Последняя страсть

      Майские ночи значительно теплее, чем мартовские, но всё также холодны и опасны. Ветер, нёсший на себе ароматы только-только зацветавших яблонь бился в открытую форточку квартиры в облезшей хрущевке. Стоны и скрипы советской раскладушки наполняли квартиру и трясли полевые цветы в вазе, собранные, чтобы хоть немного скрасить отвратительную пошлость очередной совместной ночи.       Недалеко от центра, но и не Никольская. Пятый этаж. Квартира 43. Лепестки с дрожащих васильков и ромашек сыпались на плитку. С Красной площади недавно был слышен бой курантов - около трёх ночи.       Изящные грузинские ладони с отросшим маникюром щекоткой проходились по спортивному телу. Она давно снялась с соревнований, но её ноги всё также аккуратны, запястья тонки, а грудь упруга. Тутберидзе склонилась к её животу, играя, издеваясь, возбуждая. Вдавила подушечками пальцев бледные ключицы, оставила на плечах алеющие цветы поцелуев. Небольшие кубики пресса на женином животе горели в темноте, и Этери грубо надавила на них, лишая девушку воздуха, и услышала полунаслажденный, полуплачущий стоп.       А затем резко выпрямилась, подняв руки вверх, — так её грудь достигала максимума в своей красоте.       Медведева поняла намёк моментально. Выбравшись из-под женского тела, она соскользнула на пол, встав на колени, и до сладкой боли сжала бёдра грузинки, разводя их в стороны. Быстро сделала небрежный хвост, грустно взглянув на свой уже полуубитый букет.       — Евгеша, — сладко и долго, словно надувая жвачку, пробормотала Этери       Как это «Евгеша» взрослым и словно пьяным голосом раньше теребило ей сердце, а сейчас еле-еле смогло долететь до мозга. Девушка приблизилась к влагалищу и заработала языком. Устало, но отменно, натренированно. Послышались стоны, противные, отталкивающие.       Раньше это казалось таким протестным, революционным, необычным, лет в 16, да и в 23 ещё с огоньком в глазах и искрой в сердце хотелось рвануть на другой конец Москвы по одному только звонку, попутно заехав в магазин интима. Каждый раз новое ощущение, как под очень мощными наркотическим опьянением. Этери не молода, но красива до неприличия. Женя готова была вечно вылизывать всё её пылкое тело, поблескивающее соблазнительным изгибами в кромешной тьме советской квартиры.       И совсем неясно, когда романтическое приключение стало вошедшей в обиход привычкой, скорее даже неприятной обязанностью.       — Женя-я-я-я, — замяукала женщина, проводя носком ноги по бледному позвоночнику.       — Ну к чему эта пошлость? — буркнула Медведева, в итоге всё равно повинуясь.       Она понимала Этери. Когда ей будет пятьдесят с хвостиком, она, верно, тоже найдёт себе молодую любовницу, которая будет веселить и отвлекать её от работы своими хотелками и активностью. Но пока это всё казалось такой глупостью, приторностью и мерзостью.       — Женек, да что ты сегодня… — Этери выпрямилась и села, прижимая к груди вытрепанное одеяло. — колючая какая-то.       Медведева прижалась лбом к краю кровати, вдавливая коленные чашечки женщины своими пальцами.       — Жень.       — Нам нужно поговорить, — фраза разбилась о стены, разлетевшись громкими осколками.       Девушка встала и наспех накинула свою помятую белую рубашку, испачканную в бордовой помаде у воротника, застегнув пару верхних пуговиц, потому что остальные были безнадёжно вырваны в порыве страсти. Её образ был красивым, грациозным, но клишированным до скрежета в зубах. Худые ноги затопали по скрипучему линолеуму.       — Этери, скажи, тебе не наскучило? — она семенила по кухне, открывая все ящики подряд.       — Сигареты за горшком с цветами.       — Вопрос все еще открыт, — проговорила Женя, высунув пачку винстона и зажигалку из нагрудного кармана. — Нам нужно поговорить.       — Мне казалось, что мы давно понимаем друг друга без этих психологических сессий.       Повисла пауза. Младшая, открыв окно на последнюю выемку, пристроилась на подоконнике, равнодушно рассматривая незамысловатей пейзаж замкадья. 4 утра, светало, холодело. Уличная свежесть веником смахивала сонливость с девушки. Солнце выкарабкивалось из-за гор-многоэтажек, ранние машины выезжали со дворов, Женька курила. Несколько коротких затяжек для завязки длинного диалога.       — И всё же, — пауза, чтобы затоптать окурок пальцем в самодельной пепельнице. — мы поговорим.       С наступлением рассвета звёзды будто бы спустились с небосвода в её большие карие глаза, растянувшись по краям.       — Мне 28. 25 лет фигурного катания за спиной, медали и разбитая мечта. Непривлекательный наборчик.       — А я? — Этери пристроилась на табуретке, прижав колени к телу.       — А вы, — откашлялась и потянулась за следующей в бумажную коробку. — а вы за достижение не считаетесь.       Грубовато. Но Женя и не собиралась сегодня приятельствовать.       Этери оторопела, а внутри неё что-то защемило и после протяжно завыло. Маска гнева отразилась на женском лице, но Медведева уже знала, уже выучила этот приём.       Основательница тшт только казалась такой идеально холодной, неподступной, а на деле нужно лишь быть внимательней - выучить повадки, знать, во сколько она встает, какое вино любит, почему не переносит магазинные цветы, какие книги читает по вечерам, и вот тебе уже открыт мир её сердца, а вернее несколько наспех перевязанных багровым от запёкшейся крови бинтом осколков.       — Я устала, честно. Я хочу всё это закончить, а потом понимаю, что у меня больше нет досуга, нет интересов. Я угрохала жизнь в спорт, в медали, в тебя, в наши отношения, — она замолчала, выпустила струю дыма. — чтобы в итоге мы тайком трахались на окраине Москвы?       Кузнечики затихали, птицы начинали петь. И утро такое холодное, но светлое. Да, весна, и рассветы уже ранние… Выйти бы сейчас, проветрить голову, всё обдумать, решить, найти выход, записаться к психологу…       Застрелиться, может быть.       — Мне кажется, в наших отношениях я никогда не заставляла тебя поступать тебя так или иначе. Если тебя не устраивает нынешний вариант, давай поменяем всё, мы же в силах, — женщина немного потеплела, потянулась к подоконнику и положила руку на оголенное бедро Жени.       Девушка долго молчала, целых полторы сигареты. Она, кажется, физически чувствовала, как пепел осыпается на дно её лёгких, как губит маленькую оранжерею из ромашек, (которые она каждую встречу срывает и дарит Этери) пристроившуюся под её сердцем.       — Да не в этом смысл, — Медведева отмахнулась, скинув ладонь со своей ноги, села прямо и взъерошила свои грязные волосы. — я не люблю тебя.       Как это оказалось легко - всё загубить.       — Даже, наверное, не так. Я больше не люблю тебя.       Этери постаралась понять, что только что почувствовала, но не слышала ничего, кроме собственного визга в ушах.       Ну пожалуйста, пожалуйста, скажи, что мне всё мерещится, что ты рядом. Ну давай я сверху буду, ну хочешь я вино дорогое куплю, только не уходи, не уходи, пожалуйста. Останься такой печальной и холодной на этом подоконнике, и обозлись на меня, и вообще ты знаешь, где ножи, оставь мне шрам на сердце, только не уходи.       Так просто можно свалиться с вышки своего самомнения на колени в припадок привязанности.       — Зачем ты плачешь? — женин голос стал далёким.       Женщина поспешно вытерла горячие слёзы, обрамляющие морщины.       Губы не разжимались, не давая сказать и слова, нос предательски щипало. Она чувствовала приближающуюся истерику, но всё подавляла. Не терять же всё достоинство разом.       — Давай не будем, я объясню, — девушка заметно переменилась в лице.       Последний раз она видела такие горячие, больные, тоскливые слёзы Этери на олимпиаде в 2018 году. Такое сложно забыть - она не успокаивалась, пряча лицо в мокрых ладонях, а вице-чемпионка слизывала солёную воду поцелуями, хотя сама чувствовала, что душа её сейчас разорвётся. Та нестерпимая тоска, морщинами разрезавшая женское лицо ещё долго снилась Женьке в кошмарах.       — Я люблю твоё тело, люблю дарить тебе цветы, целовать тебя, трогать твои волосы, фотографировать тебя, — она замолчала, дав Тутберидзе ещё немного времени на успокоение. — Мне нравятся твои глаза, твои первые морщины, кататься с тобой на общественном катке, прикалываться над твоими ученицами, ездить на твоём мерседесе в поля. Я люблю отдаваться тебе, люблю тебя трахать, покупать с тобой одежду, тайком ото всех ездить на море, напиваться с тобой, страдать от похмелья, сидеть на крыше. И я скорее всего романтизирую всё это, но мне хочется быть с тобой.       Чтобы сказать последнюю фразу, Женя спрятала лицо в коленях, словно боясь острой реакции, которая тут же физички полетит в неё.       — Но я не люблю тебя. Знаешь, я хочу проснуться утром и понять, что у меня есть любимый человек, с которым я хочу построить счастливое будущее, здоровые, проработанные отношения, семью. Которому я смогу довериться и отдаться не только податливым телом, но и деревянной, легко воспламеняющейся душой.       Тутберидзе вернулась к своему состоянию греческой каменной статут из Афин, только лишь кусая нежные губы с размазанной помадой.       — Ты — моя первая и самая горячая, подростковая любовь. Моя первая любовь, с которой я обращалась на «вы» и сбегала по ночам, раскрашивая розовые губы сухим вином, а бледную шею багровыми засосами. Моя первая любовь, которой я подарила девственность и открыла своё сложное сердце. Моя первая любовь, с которой я почувствовала, что такое забота и страсть. Я буду помнить тебя всегда, но никогда не пожалею, что ушла.       — Так ты уходишь? — слова продирались сквозь ком в её горле.       — Ухожу. И прощаюсь с тобой.       Медведева крепко сжала женскую руку, утягивая её к себе на щёку, а после потянулась к чужим губам. Тутберидзе уже не стала устраивать скандалы, плакать или отталкивать девушку от себя. Нужно хоть попрощаться по-человечески.       Они целовались, наверное, как впервые, на Чемпионате России. Робко, бережно, хватаясь за время и боясь упустить хоть одну лишнюю секунду. Они знали, что время им отведено чёткое, и буквально запрещено тратить его на что-то неразумное. А так хотелось… Они не трогали друг друга, только щёки и немного шеи, потому что это было так пошло, так грязно. Поцелуй был длинный, но без языков, — детский, ласковый, податливый… первый.       Они отстранились синхронно, потому что знали, что время вышло. Что закончится всё должно именно так и именно здесь.       — Ну все, отпускайте меня и ступайте, да и я пойду.       Утро было свежее, ясное, ветреное. Пахло сиренью.