Теряя контроль

      После незабываемой недели, проведенной среди неприлично толстых кошельков, отчасти погрузившей меня в подростковые годы, когда я воротила нос без повода, я поняла – мне нужен Богом забытый мотель по пути в Богом забытое место. Огромная порция картофеля фри с кетчупом, бургер с беконом и баночка колы, на которой не будет свидетельств о её низкой калорийности и отсутствии сахара. Кола без сахара? Она же отвратительна на вкус.        Возможно, мне нужно что-то ещё.        Нужно выдохнуть.        Неделю я старательно хоронила откровение о спешности. Неделю я сомневалась в адекватности собственных суждений. Оправдывала опухшие веки горной болезнью, сменой поясов и прочей ересью, в которую капитан, естественно, не верил. Не верил, но с мягкой улыбкой принимал всё без лишних вопросов.  — Всё в порядке? — какой ответ будет подходящим?        Всё будет в порядке. Когда между зубов окажется сигарета. — Да, — довольно неуверенно, но я не лгу. Отчасти. — Я схожу за кофе и чем-нибудь... съедобным.  — Я могу...  — Не стоит. У меня есть ноги и, знаешь, карточка. На моей карточке тоже есть деньги, — может показаться, что эти слова – плевок в сторону Аккермана, но уверена, с его эго всё будет в порядке.       Я прохожу мимо, не удостаивая мужчину взглядом и прокручивая мысль о том, как быстро потеряла независимость.  — Ханджи, — он перехватывает меня за запястье, — что-то не так уже вторую неделю. — Не трогай, — клянусь, на мгновение я почувствовала отвращение от его касания. — Обсудим дома.        В чём я крайне сомневаюсь, ведь избегаю… — Не обсудим. Ты избегаешь любых разговоров, стоит в них проскользнуть чему-то серьёзному, — настолько читается? — Рука. Отпусти, пожалуйста. Мне больно, — слова действуют отрезвляюще. Опомнившись, Аккерман разжимает кисть. Растерянный взгляд, приоткрытые губы.  — Я не хотел.       Капитан, как и я, остаётся в подвешенном состоянии. Нам обоим нужно немного времени порознь. Немного личного пространства. Для того чтобы в сотый раз прогнать мысль о том насколько всё “быстро”. Переспали практически сразу после знакомства, съехались настолько же быстро. Без задней мысли я позволила себе заниматься сексом без защиты. Забеременела настолько же успешно, насколько не хотела этого. Потратила столько не восполняющихся нервных клеток, что ребёнку, по размерам еле-еле напоминающему арахис, этот цирк надоел.        Не жизнь, а роман, автор которого существует чересчур скучно и отрывается на мне. — Глупость. Просто кризис... скольки-то там месяцев, — да, для меня подсчёт совместно проведённых дней несколько смазался.        По дороге из кофейни я ловлю себя на противоречивом чувстве, связанном с непривычным одиночеством и тишиной, обёрнутой в скуку. С кем с кем, а время наедине с собой я разучилась проводить окончательно.        Рядом с ним я теряю себя?        «Или ты никогда не была в отношениях, где тебе уделяли столько внимания? Хоть один из мужчин, кроме отца, которых ты встречала на своём пути, отличался настолько бережным отношением?        Ты не думаешь, что проблема исключительно в тебе?..»       Мысль не получает дальнейшего пережёвывания. — О, чёрт, — бумажный пакет с десертами и кофе осваивает силу притяжения, оказываясь на мокром асфальте. Лёгкое, что спорно, раздражение и желание обматерить прохожего, столь широко идущего и невидящего дальше своего носа нарастает. Я выпрямляюсь, мгновенно сменяя возмущение прищуром с толикой удивления. — Х-ха, вы… — Вы, — склонив голову на бок и щурясь в ответ, улыбается незнакомец, — Вы в порядке? Прошу прощения, торопился.       Брови стремятся к переносице заслышав родной акцент. Внутри мгновенно зарождается что-то неправильное.  — Спешка нужна лишь в двух вещах, — в каких, додумаешь сам.  — Расскажете?  — Кажется, вы торопились, — судя по моему любимому десерту, художественно улегшемуся на асфальт. — Да и буду благодарен, если, — придумывает на ходу? — подскажете, как пройти к кофейне, что у Вас на… стаканчике. — Точнее от того, что осталось? Не припоминаю, чтобы гугл-карты блокировали, но воспитание не позволяет мне дерзить незнакомцу прямо в лицо. — Мой телефон. Немного замёрз. А я, думаю, Вы заметили, неместный.  — О, простите, — надеюсь, на моём лице не было написано то, что я не решилась озвучить, — кофейня прямо за этим углом. Ни с чем не спутаете.  — Не извиняйтесь. Могу я, — этот лисий взгляд… — сгладить происшествие и угостить Вас?  — Боюсь, я занята, — нужно изобразить подобие грусти. Парень приподнимает одну бровь. — Во всех… смыслах, — надеюсь, так более доходчиво.        Что-то пугающее и манящее. То, что было на поверхности Ривая. То, что я вижу перед собой прямо сейчас. Прищур, подпитанный нехарактерной для Аккермана издёвкой и самовлюблённостью.       Смольные волосы с выбивающимися прядями. Бледная кожа, редкие морщинки, собравшиеся в уголках глаз и губ. Точёная линия скул, подбородка. И глаза… словно те, что я вижу каждое утро в постели.  — Не удивлён, — улыбка та же. — Но всё же настаиваю. Вижу, я испортил перерыв на кофе сразу двоим.        Мужчина кивает на то, что буквально пару минут было съедобным. Оголяет зубы в улыбке, приподнимая лацканы пальто. Замёрз. — Великобритания не научила Вас тепло одеваться? Идёмте, — пытаясь оставить растерянность, я киваю в сторону кофейни.  — Подскажете, где здесь Департамент полиции?  — Хотите сдаться?  — Если бы, — продолжая лучезарно улыбаться, отвечает незнакомец. — Судьба раскидала семью по разным континентам и странам. И вот, мой отец наконец-то нашёл свободную минутку, чтобы навестить сестру и её сына. — Их арестовали? Иначе не могу представить почему Вы ищете их в столь необычном месте, — хотя, догадываюсь.        Мужчина усмехается, открывая дверь и пропуская меня вперёд. Подсознание дёргает за ниточки, пробуждая воспоминания, связанные с первыми рабочими буднями в компании Аккермана. Именно здесь он невзначай касался, продолжал гипнотизировать взглядом. Или раздевать.  — Не думаю, что им грозит нечто подобное. Кузен работает там.  — Да? Должно быть, Ривай? — я решаю не растягивать удовольствие от гадания. Да и удовольствие от компании человека, лишившего меня последнего кусочка лимонного чизкейка, я явно не получаю.  — Да, — немного удивлённо протягивает незнакомец, — Ваш начальник? — и не только. — В какой-то степени, — в спальне отношения власть-подчинения всегда меняются. — Я его девушка... и коллега, само собой. Мы ведём одно дело… несколько дел. — Что ж, вкусы у нас мало чем отличаются, — открыто флиртует? Да вы вообще мало чем отличаетесь друг от друга.        У обоих на уровне генетического кода заложено бесстыдное рассматривание?  — О Вашей фамилии я имею представление, что насчёт имени? Я Ханджи, — улыбаясь, протягиваю руку для приветственного рукопожатия.  — Хантер, — улыбаясь уголком рта и не разрывая зрительного контакта новый знакомый оставляет поцелуй на тыльной стороне, протянутой мною руки.        Тёплые пальцы, горячие губы, проницательный взгляд. Все обращены ко мне в стремлении сбить с толку и смутить. Кажется, все Аккерманы мужского пола такие фривольные рядом с теми, кто им… нравится? — Хмф, — немного ошарашенная, я пытаюсь прогнать румянец со щёк. — Довольно смело.  — Итак, Ханджи…  — Раздевай взглядом кого-нибудь другого, — знакомый голос прерывает нового знакомого, — Хантер.  — Мы же братья, нужно делиться, — неприятно, ведь делятся только игрушками.        Звонкое рукопожатие, объятия, подзатыльник. Отчётливое «придурок» в адрес парня. Должно быть грубые, но тихие нравоучения, судя по тому, как ладонь Ривая впивается в плечо кузена.        Кузена, о котором я узнаю только сейчас.  — Могу поделиться свинцом, если услышу что-то подобное ещё раз, — теперь мне явно спокойнее. Одобряющая улыбка на лице в знак поддержки слов Ривая.       Наши взгляды пересекаются. Аккерман, теперь трудно сказать старший или младший, покорно кивает. Понимает, что дома или в ближайшей точке, где мы останемся наедине, его ждёт допрос. Не с пристрастием. В конечном счёте он не обязан посвящать меня во всю родословную.        