оправдания казались бессмысленными. Да и что тут скажешь? Как объяснить, что их разум затмила пелена очарования? Что они не заметили времени, потому что вокруг оказалось слишком много красивых костюмчиков, игрушек, блестящих аксессуаров и милых детских мелочей, которые хотелось рассматривать снова и снова? Это было похоже на ловушку, где “всего на минутку” превращалось в целую ночь, а “сейчас вернём” — в тихое разочарование и паническую суету. Кенма, который обычно говорил тихо и ровно, на этот раз произнёс громче — так, чтобы услышали все. Его голос прорезал повисшую в комнате неловкую тишину, заставив даже тех, кто не хотел смотреть в глаза, отвести взгляд в сторону. — Я, конечно, всё понимаю, — сказал он, и в этих словах не было насмешки, лишь усталое спокойствие. — Но куда вы это денете, когда он вернётся в своё нормальное состояние? Дети, насколько я знаю, ни у кого из вас нет… или планируете обзавестись в ближайшем будущем? — он сделал короткую паузу, а потом добавил: — Ладно. Оставим это. Однако “оставить” — не означало “закрыть тему”. Кенма выпрямился и продолжил уже более деловым тоном, будто объяснял правила игры, где ставка — не настроение, а судьба маленького гиганта: — Слушайте внимательно. Есть шанс, что через три дня, в следующую такую же луну, он сможет вернуться. Нам нужно будет всем вместе пожелать увидеть его взрослым. Я понимаю, он сейчас милый, энергичный, с той самой непоседливой искрой… но пора определиться: кто он для нас? Друг, соперник, учитель и ученик одновременно, или просто красивая кукла, которую мы будем наряжать? Эти вопросы повисли в воздухе. В ответ не прозвучало ни одного уверенного слова — только тишина и несколько виноватых взглядов, брошенных украдкой девушками, которые, похоже, впервые задумались: да, они правда привязались… но не хотели признаться, насколько им нравилось смотреть на ребёнка в роли игрушки. — Ладно, на сегодня всё, — закончил разговор Кенма. — Расходимся по комнатам, а завтра решим, что будем делать. Поздно. Ложимся. После этих слов все действительно молча разошлись. Никто не спорил, потому что спорить было нечем: логика победила эмоции. Кагеяма, подойдя к своему футону, откинул одеяло и обнаружил, что Хината уже успел забраться к нему — свернувшись калачиком на подушке так естественно, будто это было единственно правильное место во всём мире. Парень спал, и вокруг его ресниц будто сохранилась детская усталость, которую он не успел даже толком выразить словами. Увидев это, Цукишима фыркнул — тихо, без злости, скорее по привычке защищая собственное “несогласие с миром”: — Видишь, Король… Я не избранный, так что твоя утренняя истерика была напрасна. Он укладывался обратно, и их противостояние, которое Цукки когда-то начинал едва ли не по инерции при вступлении в клуб, заметно сходило на нет. Кей видел: Тобио способен быть хорошим человеком. Способен быть тем самым связующим, которое не просто пасует мяч, а действительно ведёт команду — к победе, к росту и к дисциплине. Позже, когда атмосфера стала тише, Тобио подошёл ближе к Хинате и, присев рядом, улыбнулся. Он ложился аккуратно, будто боялся нарушить сон, и в конце концов поцеловал Хинату в макушку — легко, почти невесомо. — Возвращайся к нам, маленький вороненок Карасуно, — прошептал он. — Кому я буду пасовать, если тебя нет рядом? Быструю атаку я могу проводить только с тобой. Без твоей энергии и твоих атак здесь невыносимо скучно. Это “скучно” звучало не как упрёк, а как признание: Хината стал частью команды так глубоко, что без него команда словно теряла собственный ритм. Позднее, как будто подводя итог всему этому странному испытанию, прозвучали слова, наполненные решимостью: — Думаю, мне пора возвращаться, — произнёс он. — Ведь каждый из моей команды и вообще все ребята, которые здесь собрались, мне очень дороги. Каждый из них доказал свою надёжность. На них можно положиться. Я хочу узнать, какими они могут быть ещё — но