Одинцовы

1918 год. Поздняя осень. Лихолетье. Под дождем по грязи тянутся подводы с "бывшими", "недобитками" и "буржуями". Это те, кто не смог сбежать от власти советов. Куда их везут - неведомо. То и дело слышатся матерная брань и угрозы. Одинцово в запустении, все что можно было разграбить - разграблено, остались одни голые стены. Но вот красноармейцы водружают на фронтоне красный флаг и портрет вождя, приколачивают кумачевый транспарант " Исправительная детская колония имени Н.К. Крупской". Комиссар в кожанке и фуражке приезжает туда на изъятом у "недобитков" автомобиле, грязно ругается на беспробудные дождь и пьянство рабочих - давно уже вышла директива заселять, а там не готово. Груша с мужем ещё в семнадцатом уплыли на переполненном эмигрантами корабле во Францию. Она все время писала своей приемной матери - инокине Алевтине. Вначале уговаривала ее плыть с ними, но та вместе с братом предпочла не покидать свою распятую родину. Теперь письма ее уже не находили адресата - Покровский монастырь был превращен в артель по пошиву шуб, старые монахини покинули его: многих, кто поближе, приютили родственники, некоторые дальние умерли по дороге от тифа. Инокиня Алевтина отыскала своего брата на окраине Петрограда. Он тоже покинул разоренную северную обитель, где впоследствии был создан властями трудовой лагерь, и нашел приют у одной набожной старушки из "бывших". Служил он в домовом храме, переделанном из часовни. Монахи, покидая обитель, спрятали антиминс от осквернения и передали ему тайное место, откуда он смог ночью его забрать и спрятать на себе. Обысков дорогой на счастье не было и теперь батюшка служил на нем каждый день. Немногие верные прихожане шли на службу с опаской и оглядкой, не приведут ли "хвоста". Иеромонах Антоний, в миру Афанасий Сергеевич Коршунов, был на ту пору уже стар и болен - высокий худой старик с белой седой бородой, шестидесяти шести лет от роду, ноги у него были застужены и все время ныли на погоду. Он был рад, когда на подмогу к нему приехала сестра. Она стала прислуживать в алтаре, разжигала и подавала кадило, была чтецом. В тот вечер инокиня зажгла лампадки, разложила на клиросе богослужебные книги, смутная тревога и предчувствие не покидали ее. Накануне ей виделся сон: она маленькой девочкой бежит по зелёному лугу навстречу покойным родителям. Братишка тоже спешит следом. Но прежде, чем обнять их, дети сталкиваются с большой страшной змеёй, притаившийся в траве. И тут неведомо чьи руки выбрасывают прочь эту змею и слышится ласковый голос: "Теперь ничего не страшно". А, проснувшись, она услыхала за окном крик воронья, кружащего над голыми черными деревьями. И почувствовала вдруг, что скоро-скоро конец... Была тревога и страх, и какая-то необъяснимая радость - радость грядущего освобождения. В то время в Петрограде многие "бывшие" голодали и мёрзли по своим углам, не имея продуктовых карточек, выменивали какие-то последние ценности на еду и дрова. Кто был в силах, шли на заводы, чтобы прокормиться. Отцу Антонию с сестрой наверняка бы грозила голодная смерть, если бы прихожане не делились с ними продуктами, жертвовали дрова на отопление. Питание у них у всех тогда было скудным: пшенная или толокняная каша без масла, квашеные огурцы и капуста, серый хлеб, картошка. Однако радовались и тому, все же не голод. В то утро инокине Алевтине удалось раздобыть у знакомых мешочек муки для просфор, которые она пекла сама для службы на дому, и бутылку постного масла. Бережно завязав добытое в узелок и прижав его к себе, она направлялась к дому. На улицах было веселье, отмечали первую годовщину кровавого переворота - пьяные матросы играли на гармошке, плясали с гулящими девками, горланили похабные частушки. Какой-то грязный, давно немытый мальчишка-беспризорник выдернул у нее из рук узелок и унесся прочь как ветер. Алевтина ругала себя - зазевалась. Она не знала, что все это и не понадобится уже.. - После вечерни послужим панихиду, - сказал батюшка. Присутствующие знали - это по убиенной царской семье, как Патриарх Тихон благословил. И он вошёл в алтарь, а инокиня Алевтина задержалась на клиросе, объясняя молоденькой певчей службу. В этот момент дверь широко распахнулась, холодный воздух ворвался в натопленный храм - чекисты. Старший из них, самый лютый, бывший матрос- революционер по прозвищу Вепрь - бритый наголо, с красными глазами и цигаркой в зубах, первым двинулся в сторону алтаря. Батюшка, на голову выше его, преградил ему путь - седой, светлый, как преподобный на иконе. - В алтарь нельзя! Не пущу! - Что, поп, ценности прячешь от советской власти? - съехидничал кто-то из чекистов. А старший быстро выхватил из-за пояса револьвер со словами: - С тобой, контра недобитая, разговор будет короткий! - и выстрелил батюшке прямо в сердце. Женщины в ужасе закричали и кинулись бежать. Инокиня Алевтина, не боясь уже никого и ничего, осенила себя крёстным знамением и, проговорив: - Упокой, Господи, душу раба Твоего, - бросилась к телу брата. Ее оттолкнули в сторону. Чекисты бросали в большой мешок то, что представляло для них какую-то ценность: позолоченные сосуды из церковной утвари, образа в серебряных ризах. То, что по их мнению ценности не представляло сносили во двор на костер. Алевтина бросилась защищать иконы - три коротких выстрела и ее не стало. Души мучеников были приняты Ангелом - быть может тем самым, чьи крылья они видели в детстве. В своем дневнике перед уходом она записала четверостишие: Я верю, Родина воскреснет Из праха и небытия. Мы все воскреснем с новой песнью, Ты будешь жить, душа моя!..