Одинцовы

Октябрь 1826 года. Саксония. Лейпцигский дом барона. За окном серые дождевые сумерки. Он сидит в кабинете за работой: стучит счетами, деловито скрипит пером - записывает в книгу расходы, подсчитывает прибыль, разбирает принесенные счета, хмурится, недоволен, бормочет ругательства. Его жена Катя сидит у себя за бюро со множеством ящичков и пишет письмо сестре: "Милая моя Софи, здравствуй! Я так рада за тебя! Поздравляю с бракосочетанием, искренне желаю вам счастья! Обидно, что мне не удалось быть на вашем венчании. Отто говорит, что я могу приезжать на родину только раз в году. Знаешь, друг мой, мне здесь так одиноко, так трудно. Вынуждена признать, что я горько разочаровалась в супружестве, особой любви мы друг к другу не испытываем, о романтике нет и помину. Одно только слово - супружеский долг! Мой муж очень экономный, мы живём более чем скромно. В доме всего трое слуг: старик-камердинер Карл, его жена - кухарка Ханна и молоденькая горничная и моя камеристка Рози. Питаемся мы скудно, каждый день почти Kartoffelsuppe и только по воскресеньям едим мясо - Schweinebraten. Отто уверяет, что экономить нам необходимо, хотя я вручила ему свою шкатулку с ценными бумагами и ассигнациями ещё в первые дни. Он часто возвращается с мануфактуры не в духе. Говорит, что рабочие требуют прибавки жалованья, а продажи идут не так хорошо, как хотелось бы. Мамины украшения при мне - изумрудные серьги, колье и кольцо, я не отдала их мужу вместе со шкатулкой. Правда, надевать мне их некуда, мы почти нигде не бываем. Единственный раз я надела их на торжественный прием у бургомистра. На мне было темно-зеленое платье под стать украшениям, Рози помогла красиво уложить волосы, и я произвела впечатление на всех присутствующих. Меня называли "schöne russische Gräfin". Бургомистр был очень почтителен и я видела, что Отто гордится мной. В остальном же все скучно. По-доброму завидую, что вы с мужем можете посещать театр и балы в Петербурге. Подарков от него я никаких не получаю. Наряды мои все те же, что и в девичестве. Единственным развлечением бывают приезды детей - его племянников: четырнадцатилетней Каролинхен и восьмилетнего Франца. Это дети его старшей сестры Августы. Поначалу они относились ко мне настороженно и мне пришлось приложить немало усилий, чтобы расположить их к себе. Зато теперь мы лучшие друзья. Дети милы и непосредственны, а это куда лучше притворной любезности их матери. Я чувствую, что Августа не любит меня, считает чужой в их семье. Она - худая, болезненного вида женщина, лицемерная и тоже очень скупая. Папенька бы очень огорчился узнав, что со времени своего отъезда я ни разу не говела. Здесь нет православных церквей. Но и в кирху мы не ходим, а потому по воскресеньям всегда дома. Целую тебя! Скучаю! Твоя любящая сестра Катя." Дописав, она ещё раз перечитала внимательно свое письмо и с тяжёлым вздохом запечатала его. В Рождество наконец барон расщедрился на подарки и его жена обновила свой гардероб на немецкий манер, а также получила несколько полезных с его точки зрения книг о ведении домашнего хозяйства. Сама же Катя из своих средств приготовила маленькие подарочки для слуг и милые игрушки для детей, которые гостили у них в праздник. Когда она вместе с ними ходила на городскую рождественскую ярмарку, то веселилась от души, как и они. Там царила пестрая суета, толкотня, музыка, шум, отовсюду веяли вкусные запахи. Дети уговорили тётушку к общему удовольствию покататься с ними по кругу на ярко раскрашенных лошадках, карусель была вся в огнях и ее движение сопровождалось бравурной музыкой, выпить кружку глинтвейна, чтобы согреться, вечер был морозным, и закусить всякими вкусностями - Leckerbissen прямо на улице, а также накупить на память расписных пряников. Барона не было с ними и потому Катина радость не была омрачена его присутствием и тяжёлым взглядом. Однако через несколько дней после праздника она почувствовала себя неважно. Августа к тому времени уже забрала детей и хозяйка позволила себе не выходить из комнаты