Робот или человек?

Вечером того вторника Людмила Прокофьевна вернулась с работы домой мрачнее тучи. Завидев жену на пороге, Анатолий Ефремович сразу понял - у неё сегодня был ужасный день. - Привет, - нежно произнес он. - Плохой день? Ты вся какая-то переделанная… - Привет, - с усилием ответила Людмила. - Да, на работе просто сплошное свинство. Только не спрашивай ничего, я не в силах об этом говорить. - Хорошо, - пожал плечами Новосельцев. - Ужинать будешь или попозже? - Позже. - отрезала Людмила Прокофьевна и увернулась от дежурного мужниного поцелуя в щёку с гримасой неприятия на лице. - Не сейчас, не до того. Анатолий Ефремович удивленно постоял ещё некоторое время в прихожей, наблюдая как его начальственная супруга скрылась в спальне и обдумывая произошедшее. Плохие дни в её министерстве случались и раньше, но обычно она наоборот была рада обняться с ним, положить голову ему на плечо, парой слов объяснить суть проблемы и услышать его сочувствие и понимание. Анатолий Ефремович прошёл на кухню и, накрывая ужин для сыновей, то и дело возвращался мыслями к тому, что же могло вызвать такое странное поведение Людмилы Прокофьевны. Он перебирал в голове разные варианты того, как это могло быть связано лично с ним, но не мог добиться от себя ровно никаких догадок. Обычно сплетни вокруг него возникали по мере прихода в коллектив новых молодых симпатичных сотрудниц. По должности ему приходилось так или иначе с ними взаимодействовать, вводя в курс дела. И через Верочку это всегда рано или поздно долетало до Людмилы Прокофьевны, которая стабильно начинала его слегка приревновывать. В этот же раз ничего подобного не было и на горизонте. Ни в каких коммуникациях с какими-либо женщинами в объёмах больше, чем строго необходимо по работе, он точно не мог быть замечен. Тогда что же? - действительно что-то у неё в конторе? Но что? За годы, которые Людмила работала в министерстве, он уже примерно выучил список возможных происшествий. Либо начальство ополоумело и требует глупого, невозможного, либо подчинённые себя халатно или неуважительно ведут. В самом крайнем случае - всё вместе и сразу. Когда "вместе и сразу" случилось в последний раз и Людмила Прокофьевна возвращалась с очередного разносного совещания поздно вечером на такси, таксист оказался ещё и неадекватным и ей пришлось на полпути выйти из машины, а на улице был дождь стеной и она без зонта вымокла до нитки…но даже и в этом плачевном состоянии духа, совсем без сил, она приняла помощь мужа. Он помог ей раздеться, усадил, принёс к порогу тазик с мыльной водой, снял с неё натёршие до крови туфли, приятно массировал ступни в воде, обнял со словами "Ты дома, всё хорошо"... Не сразу, но она рассказала ему, что было на совещании… Сегодня же всё было странно. По истечению 2х часов, Людмила Прокофьевна вышла из спальни в халате, молча поужинала, глядя в окно и отвечая односложно на вопросы, связанные с кухонными манипуляциями. После этого встала, также молча помыла за собой посуду и снова удалилась в спальню. Когда Анатолий пришёл укладываться на ночь после всех вечерних моционов и проверки уроков, она уже спала, отвернувшись в противоположную от его половины сторону. *** Дни потянулись своим чередом. Людмила Прокофьевна ходила на работу, возвращалась, делала домашние дела, перебрасывалась с домашними короткими междометьями по бытовой надобности, но…оставалась такой-же непроницаемой и мрачной, как в вечер злосчастного вторника. Анатолий Ефремович, который всю неделю терпеливо ждал, когда супругу расклинит и она захочет поговорить, начал терять терпение. Улучив момент в субботу, когда они остались одни, а мальчишки ушли кто гулять, кто в секцию, Анатолий подсел на диван в гостиной, сидя на котором, закутавшись в свой халат, Людмила Прокофьевна читала какие-то документы. - Ну как ты, малыш? - мягко спросил он, целуя её в шею. - Поговори со мной. Не поднимая глаз от бумаг и не меняя сосредоточенного выражения лица, бесцветным официальным голосом Людмила произнесла: - О чём? Всё нормально. Новосельцев ненавидел такие манипуляции всей душой. Перед ним сидела абсолютно чужая женщина, изображавшая, что слона в комнате нет, что ничего не изменилось, и что