А судьи кто?

Из Москвы в Петербург… Путь утомительный и долгий. Но он едет к своей Соне, к своей родной крови, что застряла в этом чёртовом городе по вине беглой сумасшедшей. Одно он понимал точно: он ненавидел Петербург. Со всей его этой напыщенностью, прямыми проспектами и «свободой» с «просвещением». Да Бог с ней, с Александрой Андреевной, пусть горит себе в аду. Бог с ними всеми. Но свою дочь он заберёт. Ему нужно было где-нибудь переночевать, отдохнуть с дороги, а потом прогуляться по этим улицам, в коих не было ничего живого. Лишь показушная гордость и искусственная красота. Постоялый двор встретил его тишиной. Хозяин заискивающе улыбался, но Фамусов поспешно от него отмахнулся, велив приготовить уже ему комнату. Ночь выдалась неспокойной. То ему чудились какие-то неприятные звуки, то мысли настойчиво в голову лезли. Завтра он точно зайдёт к ним. Резко, быстро, не оставляя времени на раздумия или жалость. Он увидит свою дочь и сразу прикажет: домой. А если Чацкая будет что-то говорить, так он непременно пригрозит, что если она не уймётся, то в ход пойдут другие средства. Или наоборот, зайти тихо, чтобы не спугнуть, не шокировать. А его дочь сама наверняка уже поняла какую ошибку совершила. Кинется к нему и никто уже помешать не сможет. С такими мыслями уснуть он смог лишь под утро. Сумев подняться лишь к двенадцати, он скоро позавтракал и вышел за дверь. Его тут же обдало свежим ветром с Невы. Он шёл, не замечая ни красоты зданий, ни оживлённой суеты прохожих. Он видел лишь одно: разврат и ересь, что поглотили всё и всех. Зачем этому человеку так яро что-то доказывать приятелю, почему никому до этого дела нет. Он был словно единственным здравомыслящим в городе безумцев. Единственным, кого волновало происходящее. Каждый смешок, каждая весёлая реплика, всё звучало для него укором. Всё пространство пыталось показать ему, что он был чужим на этих улицах и будто пыталось изгнать. Нужно скорее найти дочь и закончить с этим. Войти и забрать. Так он и дошёл до нужной улицы. Лавка «Фиалки и Лисёнок» располагалась на углу улицы, почти на самом верху небольшого трёхэтажного здания. Чтобы подойти к двери, нужно было подняться на один этаж по короткой, но на удивление изящной лестнице. «Зачем такие ухищрения», — с недовольством подумал он про себя, когда наконец поднялся, и, отдышавшись, потянул за ручку. Дверь, звякнув колокольчиком, впустила его внутрь. И тут же на него, как волною, накатилось множество звуков: смех, оживлённая беседа, звон чашек. Он в ужасе замер у двери. Воздух был тёплым. Пахло духами, бумагой и кофе. Во всём этом хаосе, в эпицентре безумия, была его Соня. В этих гнусных мужских панталонах, без прически, размахивающая руками перед каким-то молодым человеком, будто торговка. А рядом — та самая, которую он когда-то приютил, теперь уж точно сумасшедшая Чацкая, в таком же непристойном одеянии. Они были похожи. Слишком похожи. Дыхание перехватило. Это было хуже, чем он мог себе представить. Он ожидал увидеть дочь в раскаянии, в нищете, в слезах, но точно не в том же адском пламени порока, что и все остальные. Он стоял, вростая в пол, не в силах отвести взгляд. Всё, за что он боролся — её репутация, её место в обществе, её будущее — было растоптано, и она сама радостно продолжала всё это уничтожать. И самое ужасное — в её глазах не было ни тени стыда. Только огонь. Тот самый огонь, что он видел когда-то в глазах Чацкой и который так старался в ней погасить. И он понял: он проиграл. Не Чацкой, не обществу, а ей самой. Его Сонечки больше не существовало. Он развернулся и вышел прочь, плотно прикрывая за собою дверь, словно запирая в помещении неизлечимо больных и непременно заразных. На душе было гадко и пусто. Вздор. Всё это — болезненный вздор и чушь. Настоящая жизнь в Москве, с прочными устоями. Он всё решил: он больше не будет искать с ней встречи. Он приехал, он попытался, он исполнил долг. Теперь с неё и спрос. А из комнаты, откуда он только что вышел, раздалась новая волна смеха. Давно начатый разговор продолжился. Выслушав высказывание какого-то гимназиста о женской роли, Александра легко махнула рукой и оперлась о спинку кресла. — Ну что же вы, конечно может управлять. — она сделала секундную паузу, обводя взглядом присутствующих. На губах появилась лёгкая улыбка и она совершенно неожиданно обратилась куда-то за них. — Правда, Кирилл Владимирович? И тут лишь многие заметили, что в дальнем углу, в глубоком кресле, за газетой, весь этот вечер сидел князь Коринский. Казалось, он читал, но поднятый сейчас взгляд его серых глаз был ясным и внимательным. — Конечно, Сашенька. — Даже с тем, что его лицо было видно не полностью, становилось понятно — он улыбается. Александра отправила довольную улыбку в ответ и вновь заговорила. — Мне показалось, к нам кто-то заглянул. Соня, чуть поворачиваясь, посмотрела на пустой порог. — Да? — она пожала плечами. — Но, видимо, этому «кому-то» наша компания пришлась не по нраву. Убежал. Саша рассмеялась, а потом мягко улыбнулась. — Что ж, его потеря. Она осторожно положила подбородок на плечо Сони и разговор потёк дальше, будто ничего и не случилось.