Воинская часть №69

За день до… — Товарищ маршал, это бесчеловечно! — Вслед за неумолимой гордо летящей стремительной походкой фигурой маршала переминалась другая невысокая крепкая фигура, закутанная во всё, что только можно было получить в комплекте формы зимнего образца. Смугловатая кожа с первого взгляда выдавала в нём приезжего, а артистичность и некоторая визгливость тона — явного холерика, буйствующего даже перед такими мастодонтами, как чёртов заместитель начальства. — Товарищ маршал, Хрущёва ради, я же провозил их через КПП, и никто и слова мне не сказал, ни единого замечания, я чист, как Прометей! — Товарищ подполковник! — Маршал остановился так неожиданно, что тот влетел ему в спину и по-петушиному встрепенулся. — С какого хуя, объясните мне, вы читаете на рабочем месте? — Да я, да всего раз… — …Не пидорас, а? Так вот, уважаемый наш любитель иностранного чтива, пока не научитесь дисциплине, — Он ткнул в нос подполковника внушительный шиш, — хуй вам, а не книги Вани Колкина. Или как там его… — Джон Рональд Руэл Толкин, — на одном выдохе побеждённо простонал подполковник. — Да ебал я рот! Вы меня поняли! — Ну коне-ечно, я вас понял. — Под солнцезащитными очками (ага, мы не ошиблись) не было видно, но глаза подполковника скорее всего исказились в таком жутком разрезе, что и представить сложно. — Я вас понял, товарищ маршал, сэр, сию секунду привожу приказ в исполнение! — И он отвесил шутовской поклон. — Летите, товарищ подполковник, летите, и будьте паинькой. — Маршал, на ходу передумав давать тому лёгкий пинок, снисходительно погладил злюку по шапке и самодовольно полетел дальше, пожираемый скрытым взглядом подполковника. Тот ещё постоял пару секунд, расстроенно ковыряя грязный снег носком сапога, а потом разочарованно пробормотал что-то себе под нос и поплёлся, куда глаза глядят. В это же время у карцера происходило что-то… Не скажешь, что отвязное, и не скажешь, что интересное, но однозначно забавное. — Товарищ младший лейтенант. — укоризненно, но без твёрдости, как терпеливая мать, вздохнул старшина. Он слегка наклонился, заглядывая в глаза лейтенанта, которая без малейших сигналов совести поглощала что-то, скоммунизженное из складских запасов. — Может быть, пройдёмся по циклу дисциплинарного устава РККА ещё раз? Лейтенант прожевала галет и скривилась. — Товарищ старшина. Я, да будет вам известно, знаю содержание всех уставов наизусть. — И что же вас, ничуть оно не трогает? — А ни капельки! — заявила лейтенант, нагло улыбаясь. — Я тут пытаюсь, вообще-то, исправлять несправедливость. — Это каким же образом? — Глаза старшины округлились от искреннего изумления. — Просветите. Может быть, — он усмехнулся, — это действительно я чего-то не понимаю… — Товарищ старшина, мне даже зарплаты не положено, я здесь обитаю исключительно на птичьих правах! Мне, по-вашему, духом коммунизма питаться, или что? — Должен заметить, наша часть поставляет списанные продукты на помощь голодающим. В Африку, например. — Старшина выпрямился, и лейтенант, прищурив один глаз, критически окинула его с ног до головы. — Я по сравнению с вами тоже вылитый афроамериканец, значит, имею право! Старшина снисходительно улыбнулся, как обычно, лучезарно и во весь рот. — Отчего-то я практически уверен, что вы спокойно и без голодовки проживёте и на еде, что подают в нашей столовой. Лейтенант с вызовом дёрнула фуражку кверху и хотела уже взвиться, как вдруг: — Здравия желаю, товарищ подполковник! — Старшина чётким, доведённым до автоматизма движением отдал честь. Лейтенант, торопливо швырнув свой трофей в снег, тоже. — Вольно. — буркнул подполковник и подошёл ближе. Лейтенант нутром почуяла неладное — вокруг начальства витала угрожающая аура, какую чувствуешь, когда небо затягивает чернильного цвета грозовая туча. — Что за дела у вас? Лейтенант натянуто улыбнулась, ощущая, как под незримым взглядом подполковника её уверенность в себе стремительно тает и утекает прямо в чашу терпения старшины или ещё кого, кто готов был вломить ей за сию провинность чётенько в фанеру. Подполковник посмотрел на старшину. — И долго вы пытаетесь её приструнить? — Доста… — не успел старшина договорить, как подполковник вспыхнул, активно жестикулируя и бранясь: — Достаточно?! И какие же меры вы принимаете против этой крысы?! — Никаких, не имею п-права… — пролепетал старшина, за что получил очередной взбешённый всплеск: — ТАК Я НАДЕЛЯЮ ВАС СИМИ ПОЛНОМОЧИЯМИ! ОТНЫНЕ И НА ВЕСЬ ДЕНЬ ВЫ ВЫШЕ МЛАДШЕГО ЛЕЙТЕНАНТА НА ОДНУ СТУПЕНЬКУ, ЯСНО ВАМ?! И ЧТОБ Т-ТАКОГО! — Его рука описала в воздухе рваный узелок, обозначающий возмутительное «такое», — БОЛЬШЕ НЕ БЫЛО! ИНАЧЕ, КЛЯНУСЬ ЧЕМ УГОДНО, Я ОБОИХ НА ЦЕПЬ У ЭТОГО САМОГО КАРЦЕРА ПОСАЖУ И ЗАСТАВЛЮ ЛАЯТЬ НА КАЖДОГО ПРОХОЖЕГО, ПОКА ГОЛОС НЕ ПОТЕРЯЕТЕ! — Так точно! — в один голос отчеканили старшина и лейтенант, а последняя ещё подумала с грустью, что теперь её сытые безоблачные деньки точно подошли к концу. Подполковник, дымя воздухом, как советский паровоз, важно удалился. — Ну, — начал старшина, как шинель подполковника исчезла за углом, — не понимаете по-хорошему, придётся поступать по чести. — Валяйте, не стесняйтесь. — мрачно фыркнула лейтенант и привалилась к стене. Старшина провёл ладонью под шапкой, словно собрался сказать что-то, о чём и сам с радостью предпочёл бы не упоминать, и откашлялся. — Кхм-кхм. Итак. Товарищ младший лейтенант, на этот раз вы получаете личный выговор. Ваш поступок низок и совершенно ничем не умаляем, и я уже много раз по пунктам объяснил вам, почему. Впрочем, зная вашу совесть, этого навряд ли хватит, и поэтому полномочиями, вверенными мне, я добавляю. Если ещё раз проворуетесь… Отправитесь делать закрутки с Ириной Валерьевной! Это моё последнее слово. — Старшина умолк, наблюдая за реакцией лейтенанта на столь отчаянную меру. Кто такая Ирина Валерьевна и почему её, судя по реакции старшины, стоило бы опасаться, лейтенант не знала и знать не хотела. Но и особого желания проверять у неё, однако, соблазна не было. Так что она просто пожала плечами и прошипела: — Та блять, чёрт с вами… Так точно. — Ещё слово, и вы отправляетесь мыть рот с мылом. — вонзил старшина. — Под моим неусыпным надзором. Приказ ясен? Та тяжко вздохнула. — Так точно, товарищ старшина. — Чудно. Приятного дня, товарищ младший лейтенант. — И двухметровый солдат, лучезарно улыбнувшись, развернулся и направился прочь. — Вам что, больно нравится, когда вам подчиняются?! — с уколом выкрикнула лейтенант, встав в воинственную позу. Когда старшина непонимающе обернулся, у карцера никого уже не было. Вереница торопливых следов уходила вдоль стенки и пряталась где-то за углом. Старшина безразлично хмыкнул («Что за ребячество…») и зашагал дальше. /////// Штаб — звездообразное бежевое здание без изюминки и пафоса — место для лейтенанта не самое приятное. Прежде всего из-за воспоминаний. И не только тех, где маршал после самого её попадания в воинскую часть за шкирку волок её по всем этажам бюрократической преисподней, прямо как лирического героя «Прозаседавшихся»: «…Исколесишь сто лестниц, / Свет не мил…», но и… отголосков чуть более раннего периода. Лейтенант толкнула входные двери, с ходу почуяв запах гуталина, типографии и библиотечного архивного душка. О, всем сердцем ей хотелось проклясть того недомерка, кто утвердил проект типовой застройки воинских частей по всему Советскому Союзу. Потому что каждый угол, поворот, кабинет и снующий туда-сюда сброд цвета хаки неустанно возвращал её так на год-два назад. К примеру. Лейтенант притормозила у приоткрытой двери одного из кабинетов, и, она готова была уверовать — услышала знакомое шипение, твердящее без умолку, что: «Мы уже двадцать пятый раз не можем осуществить приказ, и, предвещая ваш вопрос — на этот раз из-за негодной соляры. Треть машинного парка из строя вышла! Что за херня?! И что делать прикажете? Снова переносить?». И в ответ ему погромче, но шепелявое: «Закройте рот, в консе-то консов! И без фас понятно, фто дело дрянь!» На её лице растянулась загадочная ухмылка. Она без запинки могла воспроизвести весь дальнейший диалог между ними с точностью до малейших интонаций, но зачем? Большинство этих тональностей только и делали бы, что по сотому кругу проклинали её имя и фамилию, желая, чтобы она наконец-то исчезла из их поля зрения. Она спустилась дальше по коридору, выискивая глазами нужный кабинет. Внезапно дверь, за чью ручку едва было не схватилась лейтенант, резко распахнулась и каким-то до безобразия милым голоском завопила: — О, святая партия, здравия желаю, вы… товарищ младший лейтенант? — Исполняющая обязанности маршала Советского Союза. — не растерялась лейтенант. На долю секунды потянулась отдать честь незнакомке, но вовремя одëрнула себя и выпрямилась. Теперь, когда она сделала шаг назад, её взору наконец открылась одинакового с ней роста девушка. Одета опрятно, но будто бы впопыхах: аккуратненькая, по фигуре форма с юбкой и фуражка. Короткие тёмно-русые волосы, карие глаза, любопытствующие ко всему, что видят, и тонкие губы. На погонах одна узкая поперечная лычка красного цвета — ефрейтор. — Товарищ ефрейтор? — Ох! — Девушка с детским испугом отскочила и старательно встала по стойке «смирно», держа руку козырьком, — прошу прощения, товарищ младший лейтенант! — Вольно, вольно, всё в порядке! — Лейтенант замахала руками и робко указала на дверь. — Могу я? — О, р-разумеется, вот я неумёха! — Ефрейтор запорхнула внутрь и жестом поманила её за собой. — Снова простите, р-ради Хрущёва, такая глупость! Никак сегодня никого не ожидали, ни о ком не сообщали, вот и растерялась… Странно, пусть каждое малейшее движение новой знакомой отдавало заметным переигрыванием, оно чувствовалось совершенно не тем, от которого хочется отвернуться или сморщиться в непреодолимом отвращении, но напротив. Им невольно поражаешься и восхищаешься. Будто источником этих взволнованных прыжков, взмахов руками или поворотов головы было не лизоблюдство или робость, а обыкновенная искренность. Редкая искренность, которой с первого взгляда безоговорочно веришь. — А вот с этого момента поподробнее. — А? — Ефрейтор испуганно обернулась, словно следующим же словом ожидала крик или приказ. — Никого не ждали? — Лейтенант села на ближайший стул. — Я здесь по плановой еженедельной проверке личных подчинённых заместителя начальника части. Товарища маршала, це бишь. Лицо ефрейтора сначала растянулось в удивлении, а потом нахмурилось, перейдя к усиленному размышлению. — Товарищ младший лейтенант, могу точно сказать, что подобное на моей памяти впервые. — Как это? — Он… Ну… — Она чуть замялась, неловко улыбаясь. — Славится тем, что практически никогда не выполняет своих уставных обязанностей. Кроме наказаний, пожалуй. Это дело он обожает… Внезапно боковая дверь кабинета распахнулась, и оттуда в вихре бумаг вывалилось красноволосое нечто, что лейтенанту с третьей попытки наконец удалось идентифицировать, как молодую девушку. Ефрейтор улыбнулась ей и радостно помахала рукой: — Товарищ капитан, как у вас всё прошло? Как сдача рапортов? Товарищ капитан с фуражкой в зубах, кружкой (лейтенант определила по запаху) кофе в одной руке и стопкой бумаг в другой, скалясь, живо отозвалась: — Фсё пфиняли! Сфолоти! — Она поставила кружку на стол, с проворством молнии раскидала пачки бумаг по шкафчикам в углу и с видом победителя водрузила фуражку на голову, — знай наших! Недельную работу за одну ночь! — Ай да капитан! — всплеснула руками ефрейтор, — Молодец! Но твои переработки… — Подождут! — капитан важно смахнула рукой воображаемую бумажную волокиту со стола и усмехнулась. Её волосы, немного напоминающие одуванчик, пружинисто подпрыгнули. — Сегодня я официально… Предложению завершиться было не суждено. Увидев новое лицо в кабинете, капитан удивлённо застыла. Зрачки по привычке скользнули по погонам, снова перебежали на лицо, и капитан только и выдавила: — У нас что… Второй маршал?! — Исполняющая обязанности. Здравия желаю, товарищ капитан. — Лейтенант встала ровно и отдала честь. — Звание? — Младший лейтенант. Капитан понимающе закивала, скорчив морду вроде: «М-м, во-от оно что…». — Вольно! — улыбнулась она. — Так, нет, я совершенно запуталась. Ты считаешься выше меня или ниже? — Как бы сказать… — Лейтенант поправила шапку, пытаясь вспомнить дословные слова маршала о её новом статусе. — На сегодня у меня звание маршала Советского Союза и все обязанности, с ним связанные. Именно так. — Чертовщина… — проговорила капитан с таким выражением, словно