Хотя... рассказать о том, что по земле ходит его копия (с некоторыми погрешностями) всё же стоило.        Спустя минут двадцать довольно логично, но от того не менее незапланированно, наша триада перемещается в ресторан для полноценного знакомства.  — Ох, и чем же занимается твой отец, Хантер?  — Торгует оружием, — как ни в чём не бывало. С поражающей лёгкостью в голосе и милейшей улыбкой на лице. — Может перейдём на что покрепче?        Парень смотрит, слегка приподняв брови. Приборы замирают рядом с обеденным блюдом. Должно быть, хочет оценить мою реакцию.        Право, эмоция, которой я могу поделиться, не впечатлит Аккермана-младшего. Если он хотел произвести впечатление, то он его произвёл. Но не сейчас, а когда поцеловал мою руку. Далее шестерёнки в голове закрутились без особой помощи.        В Рождество я стала случайным свидетелем, точнее, слушателем, разговора между отцом и Риваем. Ничего криминального, на первый взгляд. Второй достроился сейчас.  «— Аккерман… мне кажется, или я мог слышать эту фамилию на другом побережье, — интонация не предполагает вопрос. Отец знает, о чём говорит, и ждёт правильного ответа.  — Да. Если, — фраза обрывается, а сердце пропускает удар. Почувствовал, что я здесь? — понадобится что-то эксклюзивное и, само собой, по отличной от рынка цене, просто дайте знать».       Мой отец владел, да и владеет по сей день, несколькими охотничьими угодьями. Я была на охоте единожды. Естественно, данная вылазка больше напоминала турнир по спортивной стрельбе, нежели охоту. И слава Богу.  — Ханджи? — ладонь мужчины, касающаяся колена, действует отрезвляюще.  — Вынуждена отказать. Хочу провести остаток дня продуктивно. Алкоголь этому не поспособствует.  — Ханджи, как ты стреляешь? — и снова вопрос ни впопад.  — Ты не захочешь стать мишенью, — отзеркалив белоснежную улыбку оппонента, цежу я. Попутно представляю на лбу обоих Аккерманов красные цели.        Несмотря на зрение более характерное для крота, стрельба даётся мне много легче составления отчётов.        Ещё будучи беременной мной, мама не оставляла лук и стрелы пылящимися в кейсе. Я же с удовольствием брыкалась в её животе, испытывая возможности попадания прямо в цель.        Со временем в мои руки попала рогатка, лук матери и отцовское ружьё.  — Звучит как вызов. Думаю, нам всем пойдёт на пользу более близкое знакомство. Ханджи, если у тебя есть подружка, настолько же красивая, как ты, то можешь позвать её с собой.  — Язык без костей. В кого он такой? — собственно, можно опустить всякого рода формальности и говорить, что думаю – вслух. Хантер этого не чурается.  — В своего отца, — я удивлённо приподнимаю брови. — Если захочешь подстрелить Кенни или его протеже, знай – я только за.  — Боюсь отец не сможет присоединиться к нам ближайшую неделю, — нескрываемое облегчение читается на лице Ривая. Всё настолько плохо? — Так что привози свою красавицу-невесту и тётушку в поместье. Буду рад принять вас в субботу. Постреляем немного, прокатимся на лошадях.        Если слух не подводит меня, то только что Хантер Аккерман пригласил нас пострелять и покататься на лошадях в поместье.       Не знаю, в какой момент совместной жизни Ривай хотел меня посвятить буквально в то, что где-то на окраине штата есть поместье, в названии которого упоминается его фамилия.        Кажется, я не удивлюсь, если Хантер или его отец проводя экскурсию по поместью скажут нечто наподобие: “А здесь ангар. Для самолёта”.        Стихийный обед, за который семья Аккерманов заплатила силой мысли, закончился на позитивной ноте. И этот оптимизм слегка смутил. Чем? Возможно, я слишком легко принимаю всю криминальную подноготную семьи напротив.        Конечно, смазливый британец не стал бы с улыбкой на лице говорить о торговле оружием, если бы она была нелегальной... но одно я знаю наверняка: в нашем мире нет ничего совершенного и до конца легального. Продажа оружия, наркотиков и бананов никогда не славилась своей белизной. 