это они смогут показать мне уже взрослому… в игре, на площадке, на национальном турнире. Я сделаю всё, чтобы мы туда попали. Где-то над головой в этот момент снова обозначилось присутствие чего-то неземного — той самой “луны”, что будто слушала и отвечала. В небе почти полная, почти целая — она медленно приближалась к завершению своего круга. — Шое, ты готов вернуться в своё прежнее состояние? — спросила луна — тихо, мягко, так, словно голос был не звуком, а светом. Серебряный свет ложился на мир ровными полосами, и казалось, что даже воздух становится чище. В ответ Хината произнёс спокойно, но с искренностью, которую нельзя было подделать: — Да. Спасибо за этот опыт. — Тогда жду тебя через три дня на той же крыше, — молвила луна. — И у меня есть для вас подарок, чтобы вы все не сомневались в своём выборе. После этих слов луна будто замолчала — лишь холодным серебряным светилом осталась на небе, неподвижная и уверенная, как знак, который невозможно стереть. *** Прошло три дня. Сегодня должна была взойти полная луна — та самая, которая вернёт Хинату в нормальное состояние. Но до этого оставалось ещё целое “сейчас”, а оно оказалось наполнено странно правильными, тёплыми моментами. Весь день ребята будто нарочно старались сохранить в себе как можно больше радости: чтобы завтра было легче. Они гуляли по торговому центру, ходили в кино, смотрели смешной мультфильм — настолько смешной, что смеялись даже те, кто обычно смеётся редко. В зале была только их компания, поэтому они не сдерживались: шумели, переглядывались, иногда даже спорили, кто именно сильнее впечатлился сюжетом. Потом, как будто решив добавить в день особую деталь, они застряли в кафе — кото-кафе. Это было место, куда хочется возвращаться не из практических соображений, а потому что там слишком много “пушистой” жизни. Котиков было много — разных по окрасу, размеру и характеру. Они то лениво разлегались, то прыгали ближе, будто тоже хотели стать частью команды. Кенма сидел с трёхцветным котом, который запрыгнул к нему на колени и сразу разлёгся пузиком вверх — как маленькая награда за терпение. Кот был белый с рыжевато-чёрными пятнами и с янтарно-жёлтыми глазами, в которых отражалось всё: и движение людей, и свет ламп, и невысказанные переживания. Сугавару будто “облепили” сразу несколько котиков — пять сразу. Они оказались повсюду: на руках, на коленках, на шее как мягкий воротник. Один — дымчатой расцветки — оказался особенно крупным и пушистым, поэтому выглядело так, словно Сугавару носит собственную “шубу” из добрых намерений. На голове, как финальный штрих, разлегся маленький рыжий котёнок — такой крошечный, что окружающие не могли не улыбаться. А Хината — в обнимку с огромным рыжим пушистым котом — выглядел невероятно гармонично, как будто он действительно был создан для этой сцены: ребёнок и кот, тепло и уют, спокойствие и смешная неспешность. *** Дальше ребята пошли в парк аттракционов. И даже там, среди музыки, ярких огней и запаха сладкой ваты, они умудрялись оставаться командой. Особенно выделился момент, когда Сугавара и Савамура заметили: Асахи боится смотреть даже в сторону американских горок. Он держался так, будто высота — это не просто высота, а персональный кошмар. Тогда ребята без лишних слов подхватили его под руки и потащили туда, куда он сам бы не решился. Асахи в тот день получил пару седых волос — не буквально, но ощущение было именно таким: настолько сильным оказалось “встряхивание” страха. И всё же, когда горка наконец пошла вверх, а потом понесла вниз, он внезапно понял: это правда весело. Даже страшно — но весело. И, что самое главное, было видно, что смех вокруг не давил, а поддерживал. Потом они катались на машинках. Разбились на команды, окупировали весь трек и устроили гонки с препятствиями: сталкиваясь, тормозя слишком резко, ругаясь “в шутку” и снова продолжая. Где-то на середине картинка стала особенно хаотичной: машины то и дело едва не касались