нашла разгадку ребуса Шерлока Холмса. — Да будет так! Так вы тут по причине… — Плановая проверка! — вставила ефрейтор. — Тащите документацию! — Уно моменто, мои хорошие, уно моменто! — И шевелюра капитана исчезла на очередной полке с листами. — Когда не надо, всё под рукой, а как искать возьмёшься… У лейтенанта появилась свободная минутка, чтобы наконец осмотреться. Кабинет выглядел не лощёно и уж точно не по-уставному — голых бетонных стен, выкрашенных в казённый неброский цвет, здесь не было, как не было в помине угловатости и выверенности, какими обычно давят советские постройки. Длинное, из нескольких собранных воедино комнат помещение с маленькими обрубками стен, как шрамами, оставшимися после операции по пришиванию руки. Светлые выстиранные (кому-то было не лень за этим следить) шторы, свет, заливающий всё пространство и многочисленные стопки бумаг, папок и книг. Бумаги, кстати, тут были везде — на стенах, на досках, на полках, на столах, на стеллажах, на архивах, внутри них, ровные, мятые, пожелтевшие и не очень — но вообще всюду. До потолка только стаи бумаг добраться и не сумели. Среди всего этого белёсого многообразия тремя пятнышками выделялись три стола, стоящие каждый в своём обособленном уголке. Первый стол, ближе всех к лейтенанту, с первого взгляда напоминал детальку пазла, выкраденную с советской картины кружка юных техников. Вещи на нём образовывали своеобразную долину меж гор — по краям — свалка всевозможных вещей от проводов до шурупов и канцелярии, а в центре — небольшой кусочек вычищенного рабочего пространства. Рядом с ним, однако, также возвышались груды документов. Второй стол, дальше от входа — самый пёстрый. Обклеенный вырезками из журналов и газет, на нём царил, что можно сказать, творческий беспорядок. Чуть менее критичный, чем на первом столе, но всё ещё хаос. На этом же столе всё ещё стояла кружка горячего недопитого кофе. А в самой глубине выделялось третье рабочее место. Рай перфекциониста — всё по идеальным стокам, распределено по папкам, ручки и карандаши не валяются где попало, а сложены в немного пугающем порядке. Словом, благодать. Лейтенант подняла глаза на полку, висящую над этим столом. И обнаружила единственную неправильную деталь — среди прямого ряда книг, как выбитый зуб, зияла внушительная дыра. В неё точно уместилось бы ещё несколько томов, но их, бегло осмотрев кабинет ещё раз, лейтенант так и не обнаружила. Капитан выпрямилась, на весу перебирая документацию. — Вот они, голубчики! Прошу! — И перед лейтенантом шлёпнулась плотная стопка отчётов и мелких дел. — Всё, что есть. Понадобится что-то ещё — милости просим. — Ага… — отвлечённо ответила лейтенант, отложив бумаги в сторону. — Пока что хочу кое-что обсудить. — Да разумеется! Креветка, присядь, чё ты вертишься зазря? Ефрейтор послушно приземлилась на стул. — Вы что-то хотели, товарищ младший лейтенант? — Я так вижу, с вами работает третий человек, верно? — Так точно! — отчеканила звонко капитан. — А… Кто? — Товарищ подполковник! — откликнулась ефрейтор. — О… — Лейтенант озадаченно потёрла лоб. Мир чертовски тесен, когда это не нужно. — Что ж, думаю, это не так уж и неожиданно. Но ефрейтор? В штабе? Вы здесь явно не по своей воле. Как вы сюда попали? И… Под чьим крылом вы на самом деле? Капитан развернулась всем телом на Креветку (вот это прозвище…), словно молча приглашая её рассказать. Ефрейтор обеспокоенно простучала по столу какой-то ритм и вздохнула. — Да, думаю, это и правда очевидно… Я подчинённый товарища старшины. — Фамилия? — Парамонов. — Значит, нашего товарища старшины. — заключила лейтенант. Мир уже напоминал по габаритам не просто комнату, а переполненный рыбьём и хламом аквариум. — И как он? — Жаловаться не на что… Напротив, его ходатайством меня и перевели на звание ефрейтора. И, думаю, подняли бы ещё выше, но меня прибрал к рукам товарищ подполковник. Лейтенант вздёрнула бровь. — Простите мой французский, но какого х~кря! ~я? — Она опешила, осознав, что мат так и не прозвучал в полную силу. — Э, б~кря! ~ть! Что за х~кря! ~ня?! — Лейтенант треснула кулаком по столу. — Это нормально вообще?! — Прошу прощения, товарищ младший лейтенант, у меня так постоянно… — смущённо произнесла ефрейтор, приобняв себя за плечи. — То есть… Что, б~кря! ~ть? — Я цензурю любой мат, какой услышу, и я это не контролирую! — Ты до мозга костей подчинённый старшины… — выдохнула лейтенант и откинулась на спинку. Как вдруг тут же оживилась. — А ну-ка. Скажи какой-нибудь мат. Капитан взмахнула рукой: — Давайте не будем… — Это приказ! — отрезала лейтенант, сверкая улыбкой. — Товарищ ефрейтор, пробуйте. Просим всем колхозом, пожалуйста. Лицо ефрейтора скорчило такую мину, словно она бахнула гранёный стакан водки с долькой лимона, но деваться было некуда. Она выпрямилась, вобрала воздуха в лёгкие, зажмурилась и вдруг выдала во весь голос грозное: — Кря! — Мать вашу, товарищ ефрейтор! — По этому восклицанию сложно было понять, в восторге лейтенант или напротив, разочарована. — Чёрт с ним. Давайте к делу. Так вы говорите, что подполковник затащил вас в штаб, лишив возможности продвижения по службе? — Именно! — вставила капитан, обиженно скуксившись. — Ведь если она станет сержантом, пусть даже младшим, она тут же уйдёт из штаба. — С другой стороны… — робко продолжила ефрейтор, — я не то чтобы против этого. — Нет? — Здесь неплохо. Я познакомилась с капитаном и подполковником, и с ними мне хорошо, а ещё бюрократия — это ценный опыт! До безумия любопытно! Я уже столько лазеек нашла! — Креветка сложила руки вместе и усмехнулась. — Я даже рада, что мне посчастливилось сюда попасть. Да и сам подполковник… Немного хитрющий, но не плохой. — Да уж, — мечтательно усмехнулась капитан, вертя фуражку на пальце. — Этого у него не отнять… Дверь кабинета внезапно распахнулась, и в помещение внеслась фигура цвета хаки, тут же вставшая по струнке. — Докладывает рядовой Ершов! Товарищ мла… — Он с досадой сплюнул неверное слово. — Товарищ маршал! Вас срочно вызывают на гауптвахту! — Вольно. Свободен. — Лейтенант поднялась с места и вздохнула, когда дверь с треском захлопнулась. — Начинается… — А как же документация? — Капитан вскочила вслед за ней. — Вы не… — Считайте, уже просмотрена. Глаз намётан, да