все утро. Благо у нее была своя, отдельная от мужа Stube. Отто, собиравшийся на фабрику, обеспокоился этим и пришел проведать жену. "Заболела? Досадно! - размышлял он, - Всегда крепкая и румяная, что с ней теперь? Первый раз после приезда. Неужели инфлюэнца? Во всем виноваты дети, они сильно утомляли ее все дни." В тот же день он пригласил к ней доктора. И тот, осмотрев больную, весело поздравил барона с будущим пополнением семейства. Тот обрадовался, ему желалось иметь сына, и позаботился о том, чтобы питание будущей матери улучшилось - каждый день подавались рыба, яйца, сливочное масло, сыр и свежая зелень из парников. Отто Фридрих также сам вывозил жену за город подышать воздухом и в хорошую погоду заставлял много гулять пешком. Молодой женщине нравилось думать о младенце, каким он будет, придумывать ему имя, готовить для него приданное. Под влиянием мужа она тоже представляла себе кудрявого крепкого розовощекого мальчугана. Однако родилась девочка. В ночь на двадцать второе августа. Была сильная гроза, и крики роженицы сливались с грохотом разбушевавшейся стихии. Роды были очень сложными, ребенок шел поперек и доктор должен был приложить все усилия, чтобы сохранить жизнь и матери, и ребенку. Девочка была слабенькая, первое время она не плакала, а тоненько пищала. После родов Катя долго болела, и барон был вынужден тратиться на докторов, кормилицу и няньку. Рождению дочери он не обрадовался. Молодая мать же напротив жалела свое хрупкое дитя, названное Элизой, и, как только окончательно выздоровела, стала заниматься ею больше, носить на руках, ласкать. И девочка стала поправляться и хорошеть, к году у нее были нежные золотистые кудряшки и пухлые щёчки, Катя души в ней не чаяла. Малышка была ее единственным утешением на чужбине. Как-то в июне Рози, принесшая хозяйке утром умывание, обратила на себя ее внимание каким-то особенно несчастным разбитым видом: воспалённые от слез глаза, неопрятность, дрожащие руки, и отвечала она невпопад, и потом вовсе убежала прочь от расспросов. А к обеду у них в доме появилась новая горничная - пожилая женщина по имени Трудэ, немного угрюмая, исполнительная и несловоохотливая. Что все это значило? Катя задала мужу этот вопрос за обедом и тот с непроницаемым выражением лица сказал только, что Рози опорочила свою репутацию и больше не может находиться у них в доме. Вероятнее всего она была беременна. Больше он ничего говорить не желал. Тогда женщина обратилась к кухарке Ханне, но та отвечала нехотя и уклончиво. Удалось узнать лишь, что Рози уехала в деревню к своим родственникам. Катя надеялась, что те хотя бы не выгонят, а позаботятся о ней. Но это была слабая надежда. Поздней осенью хозяйка как-то случайно подслушала разговор Ханны с ее знакомой на кухне: -.... Конечно, она сама во многом виновата, но как ей, прислуге, было противостоять хозяину? - А мальчонка-то - вылитый барон!.. - Ты видела? - Да! - И как они там? - Ну что тебе сказать... Плохо, бедствуют, и холодно у них, и голодно. - Ханна поцокала языком в знак сочувствия, на минуту воцарилось молчание. Потом она сказала: - А знаешь что, давай-ка соберём им помощь: еду, теплую одежду. Снесешь им, беднягам. Хорошо бы и на дрова собрать денег, впереди зима. Но это только после жалованья, а оно нескоро... - И Ханна продолжила месить тесто, а Катя, не выдержав, вошла в кухню, и сказала взволнованно: - Я все слышала. - Те обе замерли в испуге. - И я хочу помочь несчастной! Она не должна погибнуть. Сегодня же мы с тобой, Ханна, соберём все необходимое и я дам денег на дрова. Барон ни о чем не будет знать. А ребенок не виноват! Женщины закивали, Ханна даже прослезилась и вытерла глаза фартуком: - Вы так добры, госпожа! Но на душе у Кати было скверно. Будь ее воля, она бы ни за что не осталась в этом доме ни на минуту! В тот же вечер было написано письмо сестре Софье в Петербург с просьбой приехать при первой же возможности. Нужно было вместе рассудить, как жить дальше. Ей хотелось расторгнуть этот брак, забрать дочь и вернуться на родину.