всё как обычно. Он почувствовал как злость начинает подниматься в нём откуда-то из глубин. - Люда, мы вроде близкие люди. В начале недели ты пришла домой сама не своя, у тебя явно стряслось что-то серьёзное. Я уважал твою просьбу не расспрашивать целых 4 дня, вместо пары часов. Но ты так ничего и не объяснила, ходишь хмурая, отстраненная, я не знаю что и думать. Людмила Прокофьевна глубоко вздохнула не меняясь в лице. - Где написано, что я обязана всё объяснять тебе и всем делиться? Вопрос поставил Анатолия Ефремовича в тупик. Он опешил и потерял дар речи от того, насколько холодно и жестоко смотрела на него его любимая женщина. - Я… я тебя не узнаю.. - пробормотал он. - Нигде не написано, и ты не обязана, но близкие люди разговаривают, делятся друг с другом. Без этого невозможны никакие отношения. - Я не нытик, это не моя сущность. Ты испортил меня, я при тебе распустилась, разнылась, я никогда не была такой раньше. - Всё таким же металлическим тоном отвечала Людмила, заставляя брови мужа подниматься всё выше на лбу. - Причем здесь нытик?? Я что, по-твоему, не должен интересоваться что с тобой происходит? Ты ходишь мрачнее тучи, мешки под глазами, еле выдавливаешь из себя слова, а я должен молча принять это будто так и надо? Людмила досадливо поморщилась: - Мне не нужны эти сцены сейчас. Если ты не можешь понять, что мне нужно иногда помолчать и побыть в своих мыслях, боюсь, мне нечего тебе сказать. Каждая её фраза, каждое слово, казалось, забивали в сердце Новосельцева гвоздь. Он не мог поверить, что этот разговор происходит наяву. - И сколько ты ещё собираешься молчать и вести себя так, будто мы попутчики в купе поезда? - Он старался не повышать тон, но получалось плохо. - Столько, сколько нужно. - Отчеканила она, снова уткнувшись в бумаги и всем видом демонстрируя, что разговор окончен. Её муж, однако, не собирался сдаваться. - Боюсь, это не то, как я себе представляю семейную жизнь… Ты отказываешь мне в элементарной коммуникации, ничего не считаешь нужным объяснять, ведёшь себя как чужой человек - тогда зачем мы в браке?? Ты уверена, что не хочешь развестись? От душевной боли у Новосельцева затряслись руки. Людмила Прокофьевна вскинула на него свои серо-зеленые бездонные глаза. - Моя потребность в собственном пространстве это повод для развода для тебя? Хм, интересно, не знала. - Произнесла она голосом, которым когда-то вычитывала его за театральное самоназначение на должность начальника отдела в своём кабинете. Сердце Новосельцева окончательно упало куда-то вглубь пищевода. Он не мог достучаться до жены. - Ты всё перекручиваешь. Зачем ты всё переворачиваешь? Ты же понимаешь о чём я, я уверен! - Толик, ты не в себе, возьми себя в руки, пожалуйста, и не устраивай мне дурацких сцен. - Глядя на него взглядом главврача психбольницы, чеканила Людмила Прокофьевна. Она собрала бумаги, удалилась в комнату Максима и расположилась за его столом. Анатолий Ефремович к своему ужасу понял, что проиграл этот раунд. Что его выкинули из контакта. Он подошёл к двери детской и скорбно изрёк: - Ты разрушаешь наши отношения, я даже не знаю зачем. Реакции на его слова не последовало и он был вынужден удалиться и занять себя домашними делами. *** Людмила Прокофьевна уже две недели к ряду не могла овладеть собой. Чем более холодной и неприступной она выглядела внешне, тем более разобранной и взъерошенной она ощущала себя изнутри. Как ни силилась, она не могла привести в порядок свой внутренний хаос, порожденный крайне неприятным разговором со своим непосредственным начальником. Муж злился на неё за неспособность объяснить в чём дело, но она искренне не знала, с чего начать, и как изложить весь тот спектр неприятных раздирающих её эмоций, чтобы при этом не швыряться вещами, не реветь некрасиво, не орать и, тем самым, не потерять лицо в своих же глазах еще больше. Поэтому всё, что казалось ей возможным, это тотальное молчание. Их отношения были поставлены ею на паузу до лучших времён. Толик обижен, но он простит, никуда не денется, в этом она не сомневалась. Как только её отпустит и в голове прояснится. Предметом разноса на том приснопамятном совещании явился вверенный Людмиле проект модернизации одного из