и ваши отчёты в кабинете маршала я вижу ежедневно. Без сучка и задоринки, поверьте на слово. — Лейтенант слабо улыбнулась на прощание. — Что ж, до скорого. Рада была встрече. — И вам! — Ефрейтор активно замахала рукой в ответ. — Спасибо вам! — Заглядывайте, если вас настигнет хватка бюрократической машины зла. Удачи! — И капитан шутливо отдала честь. Лейтенант скорым шагом вылетела в коридор и направилась к выходу. Гауптвахта… Слово почти такое же родное, как штаб. Практически второй дом. Разве что теперь гостем придётся быть ей самой, а не кому-то старшему по званию. Кого же поймали на этот раз? О, отчего-то у лейтенанта уже было немного идей на этот счёт. //////////////////// Тем временем шла двадцать седьмая минута, как гауптвахте не было покоя. При том, что гостей было всего двое, а шумел из них один, тот, которого судьба обделила и непреклонно сунула за решётку руками старшины. — Шикарно… Превосходно… Ч-чёрт, чёрт, за что мне такие страдания, за что?.. О, скажи мне, мироздание, пошто был я так проклят? Оторван от родного гнезда, заброшен сюда, как семя одуванчика, унесённое ветром силой грозного рока, обречён быть здесь, пока не погибну, лишённый своего единственного спасения, моей духовной пищи, моего священного Писания — книг?.. О!.. Как я несчастен… Старшина будто бы скучающе вздохнул. — Будет вам, товарищ подполковник… — Будет мне?! — Подполковник вцепился в решётку и трагичным голосом продолжил, — Товарищ старшина, это же ужасно! Ужасно, как поражение при Аустерлице! — Стремясь удвоить эффект, он вздёрнул нос, — Как подмышка Ктулху, в конце концов! Старшина предпочёл отмалчиваться от греха подальше. Что, правда, эффекта не возымело. Не отвечал он — подполковник начинал вычитывать разбивающую сердце тираду самому себе, расхаживая взад-вперёд по клетке, раз за разом одухотворяясь своим драматичным финалом. Всё своё ношу с собой — вот это точно было про него. Сам себе и режиссёр, и постановщик, и световик, и оператор, и сценарист, и актёр — и сочетается этот коктейль так непривычно складно, что диву даёшься — как этот оркестр непрошеные слушатели встречают с ровным лицом? Сборник талантов, если не целое собрание томов… Возможно, признаваться было стыдно (?), но старшине эти причитания слушать даже нравилось. Напоминало по духу сцену из пьесы с широченным монологом на три страницы. На гауптвахте такое — редкость, а то и не просто редкость, а настоящее событие. В пустом здании звучало по-особенному непривычно. Отчасти именно поэтому старшина и не трогал подполковника, как должен был: устава не нарушает (заключённым до назначения наказания он ещё не считался), а слушать приятно. Как вдруг входная дверь скрипнула и распахнулась. Лейтенант вздрогнула, заходя, будто стряхивала с себя холод, закрылась и устало оглядела присутствующих. Старшина, обернувшись на неё, довольно улыбнулся: — Здравия желаю. Гляжу, вы встали на тропу исправления! Новая должность, новая ответственность… Разве не это делает нас более дисциплинированными? — И он рассмеялся, отдав честь. Поток оборотов и наречий в камере умолк, и подполковник припал к решётке, жадно высматривая новоприбывшего. — О, неужели! Я так устал ожидать своей участи! Ну так что, от кого мне ждать ка-а-о-о… — У подполковника упало сердце. Лейтенант. Лейтенант будет придумывать ему наказание. Надежда из его души выпарилась полностью, зато в воздухе повис душный запах безысходности. — …о-о… Чувствую, товарищ старшина, точнее, я абсолютно в том уверен, я вижу вас в последний раз. Что ж, не поминайте лихом! Особенно учитывая то, что я совершенно невиновен! Очень хочу рассчитывать, что вы это понимаете… Лейтенант важно кашлянула и принялась ровно перечислять: — Итак, значит, товарищ подполковник… Попытка проникновения в кабинет высшего начальства с целью выкрасть изъятый ранее конфискант, драка, грубость высшему по званию… — Э-эй! А последнее откуда взялось?! — Включила только что. И кстати. Разговорчики арестованных на гауптвахте — прекратить. — Есть — прекратить! — Старшина на автомате отдал честь и свободной рукой украдкой хлопнул по решётке, переходя на сдавленный шёпот. — Цыц, если жизнь дорога… Подполковник презрительно фыркнул, подскочил к решётке прямо за спиной старшины и громко зашипел в ответ: — А мне заморские книги дороже жизни! И теперь — вот незадача! — они что-то забыли на столе у маршала, откуда я никак не смогу забрать их законным образом! — Он обратился к лейтенанту, с нескрываемой злобой приставил руку ко лбу и издевательски, вполсилы поклонился. — Если ты так хочешь, милочка. Я замолчу. Ради твоего же блага. — Ещё и одолжение мне делаешь? — тем же безразличным голосом усмехнулась лейтенант. Она отошла к столу, сняла с плеча холщовую сумку и швырнула её туда же. — Боюсь, вы плохо, очень плохо понимаете, с какой властью вы имеете дело… Ещё одно неверное слово — и вы увидите свои книги только в гробу. И даже этого я не посмею вам обещать. Вполне вероятно, вас и гроба не удостоят. Обойдётесь обычным брезентом. И это только если повезёт. В противном случае опарышам, единственным вашим спутникам-Харонам на том свете, придётся обживать чёрный драный пакет из-под какого-нибудь старого хлама… Старшина поднял глаза к потолку и сглотнул. «Товарищ подполковник, я вас помнил…» Товарищ подполковник в свою очередь и сам побледнел, будто бы уже успел умереть, пока никто не заметил: «Надеюсь, он меня запомнит…» Лейтенант равнодушно облокотилась одной рукой о стол, испытывающе глядя на арестанта. В её глазах скользнула печальная насмешка. — И сразу как шёлковые. Как всё просто, оказывается. Просто применить силу, сказать пару ласковых, и… — Её руки бессильно обвисли. — Хотя, плевать. Не буду тянуть кота за хвост. И без того радостей хватает… Товарищ подполковник, — объявила она и приступила к сумке, что-то нарочито долго и старательно там выискивая, — силой, данною мне на день, вы освобождаетесь из-под ареста и в качестве меры пресечения получаете неделю добывания асфальта на плацу. То есть, будете чистить тамошний снег. Каждый хрущёвский день с новым взводом из роты нашего дражайшего товарища старшины. К исполнению приказа… — Она прикусила язык от усердия, — товарищ старшина, приступайте прямо сейчас. Старшина, окрылённый, отпер