Одинцовы

1851 год. Женский Покровский монастырь. Праздник Преображения Господня. Настоятельница мать Серафима пишет за столом письма, в окошко заглядывают ветви старой яблони со спелыми румяными плодами. Она глядит на них весело - много в этом году уродило яблок, вон сколько за службой освятили и раздали! Тут послышался стук в дверь и знакомый голос, зовущий по-монастырски: - Молитвами святых отец наших Господи Иисусе Христе помилуй нас! - Аминь! - ответила она радостно и поспешно отворила. - Батюшки! Гости-то какие! - Лиза с мужем! Два года не виделись. Тогда мать Серафима, в миру Софья Никитична Одинцова, была ещё рясофорной монахиней и несла клиросное послушание, нынче она уже пострижена в мантию и назначена игуменьей. Да и сами молодые несколько изменились - Сергей отрастил усы и поправился, Лиза ещё больше расцвела и похорошела, но тяжелая печаль будто туманом накрыла ее душу... - Деток у нас нет, - говорит она тётушке, чуть не плача. Стараясь ее утешить, та напоминает о Промысле Божьем: - Благословенные чада рождаются не сразу, приходится ждать годами. Сколько тому примеров! А бывает, что не даёт Бог деток совсем - значит так надо. То ли сироту призреть, то ли мирскую жизнь оставить... - Тут монахиня подумала о своей жизни - именно так с ней и было. - А бывает, что вымоленное чадо не радость, а горе родителям приносит, если молились против воли Божьей. Лиза молчала, погруженная в свои мысли. - Ничего, не скорби, - ласково утешала матушка, - молебен послужим, поговеете у нас, причаститесь, а там - что Бог даст. Месяца через три в Петербурге Елизавета, боясь ещё сама поверить, пригласила доктора. Тот подтвердил: да, действительно она беременна. Радовались вместе с супругом, ходили вместе в Казанский собор служить благодарственный молебен, написали тётушке в обитель, отослали щедрое пожертвование. Все было хорошо. Роды начались утром 14 мая 1852 года, а к вечеру повивальная бабка приняла ребёночка - мальчика и удивилась - живот не опал, следом родилась и девочка. Двойня! А доктор говорил, что это крупный плод! Повитуха и роженица, забывшая о своих муках от счастья, посмеялись над ним. Детки родились здоровыми. На сороковой день их крестили с именами Афанасий и Алевтина. Вскоре началась крымская война и Сергей Ильич отправился строить фортификационные сооружения. Жена с детьми осталась в Петербурге. Много слез было пролито ею в ту пору, много горячих молитв и обетов принесено. И он вернулся живым, один раз только был ранен и то не серьезно. После войны вышел в отставку в чине майора и поселился с семьёй в имении жены. Всеобщие любимцы Фаня и Аля росли любознательными и послушными. В хорошую погоду они вместе с няней ходили проведывать дедушку и бабушку Коршуновых в их имении. Отставной капитан Илья Сергеевич часто курил трубку в кресле -качалке на открытой веранде, бабушка выдворяла его из комнат, задыхаясь от едкого табака. Внучок слушал с интересом его рассказы про войну и всякие забавные случаи из солдатской жизни. Дед полагал, что он тоже пойдет по военному делу. Варвара Прокофьевна души не чаяла во внучке Алевтине, баловала ее, каждый раз совала в карман детского передника гостиницы - конфеты, куколок и всякие милые рукодельные мелочи. Аля и сама рано взялась за рукоделие, в пять лет ей уже разрешили вышивать на пяльцах, научили вязать на спицах - девочка была толковой ученицей. Она старалась быть серьезной и даже в речи подражала взрослым: если ударится случайно, поморщившись и не расплакавшись, повторяла: "Это мне по грехам!" Тем часто вызывала улыбку у взрослых: "Какие там ещё грехи у тебя, дитя?" Пятилетний Фаня не любил играть со сверстниками, его могли там нечаянно обидеть, а он не умел дать сдачи задиристым мальчишкам из дворянских фамилий, приезжавших со своими родителями иногда к ним в гости. Он предпочитал общество сестры или