***

      Несколько дней проходит в привычном, навевающем скуку, режиме с редкими мыслями о кузене капитана. — Почему он выглядит так, будто перетрахал половину Лондона? — наблюдая за одиноко плывущими облаками на ярко-голубом небе, я нервно клацаю ручкой. Кажется, у Аккермана скоро начнёт дёргаться глаз.        К месту будет сказать о нервах и нервозности. Точнее о том, что я соизволила найти силы и выползти из болота душевного сумбура. Настолько хорошо, что теперь моя эмоциональность мало чем отличается от кирпича. Лишь лёгкое ПТСР в виде навязчивых действий.  — Потому что это так и есть, — фыркает он. —  Я могу принести тебе чай или кофе, только оставь ручку в покое. — В этом кабинете есть прослушка? — игнорируя кофе или чай, выдаю я. Молчание в ответ вынуждает повернуть голову в сторону капитана. Отрицательно кивает, не отвлекаясь от бумаг. — У тебя ведь уже есть план... ловли?  — Да. Я не стал распространяться о том, что в деле ты потенциальная жертва, соответственно, сейчас нет нужды отстранять тебя и менять статус. Очевидные минусы: чтобы поймать того, кто нам нужен, необходимо убрать одну из переменных, — возможно, с выводами об эмоциональной стабильности я поторопилась. Сейчас в ней брешь, — меня.  — То есть...  — Да. Нам нужно сыграть расставание. Ты переедешь в другую квартиру, в районе попроще. Я очень не хочу так поступать, Ханджи, но сейчас других вариантов нет. Увы.  — Сколько времени мы проведём порознь?  — Месяц он будет наблюдать, выжидать. Месяц ты будешь делать вид будто тебе разбили сердце. Хотя бы пару недель. Чем дольше, тем лучше. Затем классический сюжет, в котором ты постепенно начинаешь выходить в свет, устраиваешься на новое место работы и прочая дребедень.  — Я н-не могу, — нужно прочистить горло, — если этот тип наблюдал за мной слишком долго и знает чересчур много, то наверняка в курсе – я здесь не потому, что сама того хотела.  — Опустим этот момент. Он не может знать наверняка... — Он не поверит в то, что ты так просто меня отпустил, — слова вырываются сами. — Ханджи... однажды его интерес перерос в отчаяние. Сейчас граница между отчаянием и одержимостью стёрлась.  — На каком основании ты выдвинешь обвинения? Все улики не то, чтобы косвенные, они высосаны из пальца, — лёгкий холодок проходит по корпусу, взгляд застывает, я усмехаюсь. — Ты не собираешься выдвигать обвинения, верно? — маниакальная улыбка, всё то же спокойствие внутри. Брешь скрылась так же быстро, как и появилась.       Спокойствие, внутри которого готово взбунтоваться чувство несправедливости.  — Ты не планировал это с самого начала, правда? — взгляды сталкиваются. Холодные серые глаза. — Как же справедливость? Как же... те девушки? Их родители?        Я слепо боролась с одним монстром, что не заметила ещё одного – того, кто сидит напротив.        Я не умею читать людей. Я слишком часто прощаю людей. Выбираю не тех людей. Закрываю глаза на все “звоночки” в попытке спасти и любить образ, фантазии которого предалась сама.  — Ты ведь, — ручка вырисовывает в ежедневнике хаотичные круги, — ты на собственной шкуре прочувствовал – самое дорогое, что можно отнять у человека – свобода. Не жизнь. — круг закручивается в спираль, — Леви, почему ты стремишься ко второму варианту? Не молчи.  — Потому что боюсь не успеть, — он нарушает повисшую тишину хриплым и твёрдым голосом. Готовится исповедь. — Он не будет долго возиться с тобой. Ему не нужны отношения с тобой. У меня будет не больше суток после того, как он переступит порог твоей квартиры. А он не переступит. Он не станет так рисковать. Он постарается отвлечь меня и ударить чем потяжелее тебя. Далее можешь дать волю фантазии.  — А остальные?.. — Ханджи, — настолько серьёзным его голос не был никогда, — я буду честен, и это откровение не придётся тебе по вкусу... Мы не в состоянии помочь мёртвым, даже преследуя эфемерные цели в виде восторжествовавшей справедливости.  — Если бы твою дочь убили ты бы смог жить в неведении до гробовой доски? — грязно и жестоко. Как и он. Ком застывает в горле.        Эту ночь я намерена провести где угодно, но не в одной постели с ним.  — Я знаю о чём ты думаешь, — да, ведь ты умеешь читать людей, — останься в апартаментах, остынь, прими всё, что было сказано сейчас с холодной головой. Я... впрочем, это не важно. Я не побеспокою тебя.       Гордость увела меня из участка, но растворилась на пороге спальни. Невероятная боль и слёзы, смешавшиеся с водой в ванне. И понимание. Понимание, вернувшее брешь и разрушившее её до основания.       Я не смогу уйти. Не потому, что он не отпустит меня. А потому, что не хочу того сама.       Остаток дня ушёл на зализывание ран разбитого сердца и всасывание настоек от Эмми. Под дешёвую пиццу из Доминос и аналогичных бургеров из Макдональдса я не отлипала от телевизора. Аккерман никак не заявил о себе. К лучшему.  “Приезжай на своей новенькой тачке ко мне. Кажется, мои отношения не такие крепкие, какими я себе их представляла  Но есть пара бутылок крепких настоек”       Нанабе хватило сорока минут, чтобы материализоваться на кухне с огромным набором суши и парой бутылок Хеннеси.  — На сколько по десятибалльной шкале ты оценишь следующий поступок: нанять частного детектива, чтобы он наблюдал за Аккерманом? — Минус десять, милая. Первое, у Ривая есть связи, которых нет у тебя. Он сразу узнает, стоит тебе сделать подобный шаг. Никто и ни за какие деньги, в здравом уме, не станет рыть что-то на него. Второе, я, как ни странно, а ты знаешь, какая Я, — откидываясь на спинку кресла, Нанаба приподнимает брови. — Я не жду от него подвоха. Он – открытая книга для меня и я не вижу в нём угрозы для тебя.  — Н-но... — я растерянно пытаюсь возразить хоть что-то членораздельное. — Перестань, слышишь, — она берёт в ладони моё лицо. — Он не обидит тебя. Он боится, очень боится, что это могут сделать другие. Эти мысли. Их постоянное прокручивание – катализатор приступов. Ханджи, тебе ли не знать, через что он прошёл и что переживает по сей день? — Но ему просто плевать на тех девушек. — Да, ему на них плевать. Потому что они мертвы и справедливости не существует, — в некоторой степени я понимаю Нанабу, но принимать её догмы отказываюсь. — Сейчас Ривай кажется тебе ужасным человеком, который убивает за деньги и вершит сраное правосудие, перерезая насильникам глотки, но ты знаешь, Ханджи, он делает это не по своей воле. — А выбор... — Нет никакого выбора. Бей или беги. В его случае, — Нанаба запинается. Речь идёт не только об Аккермане, — он не убежит далеко, а если и убежит, то пулю в лоб получит дорогой для него человек.       Мы проболтали в объятиях друг друга и бутылки, пока блондинка не заснула на моих коленях. Накрыв её мягким пледом, я завернулась в другой и направилась прямиком на балкон, чтобы закрыть свое “успешное” воздержание от курения.       Морозный ветер заставил меня застыть на пороге, не давая возможности достать из кармана пачку сигарет. Дверь захлопнулась перед носом. — Видимо, не сегодня, — опираясь всем весом на стеклянную дверь, шепчу я. Мама бы с ума сошла, завидев такую картину. — Позвонить ей? Рассказать обо всём?       Почему все твердят в один голос о том, что Ривай заслуживает снисхождения и понимания, когда он не удостаивает семьи жертв... ничем?       Взгляд переносится с мирно расцветающего солнца на одну из камер наблюдения. Интересно, он смотрит? Он...       Я не смогу уйти и не смогу любить его издалека.       Прекрасное чувство обернулось противоречием и болью. Я оказалась слишком глупой и наивной доверяя мужчине, о котором не знаю ничего.

