его муза купает ладони в крови

Сынмин жёстко растёр лицо ладонями, надеясь выдрать то, что запеклось под веками. Он почувствовал, как течёт пот по щекам, и принялся скрести светлую, скучающую по солнцу кожу до красных царапин. По переносице прокатилась прозрачная капля пота, ощущающаяся струйкой горячей бурной крови, и Сынмин затрясся в рыданиях. В настоящих нелепых слезах — рот распахнут, в углу губ блестит слюна, лицо безумно красное, а глаза распахнуты в немом шоке. Его трясёт. Всего, полностью, как во время землетрясения. В комнате ничего и никого — лишь он и его бессмертный страх, всплывающий каждый раз, когда он начинает чувствовать себя обыкновенным и свободным. Воспоминания — старые и совсем новые — чёрными стежками прошивают память и он сотрясается, не в силах справиться с этой накатывающей фантомной болью и тошнотой. Оно рвало его изнутри, но каждое утро Сынмин вставал и делал свою работу. И не всегда это были переговоры. Он, блять, научился пацифизму у отца, так почему сейчас был тут? Компания матери — грузоперевозки по воде — была такой влиятельной и обширной не из-за того, что была чистой и дешёвой. Иногда цены на доставку поднимались до сотен тысяч фунтов стерлингов — потому что не всегда это были крупы и дорогостоящие ткани. Сынмин поднялся с влажной (он вспотел и сильно ворочался во сне, неосознанно борясь с кошмаром) постели, хватая брюки с изножья кровати и направляясь в душ. Смыв с себя остатки мерзких сюжетов, мужчина распахнул дверь из своей комнаты отеля — она была совсем не такой, как английское или французское жилище семьи, хоть сколько-то привычное. Честно, он не вглядывался в интерьер: вечером, когда О пришёл сюда, его волновало лишь желание хорошенько покурить и содрать с себя кожу, что он перекрыл никотиновым пластырем и горячим опаляющим душем. От отельного геля для душа уже воротило — он скучал по… привычному? Не домашнему, но хотя бы привычному. Каждый раз язык не поворачивался назвать имение домом. Возможно, оно являлось таковым для матери, потому что именно маменька обустраивала и утверждала всё, касающееся его. Сам же Сынмин старался оказываться в фамильных имениях как можно реже и особо по ним не расхаживать. Не важно сколько времени он проводил в любом из них — место оставалось чужим. В плохие дни он уезжал в маленькую квартиру на окраине. В отличие от Эмили у него было много знакомых — очень полезных знакомых, но всё ещё не друзей. У Эмили была Тина, а у него… Кто был у него? Благо, через пять часов — поездка до аэропорта, перелёт, поездка до особняка — он уже устроился в своей постели в Париже с ноутбуком на коленях почесывая уставшие свинцовые веки. Сон во время перелета лишь сильнее измотал его, но О всё равно старался занять себя чем-то, потому что всё ещё был недостаточно истощён, чтобы лечь спать в имении по приезде. Строки с вычислениями к концу часа сливались в единое целое и он уже потихоньку проваливался в дремоту, когда неразумно оставленный на звуке телефон разорвал спокойствие режущим слух и нервы уведомлением. Сынмин мелко вздрогнул, тут же утопая в злости на себя и отправителя, когда поднял экран и замер. Клэр: Дизайнер, работающий над платьем вашей сестры попросил меня дать ваш номер. (11:24) Что мне делать? (11:25) Сынмин почувствовал какое-то горячее чувство, всколыхнувшееся в глубине грудной клетки лепестком огненного цветка. Он потрогал свои неожиданно нагревшиеся щёки, сполз и зарылся носом в прикрывавшее грудь в голубой майке одеяло. При воспоминании о кутюрье Кваке Сынмин сразу впал в какое-то сладкое меланхоличное состояние. Перед глазами принимались кружиться воспоминания о блестящих глазах цвета жжёной карамели и пальцах, ломавших ресторанный горячий хлеб. Сынмин было утонул в этом ощущении, но внезапно осёкся. Так было нельзя. Нельзя дать кому-то ложную надежду. Его отец до самой смерти рассказывал ему сказки о том, чему нельзя было случиться — о том, как Вирджиния выкроит время на отпуск и они поедут в Италию на отдых. О том, как на следующий день рождения они точно сходят в Диснейленд вместе. Что как только они станут постарше, Эмили прекратит игнорировать его и они станут играть вместе. Что в другой раз всё получится. Нихрена. Всё оказалось враньём. Ничего не произошло. Он стал ещё более одиноким, когда выбежал во двор, чтобы поиграть с воздушным змеем, по итогу обнаружив чужое, свалившееся бесформенным мешком прямо на бутоны тело. Отец лежал неестественно — лицо прилипло к чернеющей рыхлой земле, глаза остались приоткрытыми, колени выгнулись неестественно в стороны, как не было никогда. Сынмин нажал на потухающий экран, сразу же печатая «нет"в ответ секретарю. Не стоило приглашать его на ужин. От пластыря не придется избавляться, если ты не успел его приклеить. После он уснул и проснулся уже только поздней ночью — во втором часу. Жутко сушило, но кровать была такой тёплой и безопасной, а сон таким нежным и тихим, что Сынмин упёрто продолжал хвататься за ниточки. Снились клумбы, белый хлеб и бесконечные маленькие дети, которых он никогда не видел раньше. В этом сновидении Сынмин бесконечно плёл венки и рассказывал всё подходящим и подходящим детям сказки. Через несколько минут он осознал, что это бесполезно, поэтому с кряхтением поднялся, подползая ко входу в соседнюю комнату с кухонным уголком. Он не глядя вытащил из минибара какую-то бутылку с водой и сонно поморщился. Сбитый режим нервировал и он всё больше переживал насчёт того, как будет восстанавливаться до следующего задания. Мужчина опустился на пол, присаживаясь на корточки и прислоняясь к холодным кухонным шкафчикам. Он было начал снова погружаться в дрёму, смахивающую на свалявшийся в подушке синтепух, как телефон снова напомнил о себе. Сынмин дёрнулся и злобно зашипел, ударившись о столешницу затылком. Разблокировав, он заметил сообщение от неизвестного абонента, тут же угадывая от кого это. ? : Привет, это Квак Джисок. (01:02) Секретарь твоей мамы очень нежно проигнорировал меня, поэтому пришлось действовать своими силами. (01:03)

