Одинцовы

Май 1826 года. Юрьев день. Барышни Одинцовы сидят у распахнутого настежь окна. Старшая Екатерина листает новый альманах со стихами, младшая Софья терпеливо заканчивает трудный узор вышивки на пяльцах, лишь изредка колет себе пальцы и вздыхает. Обе молчат, наслаждаясь звуками теплого весеннего вечера. Слышатся острые крики недавно вернувшихся с юга стрижей. Летают над двором так низко, что кухаркин кот, забравшись на поленницу, пытается поймать одного, да не удержавшись, кубарем валится вниз. Оконфузившись, уже не предпринимает своих попыток, а идёт на кухню просить мяса. Катя видит это и смеется. Мужики и бабы возвращаются с покоса, с барских лугов, тех, что в низине у реки. Поют песни, в которых веселье смешано с грустью - сама жизнь крестьянская, кажется, дышит в них... Дворовые собаки внезапно начинают заливисто лаять. Доносится скрип подъезжающий к крыльцу коляски. Сестры выглядывают из окна. - Должно быть управляющий к отцу на доклад, - предположила Соня, равнодушно пожав плечами. - Барон! - проговорила старшая, бледнея. - Странно, в такой-то час? - та удивлена, - разве отец приглашал его? Ветви старого каштана заслоняют от них крыльцо наполовину, но девушки смогли разглядеть часть коляски и заметить мелькнувшую статную и элегантную фигуру немецкого барона. Отто Фридрих фон Розенталь явился этой весной в Россию по своим торговым делам. Он недавно открыл в Лейпциге Porzellanmanufaktur и предлагал богатым и знатным дворянским фамилиям свой товар - столовые сервизы, дешевле знаменитого Мейсенского фарфора, но не уступающие ему по качеству. В России хороший фарфор ценили и потому барон мог рассчитывать на прибыль, к тому же был вхож в высшее общество. Говорили даже, что на одном из приемов он был представлен самому государю Николаю Павловичу. Кроме того, Розенталь был холост и мечтал найти невесту благородного происхождения, с хорошим приданным. Девицы Одинцовы как раз подходили ему по всем статьям - графского рода, прекрасно образованные, миловидные. Вот только к младшей Софье он посвататься не мог, она уже была обручена с графом Шуваловым, который в родстве с князьями Воронцовыми - в глазах общества это была блестящая партия. Пожениться собирались осенью, когда граф закончит свои дела в Крыму и сможет увезти молодую жену в Петербург - там у него солидный каменный дом на Невском о трёх этажах и они заживут в нем счастливо, непременно счастливо - для этого есть все предпосылки. Девятнадцатилетняя Сонечка была красивее и изящнее своей старшей сестры, у нее были тонкие черты лица, глаза как спелые вишни в обрамлении длинных ресниц. Телосложения она была хрупкого. В девичьем альбоме ее имелась эпиграмма одного столичного поэта : "И молчалива, и нежна, Она прекрасна как луна..." Характер у Сони был спокойный, рассудительный и твердый. Она более походила на своего отца - Никиту Петровича Одинцова, который в округе слыл нелюдимым и чья "чрезмерная набожность" также становилось предметом пересудов в обществе, на что, правда, старый граф не обращал ни малейшего внимания. Екатерине минуло двадцать три года и она слыла в округе перестарком. Внешность ее была грубее, чем у сестры, фигура полнее да и роста она была выше среднего, многим кавалерам это не нравилось. Со своей толстой русой косой, румянцем во всю щеку и простоватым лицом Катя походила более на крестьянскую девушку, чем на изнеженную дворянку. На балах некоторые иронизировали, что ей более под стать кокошник и сарафан нежели вечернее платье, шитое по последней моде. Тётушки уже отчаялись найти для нее жениха. Молодые богатые красавцы не обращали на Катю внимания, а пожилых, вдовцов и хитрых охотников за приданным она сама отвергала. И вот недавно их соседи Вяземские устраивали вечер в честь дня рождения хозяйки Глафиры Саввичны, тайной целью которой было познакомить приглашенного Розенталя со своей племянницей Варей - девушкой на выданье. Та была умна, начитанна, любила музицировать, но увы имела рябое лицо и все время близоруко