одиночество - запершись в библиотеке, читал по складам сказки или рассказы про животных в картинках. У них в усадьбе было много хороших изданий. Ещё любил он рисовать, потому в пять лет попросил у отца на день Ангела мольберт и краски. Тот удивился, но просьбу ребенка выполнил, а заодно пригласил и учителя рисования. Тот определил у мальчика способности, но масляными красками сразу писать не разрешил, а стал учить его карандашному рисунку. Подражая отцу, Фаня также выпросил у него часы на цепочке и прикрепил к своему жилету. На вопрос, который час, он правда пока ответить не мог, но всегда деловито говорил: "Не будем терять драгоценное время". И тем также вызывал улыбку у взрослых. Дети очень любили слушать, как мать играет на рояле в большой зале и поет грустные романсы. У нее был красивый грудной голос. Однажды, собираясь с отцом куда-то в гости, она надела изумрудные украшения своей матушки. На вопрос детей, что это за камушки и отчего они горят зелёными огоньками на свету, Елизавета рассказала им о семейной малахитовой шкатулке и о работе уральских мастеров - как они из горных недр добыли когда -то эти камни, обработали, отшлифовали их и вправили для пущей красоты в золото. Дети слушали ее рассказ завороженно, как сказку. Потом она показала им миниатюрный портрет бабушки Екатерины в серебряном медальоне. Ее изобразили на нем в восемнадцать лет. Это была память. Однажды в Рождественский сочельник дети секретничали в своей спальне. Их рано уложили спать и не разрешили ехать ко всенощной, оба приболели. Родители уехали на службу в Тихвинский монастырь, с ними осталась старая нянька, которая тогда уже храпела рядом в своей маленькой комнате за шторкой. - А правда, что в Рождество можно увидеть Ангелов? - спросила громким шепотом у брата Алевтина. - Кто тебе сказал? - Нянька сказала. И мама давеча читала в божественной книге, там на картинке было показано Рождество Христово и множество Ангелов над пещерой. Фаня, задумавшись, молчал. Тогда сестра, думая, что он спит, в сорочке и босиком подбежала и сдернула с него одеяло. - Вставай, лежебока! Вздумал спать в такую ночь! - А я и не сплю вовсе, - пробурчал Фаня, - что ты от меня хочешь? - Иди, будем смотреть в окно! - Зачем? - Ангелов увидим! - Уверенность девочки в этом была настолько велика, что и брат поддался ей, тоже влез на стул у окна и стал напряжённо вглядываться в снежную мглу. Вначале оба они услыхали дальний звон колокольчиков, то могла быть тройка. Этот звук стих на время, а потом появился снова, но уже другой, более мелодичный звон, приятный, нежный. Как будто звенели падающие снежинки! - Небесные колокольчики, - радостно прошептала девочка. Они зачарованно слушали и вдруг... То, что дети увидели было невероятным и потрясающим и то был не сон, а совершенная реальность - на несколько мгновений они увидели ангельские крылья, светящиеся, белые, прекрасные. А потом снова ничего, просто снег. - Ты видела? - Видела! - А ты? - И я. - Давай никому не скажем! - Почему? - Нам не поверят... Тут послышался скрип нянькиной кровати, она видимо встала посмотреть на детей. Те опрометью бросились в свои постельки, укрылись одеялами и замерли. Нянька посветила на них свечой, зевнула, перекрестилась на иконы с красной лампадкой в углу и снова ушла к себе. Дети хранили в себе эту тайну всю жизнь. Они выросли. Когда пришло время выбирать свой путь в жизни, то Афанасий Коршунов, имевший большие успехи в живописи, отказался от военной службы, решил стать художником. Вначале он писал пейзажи и даже организовывал свои выставки. Затем почему-то остыл к живописи и уехал в дальний северный монастырь учиться иконописи у мастеров-иноков и в том наконец нашел свое призвание. Никогда не женился. Двадцати семи лет от роду по послушанию своему духовнику принял священство и монашество, стал иеромонахом, служил по череду в