All I needed was to hear the truth I'm lying naked and my brain has lost its screws I hid away inside a lonely room Never as lonely as when I'm alone with you

***

      Мы провели порознь неделю. За эту неделю я сотни раз набирал и стирал сообщения, отгонял желание позвонить. Спасали лишь камеры, через которые я мог наблюдать за тем, что у Ханджи хотя бы внешне всё в порядке.       Несколько дней назад она написала мне сообщение, в котором выдвинула требования.       Рассказать и показать всё, что я скрывал от неё. Мой кабинет должен быть открыт для неё. Моя семья должна быть открыта для неё. Со всеми изъянами, которые совсем недавно решили навестить нас. — Доброе утро, — звучит невероятно паршиво.       Девушка вздрагивает, стоит сообщить о своём присутствии. Растерянно смотрит, не зная, что сказать в ответ. Не знает, как себя вести. Испуганный взгляд слегка смягчается, но тело всё также напряжено. — Да... я почти собралась.       Взгляд задерживается на груди, сердце в которой, кажется, замерло. Белая майка на бретельках, шорты, больше напоминающие нижнее бельё. Неделя без секса сказывается очень не вовремя. — Поедем не сразу, — я протягиваю ладонь в сторону офицера одним только взглядом заявляя о том, что принимаю её условия. Неуверенное и боязливое касание тёплой руки.       Я никогда не скучал настолько, чтобы кончить от одной только женской руки. Её растрёпанные волосы после мытья головы, гель для душа, мурашки на коже и вставшие соски.       Член не должен стать препятствием к исповеди. — Это дубликат ключа от кабинета, — пошарив в брюках я натыкаюсь не только на продолжающий донимать агрегат, но и на то, что является частью её условий, — точнее, карта и обычный ключ, если система сбоит.       Молчит. Но лёгкую усмешку скрыть не удаётся. Градус серьёзности спадает, но не в штанах. — Угу, — угу?       Зоэ берёт карту в руки и успешно открывает кабинет, проходя вглубь. — Что-то не так?       Сдержанная улыбка с поджатыми губами. Ханджи продолжает осматриваться, подходя к столу. Только не садись на него. Иначе серьёзного откровения точно не выйдет.       Не выйдет. Я развожу её ноги в стороны, примечая мокрое горячее пятнышко. Значит, в своём желании я не одинок.       Робкий поцелуй, я прижимаюсь чуть ближе, заставляя Зоэ раздвинуть ноги ещё шире. Ладони скользят вдоль бёдер к талии, медленно приподнимая майку, место которой на полу, но явно не на девушке напротив.       Движения медленные, вопрошающие, деликатно изучающие, будто это наш первый раз и напор ни к чему. Будто я прошу разрешения стянуть эту чёртову майку. — Сними, — Ханджи скользит языком вдоль шеи, горячо выдыхая единственное слово.       Я чувствую, как рубашка спадает с тела. Девушка не теряла времени зря.       Её бёдра подаются навстречу, ноги обвивают талию. Зоэ нетерпеливо отирается, скользя по члену вверх-вниз. Нас разделяет пара слоёв одежды, но так даже интереснее. Будто я собираюсь трахнуть девчонку, которой нужно сберечь свою девственность до замужества.       Интенсивные толчки, я вжимаюсь в Ханджи настолько, насколько позволяет ткань, грубо сжимая ягодицы. В ответ она кусает нижнюю губу, оттягивая и проникая внутрь языком. Настойчиво и сексуально. Влажно горячо и грубо. Ненасытно. — Я скучал, — ладонь скользит по позвоночнику, встречая на своём пути капельку пота. — Я, — пальцы задерживаются на её щеке, — проси, что хочешь. Абсолютно. Я расскажу всё, я дам тебе всё. Я постараюсь сделать всё, как ты скажешь, Ханджи.       Наши губы, еле касаясь, замирают напротив друг друга. — Обещай, — мятное дыхание мягко ласкает лицо. Зоэ знает, что для меня обещания – не пустое место. — Обещаю.       Губы напротив растягиваются в улыбке, оголяющей зубы. Той искренней улыбке, которую я полюбил. Она здесь, она никуда не пропала. Это позволяет невидимому грузу рухнуть с плеч.       