друг друга, будто кто-то специально подстроил хаос под настроение дня. В итоге после нескольких почти переворотов их всё же выгнали с аттракциона — но никто не расстроился. Наоборот, они уходили смеясь, словно “почти” тоже было частью игры. *** Они сделали много фотографий: и весёлых, и не очень. Некоторые получились будто случайно задумчивыми — потому что все ребята уже понимали: маленького Шое больше может не быть. Этот факт не рушил праздник полностью, но добавлял в него тонкую, почти незаметную грусть. С одной стороны они хотели возвращения взрослого гиганта — того, с чьей точностью и силой команда станет собраннее. С другой — ребёнок им тоже нравился: в нём была лёгкость, чистота эмоций и та самая энергия, которая заражала. Поэтому день оказался и очень счастливым, и немного болезненным — как сладкое послевкусие, которое остаётся дольше, чем ожидаешь. *** Вечером — большой ужин в гостиной. Атмосфера была по-настоящему семейной: не той, что “собралась по расписанию”, а той, где можно спокойно шутить и не бояться, что твои слова окажутся лишними. Ребята много общались. Постоянно кто-то начинал прикалываться: в одном углу кто-то хохотал так, что не мог произнести фразы до конца, в другом — обсуждали детали завтрашнего вечера и тренировок. Куро засыпал Бокуто горстью печенюшек, а тот в ответ получил пироженым в лицо — так резко, что все даже на секунду замолчали, а затем снова взорвались смехом. Кенма играл в приставку, но стоило Хинате подбежать и ткнуть в нос мороженым — как вокруг снова поднялась радость: смеялись все, потому что даже “конфликт” был детски милым. Вакатоши пытался торговаться с Иваидзуми о цене, чтобы купить Ойкаву в Шираторидзаву — и, разумеется, все предложения были безжалостно отклонены. А Нишиноя, видимо, не теряя надежды накормить “мяса” Цукишиму, постоянно переключался на других, потому что Цукишима ловко уворачивался — и в конце концов мелкий сорванец решил, что Асахи подходит лучше. *** Разумеется, разговоры не ограничивались играми и смехом. Ребята обсуждали завтрашние тренировки, в которых Хината уже будет принимать участие. Разрабатывали стратегии: как включать его в схему, какие связки будут наиболее удачными, в каких сборках командного состава он сможет играть наиболее эффективно. Решали даже то, с кем ему может быть интересно — с кем он раскроет потенциал сильнее всего. И все верили: сегодняшняя ночь вернёт всё как должно быть. *** Убрав со столов и помыв посуду, ребята разошлись по комнатам укладываться спать. Но в комнате Цукишима произошло маленькое несоответствие, которое заставило его вздрогнуть. Он ложился в свою кровать и не увидел Хинату на футоне — а это было особенно странно, потому что кроме одной ночёвки, когда Шое спал у Кагеямы, он почти всегда засыпал именно с Цуки. Кей удивился — почти искренне, как будто не верил, что “так может случиться”. Подождав, пока все уснут, он тихо оделся, взял одеяло и пошёл на крышу — туда, где однажды уже случилось невозможное. И там Хината действительно был. Он спал на крыше, обнимая подушку, и на этот раз в своём нормальном состоянии — подростка пятнадцати лет. Лёгкая улыбка, как будто безмятежность пришла не случайно, а заслуженно. У них получилось. Маленький гигант вернулся. *** И только тогда, как будто вспоминая, откуда началась эта странная цепочка, всё стало складываться в единый узор — и хотелось вернуться чуть назад, на тот самый вечер, когда всё началось. В тот вечер Хината ушёл раньше всех. Он собрал всё необходимое для сна, поднялся на крышу и лёг, глядя в небо — на звезды, которые выглядели холодными, но на самом деле были дружелюбными, как далёкие свидетели. Вошла полная луна. Сразу же к Хинате пришёл обладатель голоса, который говорил прямо с луны — нежно, уверенно, без лишней тяжести. Это был очень красивый юноша с длинными серебряными волосами. На голове у него сиял золотой венец, соединяющийся на лбу месяцем. Одет он был в летящие