Эмили? (01:03)

? : Не скажу. (01:03) Позавтракаем завтра? Я плачу. (01:03)

Извини, не в этот раз. (01:04)

? : …послезавтра? (01:04)

Извини. (01:04)

? : Ясно. Спокойной ночи. (01:04) *** Возможно, Квак Джисок всегда слишком сильно надеялся на других людей, на которых эти наивные надежды возлагать не стоило. Вот и сейчас он дважды сильно выматерился, распластавшись на постели с зажатой между пальцами тонкой сигаретой Джейми, поправляя распахнутую рубашку и вздыхая. С момента, когда она сумела на ночевке подбить его на приглашение О Сынмина на свидание прошло около часа и за это время они выпили треть бутылки вишневого ликёра, создали Кваку профиль в Гриндере, чтобы посвайпать парочку профилей, и спонтанно устроили фотосессию на растревоженной кровати. Джисок утопал в складках одеял, едва придерживая расстегнутую до самого низа рубашку. Брюки оказались тоже какие-то полурасстегнутые — пуговка была свободна от петли, а ремень выдернут из пряжки. Кто-то со стороны мог бы подумать, что он только что переспал или хотя бы собирался сделать это с с Джейми — но, слава богам, нет. Они ни разу не были передрузьямы и даже если бы могли бы в теории, на практике же никогда не стали. — Эй, ну не расстраивайся, — она подвинула свой фотоаппарат — как повезло, что девушка ездила сегодня на самостоятельный отсъём проекта — и щелкнула кнопкой, запечатляя обволакиваемые серовато-белым дымом блестящие увлажняющим средством красноватые губы Джисока. — Посмотрит твой Инстаграм с утра и пожалеет, что не согласился. — Не посмотрит, — Джисок хмыкнул, растягиваясь среди подушек, — ну, сука, как так, — Джисок потянулся к бутылке, а Джейми щелкнула фотоаппаратом. — Я когда-нибудь встречу нормального мужика? Три года как Квак Джисок считал себя открытым геем, и примерно за все эти три года у него было двое непубличных отношений, в результате которых первый партнёр спился, а второй ушёл к женщине, что неплохо так повредило самооценку Квака. Чёртовы парни даже на одну ночь были не то что бы хороши —постоянно попадались то стесняющиеся за порогом мямли, то ничего из себя не представляющие эгоисты, то ещё кто похуже. И тут на горизонте появляется О Сынмин — человек-загадка, сражающий наповал ухмылками, приглашающий на ужин с откровениями, сладко улыбающийся напоследок. О, и его внешность, конечно — Джисок, блять, распаковал масло, которое не доставал с самого университета, чтобы заняться кое-какой картиной… Связанной с О Сынмином. На ней буквально был он — в той самой пижаме, в клумбе крокусов. Джисок никогда бы не признался в этом никому после сегодняшнего дня, даже Джейми, но она пришла как раз когда он прятал холст на узком балконе. Джисок ненавидит себя за наивность. Естественно, сын Вирджинии О не ходит на дурацкие завтраки с кем-то, вроде Квак Джисока. Разумеется. Джисок перевернулся и в очередной раз затянулся, бросая расстроенный взгляд в камеру. Джейми выглянула из-за своего Canon'a, кривя лицо и ероша чужие волосы. — Нет, так не пойдёт, смотри на меня так, как будто бросаешь вызов какому-нибудь классному мальчику, — Джисок взвыл, зарывшись носом в океан белоснежных простыней. — Не ему, господи! Почему ты всё ещё считаешь его классным?! — Я болен, — Джисок сказал ей это на английском, нарочно вываливая весь имеющийся французский акцент. Он принял прошлую позу, прислоняясь подушечками пальцев левой руки к пылающим после ликёра губам и устремляя болезненно-игривый взгляд в объектив. Кнопки защелкали. Уже после фотосессии, когда наконец