дверь клетки, и подполковник, немного с ошарашенным видом, словно только из-под бомбёжки, вышел наружу, хлопая глазами. — О, и ещё… — Из сумки наконец показался кусочек искомого предмета, — Заберите это. — Товарищ подполковник, не веря своим глазам, бережно принял на руки свои книги и глупо, но ясно заулыбался, уставившись на них, как пастух на священный Грааль. Полный комплект, три тома, целёхонькие, нетронутые, будто и не случалось ничего — ни этого глупого казуса, ни ареста, ни гауптвахты… — Я и не знаю, что вам сказать… Как вас… Как вас отблагодарить! — Он благодарно стиснул руку лейтенанта в своих ладонях, зажав книги подмышкой, — право, от радости ни одной светлой мысли, но если есть что-то… — Не меня благодарите. — заскромничала лейтенант, мягко улыбаясь в ответ. — За вас замолвили словечко. — Кто? — Ваши коллеги. Капитан и ефрейтор. Им, как вернётесь в штаб, бравады и читайте. Моя задача тут не больше, чем у рядового почтового голубя… — Правильнее было бы сказать «оды», но я прекрасно вас понял! — Он втрое усерднее затряс руку лейтенанта, внезапно испугался и выпустил её, перейдя на свою шинель, нещадно одёргиваемую вниз каждую свободную секунду. — В любом случае, моё предложение остаётся в силе! Зуб за зуб, верьте, я буду готов спасти вас так же, как вы спасли меня! — Вольно, товарищ подполковник. До свидания. — До свидания, товарищ младший лейтенант! — И светящийся подполковник, прижимая к груди драгоценные книги, побежал (хотя казалось, что едва не полетел…) наружу. Дверь гулко хлопнула, оставив в прихожей гауптвахты одну лишь полую, звенящую тишину. Старшина лучезарно улыбнулся. — Вы правильно сделали. Будь на вашем месте маршал, всё было бы намного сложнее! — Я этим не горжусь. — Почему? Такой искренне непонимающий вопрос. Опять. — Потому что это не моё решение, а обязанность. Ответственность. — Это слово отдалось на языке едкой кислятиной. — И вы просто выбрали тот исход, который, по-вашему, меньше всего вам аукнется? — Очевиднее некуда. — Лейтенант присела на стол и убито опустила голову. Впереди ещё полдня. — Может быть и так. — компромиссно пожал плечами старшина. — Но вы на верном пути. По крайней мере теперь вы лучше понимаете, как чувствуют себя люди с большим списком обязанностей, чем ваш. — Например, вы? — Например, я! — кивнул старшина, скромно рассмеявшись. — Вы и сами видели сегодня утром, чего мне вам объяснять. Впрочем, прошу простить, разговор придётся продолжить чуть позже. У меня есть ещё сотня незавершённых дел, к которым я обязан вернуться в ближайшее время, так что удачи вам. До свидания, товарищ маршал! — И он отдал лейтенанту честь. Лейтенант, выглядящая по сравнению с ним так же ярко, как набережные Ленинграда поздней осенью на фоне летних цветущих садов Крыма, без энтузиазма отдала честь в ответ. Какое-то время она ещё постояла в гордом одиночестве, собираясь силами для нового рывка, а потом схватила свою сумку, пробурчала под нос пару непечатных ругательств и стрелой направилась прямо по снегу в следующий пункт назначения. Обход подчинённых маршала ещё не закончен. ///// Странные привилегии и странные обстоятельства. Нет, то есть, не поймите неправильно — устав в воинской части шестьдесят девятого номера точно был и однозначно соблюдался (живой пример — товарищ старшина), но проскакивали иногда в общей канве такие моменты, где и с бутылкой технического спирта подмышкой было не разобраться, как все события сложились так, как сложились, и через какие ухабы и колдобины они к этому пришли. Конечно, можно постараться оправдаться — дескать, товарищ старшина имеет такую великую страсть к выращиванию огурцов, что ему обособленным приказом была выделена жилплощадь прям впритык с колхозными полями (на удивление, звучит убедительно), но в целом, пожалуй, безопаснее следовать тому же принципу, что и в случае с бункером: ничего не спрашивать. И без правды-матки пока неплохо живётся. А без правды-матки, касающейся товарища старшины, подумала лейтенант, перепрыгивая очередную грядку, вырастающую бугорком из-под снега, и вовсе живётся в три раза спокойнее. Хочешь описать что угодно в воинской части — и на языке тут же начинает вертеться слово «странно». Вот и сейчас — странно наблюдать разницу между ефрейтором и старшиной. Первая — искренность на искренности, неприкрытая откровенность и открытость без капли лжи. А у второго… Нет, лжец — слово слишком вульгарное. Тут ощущение было иным. Когда лейтенанту доводилось смотреть в глаза старшины, ей невольно казалось, что дно у них двойное. И если верхний слой застеклён прозрачным, блестящим кругляшком, то нижний — как грубо выдолбленное мутное окно в неизвестность. За пылью было не разглядеть, но подсознательно ощущалось — там скрывалось что-то тягучее, вязкое, как кровь, опасное и болезненное, как ядовитый туман, но накрепко спрятанное в герметичный стеклопакет, как кислота или быстродействующая щёлочь. Увидеть очертания этого чего-то можно только если повезёт (но удача ли это на самом деле?..), да и… Надо ли ей это вообще? У всех есть свои секреты. А в воинской части за каждым кандалами на лодыжках волочится чугунное прошлое. И никуда от него не деться. Среди белого поля землянка (опять же не ошиблись — обитель старшины была подземной) выглядела неприметно. Как заснеженный холмик, которого выдавали только окошки и темнеющий прямоугольник — спуск ко входу. Лейтенант отряхнула кирзачи на пороге и прошлась по деревянным ступеням вниз. «Ничего особенного.» — успокоила она себя, положив ладонь на ручку. — «Просто обычный обход. Носом никуда не лезть, ничего не трогать, не задерживаться — дело плëвое, и всё будет хо-ро…» Она застыла в проëме, не в силах шевельнуться. Землянка изнутри представляла собой на удивление очень уютное и по ощущениям тëплое местечко. Захотелось вдруг перепроверить, не открыла ли случаем лейтенант дверь в какую-то квартиру советской хрущëвки, но нет — снаружи всё так же доски, покрывающие землю, снег и холодрыга. Никакой ошибки, даже скучно. Ковëр на стене, у входа — патефон («Вот это сокровище…»), левее — проход на кухню, прямо по центру своеобразной гостиной — стол. А за столом… Что ж, надо сказать, у лейтенанта никогда не было проблем с вербальным выражением