серебряные одежды, и казалось, будто он и правда соткан из света и серебра — настолько естественно он отражался в ночной атмосфере. — Здравствуй, мой дорогой друг, — произнёс он. — Я Бог луны. Я выбрал вас всех для прохождения этого испытания — за ваши добрые сердца, за трудолюбие, за желание всегда идти вперёд и никогда не сдаваться. Он чуть наклонился, словно уважал каждого, кто слушает. — Зовут меня Юки. Я обещал вам подарок. Голос его был нежным и ласковым, полностью совпадая с внешностью — без единой резкости, будто сама ночь решила говорить мягко. — Мой юный друг, как ты видишь, — продолжил он, — ты уже вернулся к своему нормальному виду. Но это ещё не всё… Прикоснувшись ко лбу Хинаты, Юки сделал едва заметное движение — будто проводил не ладонью по коже, а тонкой нитью по самой судьбе. Его пальцы не просто коснулись парня: вместе с прикосновением пришло медленное, глубокое дыхание серебряной тишины. Свет, который раньше казался лишь намёком, теперь стал ощутимым — холодным и вместе с тем бережным. Хината вздрогнул, на мгновение напрягся всем телом, будто пытался сопротивляться сну, но затем окончательно обмяк и погрузился в глубокий, ровный, неразрываемый сон. Казалось, время рядом с ним замерло. Даже шум ветра на крыше стал тише, словно прислушивался и боялся нарушить хрупкий покой момента. Пока парень отключался, Юки провёл рукой над его телом — плавно, уверенно, как заклинатель, который точно знает, где проходит граница между человеческим и божественным. И в следующее мгновение Хината засветился бледным серебряным светом. Он не слепил глаза, но проникал внутрь — будто вскрывал в нём скрытые слои, запирая одну правду и открывая другую. Свет струился по коже, и постепенно всё тело Хинаты начало покрываться витиеватым узором татуировок. Эти линии не были случайными: в них чувствовалась древняя система, сложная геометрия и тонкая магическая логика. Узоры тянулись от ключиц к плечам, затем расползались по груди, сплетались вдоль рёбер и уходили ниже — словно руны, которые складывались в карту того, кто именно теперь будет носить на себе силу, предназначение и ответственность. Каждый штрих казался живым: он то пульсировал, то затихал, будто прислушивался к сердцу Хинаты и подстраивался под его ритм. Юки отступил на шаг, и его лицо на миг стало мягче — в нём смешались усталость и печаль, тихая нежность и та самая боль, которую невозможно объяснить обычными словами. Он грустно улыбнулся, будто обращался не только к сыну, но и к миру, который давно ожидал этого момента. — Вот теперь… ты стал совершенным сын мой, — произнёс Юки медленно, словно каждое слово оставляло след в воздухе. — Мой любимый сын… в жизни которого я не могу принять участие. Я знаю, что мои решения будут звучать как приговор, и всё же я не могу иначе. Но я очень рад тому, что моя любимая Мика вырастила такого достойного сына и сумела подарить мне прекрасную дочь. Он замолчал. Затем, как будто почувствовал что-то невидимое, Юки прислушался к тишине на крыше. Воздух вокруг дрогнул, а настороженность стала почти физической: где-то рядом существовало присутствие — не угрозы, а ожидания. Усталый вздох сорвался с его губ. — Здравствуй, Кей Цукишима… давно не виделись, — сказал Юки негромко. — Хотя, возможно, ты и не помнишь своих детских снов, в которых я приходил к тебе. Не всё же человеку дано держать в голове то, что предназначено для другого времени. — Я помню, — раздался ответ сдержанно, без лишних эмоций. — Точнее… я помню вас как парня с размытым силуэтом. Того, кто отгонял кошмары мягким серебряным светом. Но вечер памяти оставим на потом. Я хочу понять главное: почему ты говоришь, что Хината — твой сын. И что за татуировки появились на его теле? Юки посмотрел на Хинату — и взгляд его стал глубже, тяжелее. Будто он видел не только спящего парня, а целую цепочку будущих событий. — Это ваши татуировки, мой юный друг, — ответил бог так, что смысл прозвучал яснее любых