принявший горячий душ Джисок сидел на кухне и грустно жевал пасту с креветками, привезённую подругой, она встала перед ним, уперев кулаки в бока. Грозная Эмили пробивала его из-под бровей своими зрачками-свёрлами. Она казалась бы максимально грозной и пугающей, если бы как раз в этот момент Джисок не перешёл к ведёрку с мороженым. — Да, сейчас тебе будет вкусно, а потом ты будешь по два с половиной часа в день пахать в зале неделю на беговых дорожках, чтобы забыться, просто блеск, — она цокнула, выуживая телефон из кармана одной из фирменных зип-худи друга. — Сейчас я назначу тебе свидание, и ты пойдешь и будешь целый вечер флиртовать с этим парнем, ты меня понял? — С кем? С Ральфом? — он, казалось, исчез отсюда, уплывая куда-то, где его не касались проблемы социального взаимодействия и разрушенной (на самом деле даже не начавшейся) личной жизни. Мороженое медленно таяло на языке, мозг уже начинал тупить, стрелка на часах стремительно ползла к тройке. Глаза потихоньку слипались, но Квак бодрился, ковыряя голубичный джем в прослойках сливочного холодного десерта. — С Ким Чонсу. Ложка выпала из пальцев, ударяясь о столешницу, а после и о перегородку между ножками соседнего стула. — С кем?! — Джисок вытаращился на неё, краснея до самых ушей. Непонятно, чего в нем было больше — стыдобы или злости. С Ким Чонсу он был знаком довольно давно, с университета. Будучи его одногодкой, Чонсу смог пробиться в одну из самых важных дизайнерских тусовок ещё в самом начале карьеры, что было удивительно даже при условии, что его родители имели свой бизнес и, безусловно, помогали сыну в продвижении. Джисок никогда не считал Чонсу плохим человеком — как раз-таки наоборот, он был очень добрым, отзывчивым и дружелюбным, — но для него на тот момент юноша был чем-то недостижимым. Что-то из разряда тех идеальных людей, к которым боишься приблизиться, чтобы не разрушить идеальную картинку. Возможно, он даже немного нравился ему на втором курсе. — Отменяй, я не могу, — Джисок улёгся щекой на столешницу и прикрыл глаза, чувствуя, как уплывает в ночные грёзы. — Я не встречаюсь с гетеро и женатиками. — Он би и свободен, — Джейми потыкала в центр лба Джисока, дрогнувшего ресницами в ответ. Тут же он представил себя рядом с приобнимающим за пояс Чонсу. Представил, как он рассказывает о чём-то, сверкая глазами и маленькой тёплой улыбкой. А затем полумал о том, как жалобно он будет смотреть на него весь вечер, потому что Джейми, как мама наседка, попросила его пойти с ним на свидание. Квак Джисоку хотелось взвыть. — Нет, пожалуйста… — Всё будет хорошо, — она погладила его и Джисок почти заплакал от того, как скучал по простой, ненарочной ласке. — Не переживай. По итогу они вместе упали в кровать Джисока, переплетаясь телами. Основным лекарством Квака всегда выступали прикосновения. Пока Джейми заканчивала переписку с сестрой, Джисок прилип к её тёплому животу, погружаясь в то клокочущее маленьким ежонком чувство в груди. При мыслях о Сынмине что-то в его нутре уязвленно-больно сжималось тоской. Он был бы не прочь ещё разок послушать про цветы, в которых О вырос, посмотреть в холодные глаза и, возможно, стать приглашенным на кофе в его чудной гигантский дом. Чувство неописуемой близости съедало. Он всё ещё помнил ту улыбку, что коснулась чужих тёплых губ, когда Джисок выдал неловкое благодарное прощание. Утро выдалось резким — он проснулся из-за теребящей плечо подруги, весь вспотевший из-за обмотавшего тело одеяла. Растрёпанная девушка