своих эмоций, но сейчас этот навык внезапно щëлкнул и заглох, успев только на прощание сменить выражение её лица с по боку-каменного на обескураженное. Что ж, за столом сидела бобриха. И не просто бобриха, а такая, к какой чувствовалась ну просто жизненная необходимость обращаться исключительно на «вы» и обязательно в уважительном тоне, вдобавок никак иначе, кроме как по имени-отчеству, ибо видит Хрущëв — в её силах было одним хрустом костяшки большого пальца правой звериной лапищи переломать неучтивому гостю все шейные позвонки разом. Как вишенка на торте — левая сторона её морды была обезображена (украшена?) огромным устрашающим шрамом, который не оставлял места для любых сомнений в силах своей обладательницы. Не задаваясь лишними вопросами, вроде: «Как я вообще поняла, что это — женщина?», лейтенант собрала все мозги в кучу и вспомнила единственное имя в воинской части, к которому в отличие от всех остальных неотъемлемо прилагалось отчество. Благо, товарищ старшина упоминал его совсем недавно… — Ирина… Валерьевна, я правильно понимаю? Бобриха, между прочим, неспешно потягивающая водку из гранëного стакана, перевела свой целый глаз на лейтенанта. Не без угрозы, однако. — Я прошу прощения, разумеется, и-и… — «Отец мой рабочий, мать моя крестьянка, что я творю…» — …я полагаю, меня не ждали. Но мне придëтся… — Лейтенант с опаской, с огромной опаской проследила глазами за Ириной Валерьевной, что грохнула осушенный стакан о стол и скакнула на землю, вразвалочку подходя ближе к ней. — …сделать плановый обход подчинëнных начальства. Обычно этими обязанностями должен заниматься товарищ маршал, но сегодня он, мягко говоря, не в силах. Я займу от силы минут пять. И уж точно не собираюсь совать нос не в свои дела… Бобриха доковыляла до придверного коврика, шурша хвостом, как наждачкой, и подняла голову, испытывающе глядя на прихожанку. Ух и неприятный взгляд. Стальной, острый и пронизывающий насквозь. Лейтенант невероятными усилиями подавила в себе желание взвиться вверх и уцепиться всеми конечностями, как кошка, за верхний косяк двери. «Новенькая?» — так и свербило от неприятного взгляда. Эту презрительную нотку ни с чем не перепутаешь. — Да, я тут недавно. — Лейтенант таки прикрыла за собой дверь, чтобы и дальше не впускать внутрь холод. — Не знаю, рассказывал ли вам кто-то обо мне… Ох, почему-то ей казалось, что рассказывал. И она даже знала, кто именно. Вот же чëрт, а чего хорошего мог сказать о ней товарищ старшина? «Не зря все-таки, товарищ подполковник, вы сегодня остались живы… Чëрный пакет пригодится для другого тела.» — Лейтенант оттянула шарф пальцем, не сводя глаз с бобрихи. — В общем… Вы правы. — И она сомкнула пальцы в замок. Клептоман-рецидивист. Даже звучит глупо. Ирина Валерьевна, прищурив глаз, что-то прикинула, фыркнула, перепугав лейтенанта до усрачки, встряхнулась и вдруг с одного молниеносного щелчка схватила лейтенанта за полу шинели. У последней душа ушла в пятки, разум вытек через нос, и не успела она толком испугаться, как вдруг поняла, что в этом нет смысла. Хотели бы её прикончить — уже бы прикончили, да хоть схватили челюстями за щиколотку, чтобы не сбежала — а сейчас её тянули за собой вглубь дома, чтобы, наверное, что-то показать. И действительно, так и оказалось — бобриха протащила за собой девушку по всей землянке, лишь изредка позволяя ей немного притормозить. Ничего страшного лейтенант обнаружить не смогла (впрочем, она никуда и не заглядывала (а так точно что-нибудь да и откопала бы…)), только отметила, что на практически всех полках, шкафах, шкафчиках и под столами были насованы впопад и невпопад банки с огурцами. Узнаваемый почерк старшины, надо полагать? Скорее всего, ибо больше было некому. Описав круг почëта, лейтенант вновь оказалась у выхода, и не успела она попрощаться, как тут же оказалась на улице. Дверь за её спиной важно хлопнула, и всё затихло. Было слышно только, как скребëт по полу удаляющийся бобриный хвост. — Твою-то мать… — выдохнула лейтенант, вытирая пот со лба. — Провалиться мне в бункер, если я не спрошу вечером, что это была за херня, чëрт меня дери… //// — Вот он, товарищ маршал! — гаркнул один из них, подтаскивая стоящего на коленях за локоть. Мог бы крикнуть поувереннее, но его крик захлебнулся в горле, как у неумелого актёра. Лейтенант — о, какое счастье! — увидела его. Два куска зелени по его бокам — сжавшиеся, неловкие, всё норовящие ускользнуть, а сам осуждённый — уже безвольный и мёртво плетущийся за ними, с налипшим снегом на штанах. Потянут его в сторону, чтобы встал на колени покрепче — волочится вслед, осекут назад — подаст корпус, куда велено, а сам всё ищет и ищет глазами, как бы насмотреться ещё на этот куцый плац да на белое небо хоть ещё немного, хоть последнюю минуту… Только в глазах и горит тупое сожаление. Вместе со слезами. — Это какая-то ошибка. — Никак нет, товарищ маршал! — За что осуждён? — Никто не знает. — сломленно выдавил левый. — Рецидивист я. — устало прохрипел солдат, обращая серые глаза уже на лейтенанта. Поневольные жандармы притихли окончательно. — Вот он и… Обозлился, так сказать. Это бред, звучало в голове всё громче и громче, всё ярче и ярче. Это бред, это бред, беспросветный, непростительный, безнадёжный бред, которому ей придётся быть исполнителем. Впрочем, почему она должна подчиняться? Зачем ей это делать? Неужто впервой обходить правила, рискованно юлить перед самым носом у смерти или радостно вилять хвостом, находясь в сомкнувшихся челюстях? «Я могу отменить приказ. Сейчас это в моих силах. Я чёртов маршал, я могу всё! А потом… Потом…» — Думай, как ты оправдаешься перед маршалом за прямое неподчинение уже его воле. Ты его знаешь, ему совершенно нет дела ни до кого и ни до чего, и если этот несчастный выстрел не сделаешь ты — всё закончит он. Попутно в качестве трофея пригвоздит рядом с нашивкой приговорённого и твою голову, чтоб другим неповадно было. «Я не боюсь смерти. Я могу увильнуть.» — Не на виду у всей части. Ты не имеешь права нарушать устав и поверь мне, точно, точно не хочешь, чтобы у тебя были дополнительные проблемы из-за очередной ответственности за твой выбор на твою дурную голову. Кто знает, чем всё обернётся, если ты поступишь против прямого приказа? Ты