клятв. — Все вы, находящиеся здесь, являетесь его соулами. Той формой, в которую сила может лечь. И это огромная ответственность — с двух сторон. Вам придётся учиться жить не только рядом, но и внутри друг друга. Искать пути к сердцу — так, чтобы оно не отвергало, а принимало. Хината должен научиться сосуществовать с вами. И вы — научиться сосуществовать с ним. Он слегка повернул голову, словно говоря о вещах, которые невозможно отменить. — Будет много решений, которые вы захотите оспорить. Много моментов, когда вам покажется, что вы правы сильнее, чем он. И всё же… вам придётся не бороться ради победы, а принять реальность и позволить ему делать то, что он считает верным. Мой сын может быть глуп в учебе… — Юки горько усмехнулся. — Но он не дурак. Ему нельзя навязать чужую волю, как костюм. Вам придётся довериться ему полностью. Так же, как и ему — вам. Юки поднял руку, и серебряное свечение от Хинаты словно отозвалось слабым всплеском. — Когда вы научитесь жить в равновесии, — продолжил он, — вы станете непобедимыми. Не потому что у вас будут мечи или сила по щелчку. А потому что у вас будет баланс: каждый в нужный момент сможет удержать остальных от падения. И тогда вы добьётесь всех целей, которые поставите себе… не предавая ни себя, ни тех, кто рядом. — А ты… ты будешь старшим соулом, — спокойно добавил Юки, будто распределял роли по давно известной схеме. — Потому что за твоими колкостями и язвительностью скрывается холодный разум. Но под ним… доброе, любящее сердце. Ты сможешь выступать балансом между всеми. Кей молчал мгновение, а потом, словно приняв услышанное без возможности спорить, тепло посмотрел на Хинату. Его губы дрогнули едва заметной улыбкой — той самой, которую обычно прячут от других. — Я понял, что обычная жизнь, о которой я мечтал… мне не светит, — тихо сказал он и зевнул, прикрывая рот ладонью. — Когда увидел Хинату… с ним покой может только сниться. — Ложись спать, — произнёс Юки уже строже. Его голос стал похож на камень, который нельзя сдвинуть силой. — Завтра будет тяжёлый день. Но запомни: если вы любите моего сына… то вы познаете мой гнев. И вы никогда не забудете это предупреждение. Кей выдохнул, потянулся медленно, как человек, который слишком много держал в себе и теперь наконец отпускает. Он лёг рядом с Хинатой — не слишком близко, но и не на расстоянии. Будто сам невольно искал ту самую точку равновесия, о которой говорил бог. Внутренняя выдержка, которую он привык носить как броню, словно дала трещину. Его веки потяжелели. Тело расслабилось. И в следующий момент он, как будто истратив последние остатки сил сопротивляться сну, **уснул**. Сон пришёл тяжёлый — глубокий, будто не просто уводил от реальности, а подводил к черте. Он был как после правды, которую невозможно стереть, отменить или притвориться, что не знал. И даже сквозь закрытые глаза Кей ощущал: всё, что произошло, не было случайностью. Это было началом. Завтра в самом деле будет тяжёлый день. И не потому, что кто-то поставит испытание или поднимет шум. Тяжёлым он будет из-за другого: придётся рассказать всем о подарке того серебряного прохвоста (бога). Потому что это уже не тайна для одного человека. Это знак. А знак всегда требует действий — не слов, не пафоса, не “потом”. Он требует решений прямо сейчас. Им всем придётся определить границы, выбрать направление и понять, как жить дальше, не ломая друг друга. Это будет нелегко. Они будут уставать. Они будут сомневаться. Но они смогут со всем справиться — потому что теперь у них есть смысл, который нельзя назвать простым. Он слишком глубокий. Слишком личный. Слишком настоящий. И где-то на границе между светом и тенью, между судьбой и выбором, уже ощущалось нечто большее, чем просто магия или сны. История Карасуно только начиналась — и именно сейчас становилось ясно: кто будет тем самым человеком, который в нужный момент поддержит, удержит, не позволит упасть, когда придёт время поднять крылья.