щурилась, к тому же приданное за ней давали небогатое. То ли дело Катя Одинцова - их соседка! Немецкий барон был не дурак и потому весь вечер оказывал знаки внимания последней, к большому разочарованию Вяземских. Его предпочтение было таким явным, что дамы все время, глядя на них, шушукались за веерами, и это вызывало смущение у бедной девушки, быть на виду она не привыкла. И танцевал он только с ней, и сидел рядом за банкетным столом, был галантным и предупредительным, вел непринуждённую беседу и в конце концов произвел на Катю сильнейшее впечатление, тем более, что она не была избалована мужским вниманием. Отто Фридриху было тридцать лет, noch jung, как говорят его соотечественники. Он был довольно высокого роста, рыжеволос, носил пышные бакенбарды, прическу по моде тех лет и лихо закрученные усы, выправку имел военную, держался уверенно, но что-то лисье было в его облике. По-русски он говорил неплохо, однако и Катя, знавшая французский, английский и немецкий, могла легко поддержать беседу на его родном языке. Ко многим вещам в обществе барон относился с лёгкой иронией, в беседе демонстрировал свой острый ум - и тем наконец покорил сердце девушки. Вернувшись домой поздно вечером, взволнованная, она не могла читать заученные молитвы перед сном, да и сна-то не было, она встретила рассвет у окна за письменным столом, так и не сомкнув глаз. Свеча догорела, а в дневнике ее были записаны только путанные сумбурные девичьи мысли... В последующие дни она втайне ожидала от него письма. Но письма не было, а явился он сам, собственной персоной. В дверь просунулась голова горничной Даши, она была какой-то испуганной: - Барышня, Катерина Никитична, папенька Вас кличут! - У Кати упало сердце. Сестра перекрестила ее и подтолкнула к двери. В кабинете отец видимо предварительно беседовал с немцем и теперь выражение лица его было каким-то озадаченным и мрачным, это напугало бедную девушку ещё больше. - Вот, Катя, барон просит твоей руки! - заявил он без обиняков, - что ты на это скажешь? - Я... я не знаю, - пролепетала та, не отходя от дверей и не приближаясь к отцу, словно готовясь к бегству. - Но ты должна иметь какое-то свое мнение об этом, - слегка раздражённо добавил Никита Петрович, барабаня пальцами по своему письменному прибору - будь добра, поделись им с нами. Ты не можешь оставаться безучастной. - Я бы просила барона подождать с ответом до субботы, - набравшись смелости, ответила та, - ответ будет дан непременно в письменном виде. Отто Фридрих удовлетворённо кивнул и откланялся. Он был уверен в положительном ответе и отсрочку объяснял лишь тем, что девушка боится строгого отца. - Задержись, Катя, мне нужно с тобой поговорить, - после его ухода хмуро сказал отец. Графу Одинцову было пятьдесят лет, он был худощав и сед, нелюдим, молчалив, сдержан. Лишь иногда, как теперь вот, скрытые чувства вдруг прорывались наружу. Его сын Мишенька, младший брат Екатерины и Софьи, умер во младенчестве, наследников по мужской линии не было. Овдовев четыре года назад, он не желал жениться во второй раз. А дочери должны были покинуть родительское гнездо, оставив его здесь стареть в одиночестве... Размышления подвигали его с осторожностью относиться к выбору дочерей. - На брак с инославным, лютеранином не благословляю! - сказал он твердо. - А если барон примет Православие? - спросила Катя с робкой надеждой. Никита Петрович усмехнулся: - Немец рассчетлив, деловит и педантичен. Вдобавок он - человек торговли, а такой, случается, ради выгоды и веру поменяет и мать с отцом продаст. Видно дела у него на родине не так хороши, как рассказывает, раз он решил жениться на тебе, Катя... - Что же по Вашему, я урод? - вспыхнула та, - Меня нельзя полюбить? - Вовсе нет, голубушка, - поспешил исправиться отец, - я не это имел в виду. - Во всех, кто просит моей руки Вы готовы видеть охотников за приданным! - она расплакалась, - Этак я и вовсе останусь в девках! Тут уже и граф вышел из себя, и стукнул кулаком по столу: - И что ж за