и с собой справиться не в состоянии, а это… «Я могу…» — Ничего. Ничего ты не можешь. Малодушно, но правда. Просто сделай всё быстро. — Марш в строй. Солдаты по-птичьи шугнулись, спутались, но сумбурно удалились и встали с краю одной из шеренг. Возмущённые ряды улеглись. На плацу снова стало неестественно тихо. Лейтенант механически, бездумно вынула из кобуры пистолет. Скорым движением вынула магазин, осмотрела, и взяла оружие в обе руки. Нажала на курок. Железо отзывчиво клацнуло и застыло, как гончая, ожидающая хозяйской команды. Нажми на крючок, и всё будет закончено. А что, собственно, будет закончено? Разве убийство — не та же взятая на себя ответственность? А чувство вины? Чёрт возьми, тебе действительно не хватает острых впечатлений? Прямо-таки настолько, что ты готова положить голову на плаху и самостоятельно спустить гильотину на твою шею? В памяти ещё свежи бессонные ночи, придирчивые, цепкие взгляды и вечные, вечные стенания. С такими же стенаниями тебя отпускали на волю. Правда считаешь, что тебе стоило их оставлять? Внутри застыло неприятное чувство. Будто и в её голове прохрустел металл, нутро омертвело и сжалось, мысли стали так быстры, что и не различимы вовсе, а во рту пересохло. Звериное желание сделать и забыть, сбежать отсюда к чёрту, но не вспоминать никогда, что этот день вообще существовал. По её вине оборвётся жизнь. Они смотрели друг на друга, бог и смертный, царь и холоп, вечное и эфемерное, ей стало противно. Слёзы, как назло, не шли, и лейтенант бы многое отдала, чтобы разрыдаться сейчас в слюни, пусть даже перед всей частью, лишь бы только ничего не видеть. Идут доли секунд, малые доли, а ей кажется, что она глядит в солдатское смиренное лицо уже час или два. Завяжите ему глаза. Господи, завяжите ему глаза, насколько бы так было проще и легче! У трупов нет глаз, у трупов вместо них — белёсые хрусталики с отрешённостью вместо жизни, а в этих, как нарочно, ключом било торжество и счастье. Интерес и приятная озадаченность. Всё остальное тело — лишь гора костей и мяса, а глаза — глаза даровали этой безмозглой груде осязаемую оболочку. Глаза уверенно твердили, показывали — это живой человек, и судя по всему, человек ничуть не лучше или хуже самой лейтенанта. В этих светло-серых глазах читался и страх, и робкое любопытство — выстрелит или нет? — и радость, и сожаление, и то самое понимание бреда его положения таким, какое оно есть, какое терзало и её, и всех присутствующих на холодном плацу. В ушах стоял звон, от мимолётной малодушности лейтенант вообразила себе вдруг, что на самом деле это звон не в её голове, а вокруг, в воздухе. Звенели чужие мысли, вертелись детали в чужих мозгах, всякий и каждый думал сейчас только о том, какой же всё это сущий бред, и паутина мыслей шлейфом поднималась над землёй, душила приторным ароматом ванили и железа… Хуже всего то, что рядовой не сопротивлялся. Такие живые глаза должны, обязаны сражаться за себя до последнего, выгрызать своё право на существование, а он — нет. Просто отказался бороться, предпочтя этому отдаться воле судьбы. Решил, что судьба обошла его стороной, вытаскивать его из омута уже не собирается, и забросила его в чулан, как лишнюю метёлку. Его дело, может быть, думал он, в этом мире уже исполнено или (в худшем случае) полностью провалено. Ей не хватало духу выстрелить. А он, словно прочитав это на её лице, покорно опустил голову. Мол, стреляй. Я вижу, что и тебе трудно. И я готов помочь. Лейтенант вскинула руки («Выстрелить бы себе в шею…»), прицелилась. Сердце отбивает маршевый ритм, от парада в сосудах кругом голова, на свежем воздухе стало трудно дышать. Я не хочу быть здесь. Волны солдат прыснули прочь от грохота. Словно стайки ворон, вернулись на места и загудели, сначала неуверенно, а потом громко — испуганно, шокированно, кто-то визгливо и возмущённо. Уши заложило, будто опустили голову под лёд, и кроме гула не слышно ничего. — Лейтенант. Погоны на базу. Живо. Голос, прорычавший это почти над ней, резко отдавал водкой и сигаретами. Ладонь товарища маршала чуть ли не до хруста сжала руку лейтенанта на предплечье, уткнув дымящийся прицел в землю. Она молча оторвала левой рукой погон с плеча, так же, не глядя, стянула и второй, и всучила проклятые нашивки маршалу. Обмен получился — заимев свои погоны, маршал тут же выпустил лейтенанта прочь. — Как хорошо снова быть в строю! — Маршал, будто только с духоты, блаженно набрал воздуха в лёгкие. — Превосходно! О, рядовой! Фамилии не знаю, а рожу вашу не запомнит только ленивый! Ну что, как дела? Как продвигается? Рядовой, ни жив ни мёртв, отмалчивался, дрожа, как осиновый лист. — Ай, да будет вам. Впрочем, чёрт бы с вами… Кстати, лейтенант! — Та остановилась, по инерции протопав ещё пару шагов, и втянула голову в плечи. — Никуда не уходите! В кабинет вернёмся втроём! — Втроём, говорите?.. — Тусклый взгляд вдруг нащупал на белом снегу ещё одну пару чёрных сапог. С трудом она подняла глаза вверх по шинели, и догадка подтвердилась — собранный и с непривычно ровным лицом, перед ней стоял товарищ старшина. Он глянул на неё в ответ, вновь отвернулся к солдатам и тихо проговорил: — Рад, что мы как раз вовремя. «А по голосу и не скажешь.» — едва не огрызнулась лейтенант, но лишь махнула рукой. Состояние было не то. Да и представление за её спиной тем временем не думало заканчиваться. Золотой револьвер в руках маршала, вспоротый, как труп, с лёгким позвякиванием принимал в себя патрон за патроном. Пять щелчков — пять патронов. Одно гнездо осталось пустым. Проскрипел сломанный часовой механизм, проворачиваемый бестактными пальцами против его воли — провернулся барабан. Хруст — барабан встал на место. Маршал взял револьвер в правую руку. Загадочно улыбнулся, как владелец казино. — Один раз удача вас миловала, товарищ. Вам удалось выжить. — Он снисходительно замёл носком сапога ямку от лейтенантовской пули. — Можно сказать, я уберёг вас от участи, которую сам и приготовил. Как-то глупо. Поэтому я решил! — Он небрежно провернул револьвер на пальце. — Сыграем в русскую рулетку! Ваши шансы выжить — один к шести. Звучит заманчиво, верно? Согласен, премного согласен, увлекательно, что пиздец. Так не будем же тянуть. — Не разворачивая корпуса от