зевала. — Вставай, соня, — она победила, подтягивая отвоеванное к груди. — Тебе кто-то звонил. — Блять, — Джисок надавил на закрытые веки, утопая в краткосрочной тьме и зевая. — У меня стрижка в два часа у Лейи. — Ну, сейчас час. По итогу оба в короткие сроки собрались — Джейми пришлось арендовать у друга одну из рубашек и она фыркала каждый раз, когда рукава без манжет скатывались с запястий на пальцы. Ехали на её машине, и когда почти на половине пути Квак удобно устроился и прикрыл глаза, на телефон пришло новое сообщение. Эмили: Что он сказал? (13:40) Джисок заблокировал экран, оставив сообщение без ответа. Лейя выпорхнула им навстречу, потряхивая дизайнерскими серьгами в ушах и показывая в улыбке белые крупные зубы. Веснушки скакали под глазами крошечными солнечными укусами, подчеркивая серую водянистую радужку. Уличный ветер, хлопнувший передником мастерицы, поцеловал серо-русые короткие волосы и понёсся дальше по своим природоводческим делам. — Джисок-и, я и не знала, что ты так оброс! — они поцеловались дважды в щёки и прошли внутрь. Джейми махнула телефоном напоследок, как бы говоря «до связи» и уехала. — На самом деле, тебе даже идёт. Может не так коротко? — Ты же знаешь, что я… — он резко замолк, замерев перед зеркалом на входе. Потревожил расчесанные волосы, обернулся, — хотя, почему нет? Лейя захлопнула рот, затолкав смиренные слова поглубже и игриво усмехнулась. — Да ты удивляешь сегодня. Что-то стряслось? — К сожалению, нет, — ответная холодная улыбка Квака не дошла до глаз мужчины, прилипая куском скотча к губам, и женщина поспешила ретироваться на своё рабочее место. Примерно через час Джисок уже выставил сторис, в которой хорошо прослеживались его аккуратно сбритые виски и подкорректированная челка, и включил режим сна, чтобы приходящие восклицания не мешали. Примерно в то же время Джейми выгрузила ему в личку несколько десятков вчерашних фото, часть запостив себе в аккаунт, и похвалила новую причёску. Возможно, он выдержит свидание с Ким Чонсу. Хотя спустя несколько дней, забитых спортзалом, платьем Эмили и расширением коллекции, он уже не был так в этом уверен, разбирая принесённые Джейми рубашки и брюки для встречи. — Ты собралась выдать меня замуж или что? Я даже на показы такое не надеваю, — Джисок поправил заколку, отодвигающую подальше от лица прядь нестриженых волос и надул губы. Между пальцами оказалась полупрозрачная белая рубашка с вставками лент на боках. — Ты запаришься на этом показе, там каждый год жара, — девушка закатила глаза, предлагая ему тонкую, облепляющую каждый сантиметр тела чёрную водолазку. Джисок убийственно взглянул, но принял её, натягивая на голое тело. — О, вот эта. — Ты меня в гроб сведёшь, — Квак сокрушенно захныкал, послушно снимая предмет одежды и откладывая к белым джинсам на низкой посадке. — Я не видел его уже года три. — Ничего-ничего. Если он окажется слишком душным, я заберу тебя и запишу к моему личному психологу на приём проработки восприятия конченных мужиков, — она сложила несколько брюк в стопку, отодвигая на край постели и поднимаясь на ноги. — Ладно, просто проваливай к себе домой, мне завтра ещё в офис ехать на подтверждение. Джейми пробурчала что-то невразумительное, уже подталкиваемая к выходу под спину. — Лишь бы прогнать любимую женщину! — Если бы мог, вообще не пустил бы сюда. Дверь хлопнула и Квак направился в ванную, грустно поглядев в сторону набросанной на постель одежды. Включил в ванной горячую воду, набирая Гониля. Завтра предстоял трудный день.