храме обители. Двадцати лет от роду Алевтина собиралась замуж за поручика Стефанова. Но тут разразилась русско-турецкая война, жених и отец - майор Коршунов погибли. Мать осталась вдовой, а Аля больше никогда не помышляла о замужестве, хоть к ней ещё какое-то время сватались достойные люди. И не только гибель любимого жениха была тому причиной, девушке опротивела вдруг светская жизнь. Точно так, как и ее брату в свое время. Они жили с матерью уединенно в своей усадьбе, как затворницы. Елизавета никогда уже не снимала траур. Старики Коршуновы к тому времени уже умерли оба, их небольшое имение было продано и деньги поделены между родственниками. Внучка Аля отказалась от своей части в пользу бедной кузины отца, вдовы с тремя детьми. Ведь они-то с матерью не нуждались. Женщины каждый год бывали в женском Покровском монастыре в гостях у старенькой матушки Серафимы и возвращались оттуда в свое имение воодушевленными и радостными на некоторое время, пока житейская суета и заботы не угашали эту радость. По совету матушки они взяли на воспитание сироту из бедных дальних родственников Коршуновых. Сама игуменья Серафима, недолго поболев, преставилась в тот год, когда государь Александр Николаевич погиб от бомбы террориста. Воспитаннице было восемь лет, звали ее Аграфена, Груша. Родители ее умерли от холеры, братьев и сестер разобрали родственники. Привезли ее в Одинцово ранней весной 1887 года. Была она светловолосой, худенькой, болезненной и очень робкой. Алевтина занималась с ней сама, заставив позабыть свою робость и страх перед новым местом и новыми людьми. Девочка оказалась способной к учению, скоро освоила грамоту и письмо, хорошо справлялась и с арифметикой, а доселе ее никто не учил. Имея достаточно свободного времени, Аля водила ее на долгие прогулки по саду, по парку, к реке, в бор. При этом непрестанно вела с ней беседы о природе, побуждала записывать в блокнот свои наблюдения. Груша была послушна и предана ей. Не дождавшись родных внуков, Елизавета также все свое внимание и заботу направила на сироту. Она учила девочку музыке, французскому и рукоделию. По субботам они втроём ездили в монастырь ко всенощной, по воскресеньям - к Литургии. Елизавета Одинцова-Коршунова умерла в старости, в 1902 году на другой день после Покрова. Алевтина с Грушей досматривали ее. Похоронили графиню в фамильном склепе подле часовни в имении, где покоился ее дед Никита Петрович, его жена и другие прежние хозяева Одинцова. Вскоре Аля выдала воспитанницу замуж за инженера-путейщика Петра Кузьмича Гаврилова. Молодые относились к ней с почтением и называли маменькой. Перед свадьбой Алевтина Сергеевна сказала Аграфене: - Для чего вам с мужем снимать жилье в N., ютиться по чужим углам? Живите здесь, в Одинцово. Теперь станция рядом, поезд ходит по расписанию. Твоему Петруше не придется уже лошадьми до работы добираться. - Да как же это, маменька? - заморгала Груша, - Разве мы Вас не стесним? - Нет, - улыбнулась та, - я завещаю вам имение. Управляйте им разумно, живите в согласии. - А как же Вы? - Я давно уж надумала повторить судьбу своей родственницы - матушки Серафимы. И мне туда дорога. Удержу для себя из денег только то, что необходимо для вклада за себя в монастырь.- С этими словами она извлекла из недр шкафа ключи, хозяйственные книги и малахитовую шкатулку. - Это все тебе, в наследство. Девушка в волнении подняла тяжёлую крышку и ахнула: - Это все мне? Господи, да как же это? - Приемная мать поведала ей историю украшений и та вдруг сказала твердо: - Вы слишком добры ко мне. Но и я не должна терять совесть. Все могу принять в дар, кроме украшений Вашей маменьки. Возьмите их лучше в обитель на украшение иконы. - Так и было сделано. Прощаясь с воспитанницей, Алевтина не знала, что почти слово в слово повторила все то, что Софья Никитична говорила ее матери перед свадьбой.