толпы, он выставил дуло в сторону солдата. — Кстати, забыл. Если выиграешь, я снимаю все меры пресечения и вы неприкасаемы, аки Эрнесто Че Гевара! /////// — Лейтенант, вопрос. Лейтенант вымученно приподняла голову. — Какого хуя вы наделали с моей частью?! Маршал (какое редкое явление дикой природы…) перекладывал листы бумаги с места на место, бегло вчитываясь в каждый из них. Какие-то стопки сопровождались фирменным взглядом вроде: «Чëрт возьми, а это какого хуя вообще родилось?!», а какие-то маршал за ненадобностью тут же отшвыривал обратно. Закончив обзор где-то через пять жутко спокойных минут, он как-то по-странному недоверчиво глянул в её глаза. — Вы что. Выполнили все мои обязанности на день в точном соответствии уставу? — А мне… Оставалось… Что-то ещё? — еле шевеля губами, попыталась отшутиться лейтенант. — Я просто реши… — Это, блядь, охуеть! — воскликнул маршал, хлопнув стопку бумаг о стол. — У меня, сука, и слов нету! Наворотила ты мне дел, лейтенант, ох наворотила… Лейтенант равнодушно прислонилась спиной к стене. — Если что, спросите у старшины, как делается тот чëртов узел… Я интересовалась, он в курсе. Маршал, на секунду вновь с головой ушедший в документацию, непонимающе вздëрнул брови. — Это нахуя ещё? — Ну… Повесить меня, разумеется. Или у вас… Зародилась идея получше? Могу выложить вам парочку моих сегодняшних придумок, если вы не против… Ей пришлось прерваться, потому что маршал вдруг вышел из-за стола и подошёл к ней, чеканя шаг. Он присел перед ней и вдруг с наидовольнейшей рожей опустил ей руку на плечо. — Несомненно, лейтенант, ты не ошиблась! Идея получше у меня и правда имеется! — Он смахнул несуществующую слезу и скривил улыбку, словно собираясь заплакать. — Отныне ты — моя дочь! — Ч… ЧЕГО?! — Лейтенанта как током шибануло. Она подпрыгнула и вжалась в стенку, не сводя ошарашенного взгляда со своего нового попечителя. — КАК?! Я ДАЖЕ НЕ ДАВА- — Тиш-тиш-тиш… — Маршал похлопал её по фуражке и усмехнулся. — Всё хорошо, шкет, всё просто отлично! Лейтенант видно смекнула, что сопротивление бесполезно, а потому лишь бессильно вздохнула. Руки её обвисли вдоль тела, а глаза уставились в землю. Ладонь маршала дрогнула, мол, крепись, солдат, и он выпрямился, на ходу вытягивая сигареты из пачки. — О, и кстати. Зовите старшину. По такому случаю — и даже не одному! — мы обязаны как следует наклюкаться. И пусть тащит рассол, так и передайте — приказ высшего командования, тащить рассол на своём горбу на досуг товарища маршала Советского Союза и его подчинённых! Запомнили? — Он счёл молчание за согласный ответ и воодушевлëнно направился к выходу. — Он в вашем кабинете, далеко бегать не нужно! Жду, лейтенант! — И дверь гулко защëлкнулась, ознаменовав конец разговора. «Сказал, как отрезал…» — скучающе подумала лейтенант и неторопливо направилась к своему кабинету, где, как она знала, находился старшина. Ничего удивительного, что её работу передали ему. Как никак, уже знающий, за что берётся. Интересно, а его за хорошую работу тоже «поощряли» таким же образом, или она одна такая особенная? Она, немного замявшись, постучала (стучаться в свой собственный кабинет — парадокс) и открыла дверь. Старшина, как и ожидалось, сидел за столом, с таким видом, словно он не выпускал ручку из рук уже по крайней мере вечность. Сгорбленная и помятая поза, пусть и старалась маскироваться под увлечëнность, выдавала усталость. Заметив, что у него гости, старшина мигом вытянулся по стойке «смирно». — Вольно, бросьте эти формальности… — Лейтенант устало потëрла переносицу и поковыляла к первому попавшемуся стулу. — Словно на параде… — Вы как обычно, товарищ младший лейтенант. — Старшина пожал плечами, сел и окинул стол взглядом. Весь обложен бумагами, ни кусочка коричневой древесины не проглядывает. — Я почти закончил, осталась пара простых бланков. Пять минут, не больше! — Мне плевать, откровенно говоря… Хоть час… — Лейтенант плюхнулась на стул и повисла на нём, как тряпочка. — После этого вы всё равно пойдëте пить вместе со мной и маршалом. — Приказ от маршала? — Ага… И, как он там выразился?.. — Она изобразила задумчивость, прижав к голове фуражку и нахмурив брови. — Короче, притащить ему рассол. Дословно приказ не запоминала, уж извините, и запоминать не собираюсь… — Так точно… — пробубнил старшина, уже почти с полминуты вчитываясь в очередной документ. О, да, подумала лейтенант, переработка налицо. Наверняка вместо букв перед глазами пляшут бесформенные чернильные огрызки, а мысли подло отказываются собираться во что-то презентабельное. Надо бы его отвлечь. Благо, есть чем. — Товарищ старшина… Разрешите спросить. — Разрешаю? — Старшина поднял глаза, едва удержавшись от соблазна закусить казëнный карандаш. «Отвык уже от здешних порядков…» — Товарищ старшина… Как вам… Это удаëтся? — Это? — уточняюще спросил старшина. Лейтенант слабо качнула головой, мол, именно. — Устав. Как вы его соблюдаете? Постоянно. Вам правда хватает на это сил? Неверящий детский взгляд на какого-нибудь старого служилого, вспоминающего армейские байки. Старшина отложил карандаш и размял руки. — Это моя обязанность. Устав был создан для сохранения порядка, и без него, я полностью в том уверен, мы не сможем полноценно существовать! Я просто привык к тому, что это нужно. — А если нарушение устава никому не угрожает? — Нарушение всё равно раздвигает рамки и разрушает дисциплину. Здесь, в части — полторы тысячи голодных ртов. Бегай каждый из них в карцер за казëнными продуктами, мы бы здесь и недели не протянули, уверяю вас! Лейтенант подняла глаза к потолку и вздохнула. — Все равны, но есть равнее… — И это не значит, что нам позволено это тоже. — вставил старшина, складывая бумагу по аккуратным рассортированным стопкам. — Потому что тогда вся воинская часть рухнет? — безинициативно угадала лейтенант. — В точку! — Он поднялся с места, вытягивая спину. — О, и ещё потому, что за ваши героические вылазки за продовольствием нагоняй получаю именно я. — А мне какое дело? — съязвила лейтенант, по-лисьи высунув кончик языка. Старшина проигнорировал её выходку, проронил лишь: — Это меня уже не касается, — и скрылся за дверью. «Скоро вернëтся.» — подумала лейтенант, снова запрокинула голову и замерла, вслушиваясь в тишину.