беда, коли останешься! Монастырь рядом! - Не хочу в монастырь! - крикнула Катя и убежала с рыданиями в парк. До поздней ночи, отказавшись ужинать, она бродила как неприкаянная. Вначале вволю наплакалась в беседке, потом в глубокой задумчивости каталась на качелях, привязанных к раскидистому клену. Если б жива была маменька, она бы обязательно вступилась за нее перед отцом! Она бы пожалела свое бедное дитя... У пруда на скамейке она раньше любила читать романы, теперь же ей было не до чтения, решалась ее собственная судьба. Взошла луна и старый пруд в ее призрачном свете выглядел несколько зловеще. Катя вспомнила, как недавно вся округа обсуждала побег барышни К. с военным, родители не согласились на брак и они венчались тайно. И ещё вспомнила, как несколько лет назад в губернских новостях пропечатали про барышню Н., покончившую собой из-за неразделенной любви. Несчастная утопилась в пруду. Катя поежилась, стало свежо, и ей вдруг показалось, что из темной стоячей воды тянутся к ней белые прозрачные руки, манят в глубину: "сюда, ко мне!..." Девушка вскочила. Нет! Это бред больного воображения! Не надо так близко сидеть у воды. Она вернулась в беседку, но и здесь становилось жутко, ветер шумел в листве, заросли и кусты пугали своей чернотой. Каким облегчением для нее было увидеть свет фонаря, движущийся по аллее парка и услышать голос сестры, зовущий ее. Соня укутала ее теплой шалью и, не задавая лишних вопросов, повела в дом. Там, напившись теплого молока, Катя легла в постель и моментально забылась крепким сном, без сновидений. А проснулась она на рассвете, из приоткрытого окна доносился далёкий монастырский благовест и ранний щебет птиц. Хотелось жить и дышать! Вчерашнее настроение было позабыто. Возможно и отец сегодня будет менее суров. Катя решила снова поговорить с ним. Однако он опередил ее, спросив за чаем: - Скажи, дочка, тебе люб этот человек? - Да, - ответила она, краснея. - Чем же он люб тебе? - голос отца был мирный, ласковый. С жалостью смотрел он на дочь. Она молчала, не зная, что ответить. Тогда он вздохнул: - Я не враг тебе. Если твое сердце стремится к мирской суетной жизни, то делай свой выбор сама. Девушка не поняла этих слов. Тогда граф, вытерев рот салфеткой, встал из-за стола и сказал: - Можешь выходить за немца, ежели хочешь. - Это было скорее не благословение, а мучительное снисхождение с его стороны. Но Кате и того было достаточно, она тут же убежала в свою комнату писать ответ. Итак, барон стал ее женихом. Вся округа судачила об этом. Неужели граф Одинцов, человек строгих правил, отдает дочь за иноземца? Розенталь был очень почтителен к будущему тестю и преподнес ему в подарок много изысканных фарфоровых вещиц. В следующее же воскресенье в домовой графской церкви барон, к ликованию невесты, принял Православие. Свадьбу должны были сыграть после Петрова поста, а затем сразу - отъезд в Саксонию. Дела не ждут, говорил жених. И вот долгожданный день настал. Они обвенчались и после непродолжительного застолья в усадьбе, куда приглашены были родственники и соседи, молодые отправились в путь. Все это было ошеломительно и ново для Кати. Казалось, она только-только надела свой свадебный наряд, как вот его нужно уже менять в спешке на серое дорожное платье. Багаж запакован с вечера, в ее девичьей комнате сиротливо и пусто. Барон настаивал на том, чтобы выехать засветло. Поздравления, прощание, поцелуи, слезы - все происходило в таком сумбуре. Тут и свадебный каравай, и подарки, монашенки принесли для нее одеяло, выстеганное своими руками, нищие у ворот протягивают заздравные просвирки, получают щедрую милостыню ради счастья молодых, и пляски дворовых крестьян на лугу, где им подано угощение. И тут же их провожают, плачут, машут платочками - как все скоро! - Warum bist du so traurig, mein Schatz ? - спрашивает Катю молодой супруг, заглядывая ей в лицо с усмешкой, и добавляет по-русски, - впереди есть новая жизнь! А им все машут и машут, пока карета не скрывается из виду за пригорком.