Кусает, посасывает, зализывает – измывается над моей шеей так, будто создает узор напоминающий след от удушения. Я же варварски измываюсь над своим членом, стоящим и буквально содрогающимся от возбуждения, перерастающего в ноющую боль. — Я скоро, — схватившись за мою шею она не успевает закончить фразу, прерываясь на стон.       Опуститься на колени и провести все выходные между её ног – единственное, чего я хочу. Я хочу её на завтрак, обед и ужин. Чтобы она ёрзала на моём лице, содрогаясь от оргазма. — Леви, — шёпот замирает рядом с ухом. Язык оказывается в нём – мой любимый приём, — что ты хочешь со мной сделать? Чего хотел всю эту неделю?   — Придушить твоим кожаным поясом от плаща. Хлестать ремнём по заднице до кровоподтёков, заткнуть рот членом, пока из глаз не пойдут слёзы, а из носа – сопли. Отодрал бы так, что единственное, чем ты могла заниматься в последующие дни – лежать на животе.         По окончании сексуального откровения, хотя пришёл сюда за другим, я почувствовал, как Ханджи впивается в спину ногтями и совсем перестаёт подаваться навстречу.         Она кончила лишь отираясь клитором о мой член. Её шорты промокли насквозь. Насквозь.         Сейчас её обмякшее раскрасневшееся тело и прилипшие ко лбу и шее пряди волос оказываются на столе.   — Л-леви? — офицер приподнимается на локтях, как только остаётся без нижнего белья.       Я вылижу всё до последней капли, доведу её до очередного оргазма. Припухшие и невероятно горячие складки, бугорок, касание которого заставляет Ханджи стонать моё имя и содрогаться. — Господи, Аккерман, — каждая “а” в фамилии растягивается, — я не хочу нассать тебе в рот. — Кто сказал, что я против? — вообще, я никогда не был фанатом золотого дождя.

***

      Это последние выходные, которые мы сможем провести вместе. Компания и место оставляют желать лучшего, но воспрепятствовать желанию Зоэ познакомиться со всей семьёй ближе я не могу.       Она переедет в квартирку рядом с полицейским участком. Не чересчур дорогую, но и не ту, в которой за задницу кусают клопы. Этажом выше и на площадке живут сотрудники участка, поэтому выбор и пал на этот дом. Средняя слышимость, отличные соседи и никакой охраны на входе. Пожарная лестница, проходящая рядом с её окном – заходи, кто хочешь.       Естественно, квартира напичкана камерами и прослушкой. На входных дверях и окне рядом с пожарной лестницей стоят датчики движения. Я запретил ей открывать его, чтобы при уведомлении знать наверняка – это не она.       Первую неделю Ханджи продолжит ходить на работу, но не как моя напарница, а как работник службы безопасности. Далее – вернётся в университет в роли помощницы доктора Лаб, который по совместительству является практикующим криминалистом и бывшим коллегой. Конечно, мысль о том, что Зоэ будет приставлена к мужскому полу – претит, но поступить иначе не могу. Нужно выдержать образ всё той же открытой девушки, общающейся с мужчинами.       Допуская мысль о том, что первым делом “фанат” захочет избавиться от очков офицера, мы решили – нужны линзы. Линзы и очки. Самые обычные очки, которые лишь будут имитировать её настоящие.       Эти мысли я прогонял по дороге до поместья сотни раз, пропуская мимо ушей женские разговоры, наполнившие машину вместе с музыкой. Сотню раз выискивал недочёты и столько же пытался унять разбушевавшееся сердце. Схватить приступ в тридцать один – не лучшее достижение.       Лучшим будет – мучительная извращённая по всем канонам преступного мира, смерть для сталкера. Воспользовавшегося одной девушкой и посягнувшего на другую. — Что ж, время поохотится? — гостеприимно разводя руки и демонстрируя результат генетической лотереи, Хантер приветствует нас. — О, Ханджи, когда я говорил о подружках-красотках, то рассчитал на то, что они будут свободны.       Последнее, что волновало Хантера в охоте на красавиц – их семейный статус. Поэтому мы выбрали девушку, к которой прилагается Майк.