предприятий легкой промышленности в Краснодарском крае. План был изначально утверждён с условием корректировки показателей и сроков по итогам тщательной инспекции. В инспекции Людмила Прокофьевна участвовала лично, а правки в проект должен был вносить её новый молодой подчинённый по фамилии Бибиков. Не так давно окончивший университет, парень был взят на работу по протекции своего двоюродного дяди, работавшего первым замом министра. Однако был сообразительным и шустрым, ловил новую информацию на лету и в целом был приятным молодым человеком. Понаблюдав за его работой несколько месяцев, Людмила Прокофьевна прониклась доверием к его профессионализму и прогрессивности. Иногда Бибиков предлагал такие инновационные методики оценки рисков, о которых она и не знала. "Нужно больше доверять людям" - твердили ей со всех стороны доброхоты, знавшие её маниакальный педантизм в проверке отчетов за подчиненными. В какой-то момент Людмила Прокофьевна взяла эту мысль на вооружение и доверила Бибикову подготовку финальной версии проекта, с учетом внесённых им же правок. На совещании же выяснилось, что Бибиков не только напортачил и не внёс все нужные правки, но на предприятии уже даже начались работы, согласно его неправильных калькуляций, что, естественным образом повлекло проблемы. Строители, которые должны были перестраивать один из цехов, вовремя не получили стройматериалы в нужном объёме, потеряли время, а министерство - деньги за простой бригады. Само собой, во всех причастных организациях начался громкий скандал с выяснением кто виноват. Виновата в итоге оказалась, конечно же, Людмила Новосельцева. Но самым неприятным в данной ситуации были претензии министра машиностроения для легкой промышленности Ивана Ивановича Пудкова. Он не только обвинил её в непрофессионализме, но и в недопустимом доверии, которое она оказала протеже его собственного зама, о котором ему было прекрасно известно. Не веря своим ушам, Людмила Прокофьевна выслушивала о том, как она потакает некомпетентности и разводит семейственность от человека, который сам же убеждал её "больше доверять людям" и "поручать молодым специалистам амбициозные задачи", и сам же говорил, что уверен в Бибикове, больше, чем в родном сыне. Когда Пудков при всём собрании взялся отчитывать её за то, как она "преступно размякла" после своего замужества, как часто она "ноет", сообщая наверх о проблемах, вместо того, чтобы изобретать и внедрять хитромудрые решения, и как много она "попустительствует" своим подчинённым, входя в положение, если у них возникают семейные или медицинские проблемы, у Людмилы внутри образовался огненный шар, состоящий из гнева и бессилия. Мысленно она произносила пламенные монологи, в которых на каждое обвинение отвечала детальными примерами обратного, тыкала в лицо министра его же собственными цитатами, предъявляла огромные объёмы сделанного за отчетный период, обличала в том, что они имели любовниц прямо на рабочем месте, но понимала, что услышана не будет. Более того, если не сумеет сдержаться, потеряет не только должность и оклад, но и получит волчий билет для устройства на работу в любом другом учреждении. В довершение всего Бибиков повёл себя как подлец: не только не признал своих оплошностей, но и прямо свалил их на Людмилу Прокофьевну. Людмила отчаянно злилась на себя за то, что в последнее время действительно стала добрее к людям, доверчивее и мягче. Теперь очевидно, что окружающие восприняли это как слабость, и взялись подставлять её на каждом шагу. Именно поэтому ей было трудно вывалить всю эту горечь на голову мужа, ведь причиной того, что она позволила людям забыть о своих "стальных яйцах", был именно он и его трогательная забота и любовь. Ей необходимо было собрать себя в кулак и доказать всем на работе, что чёрта с два у них получится ещё хоть раз заподозрить в ней слабость. Но сочетать акулий оскал с домашней расслабленностью не получалось, она с ужасом понимала, что ей придётся выбирать в какой-то момент что-то одно, а сделать такой выбор она совершенно не готова, и готова не будет никогда. Решения не было. Пока Людмила Прокофьевна обороняла свои рабочие бастионы, её муж постепенно отдалялся и уходил в себя. *** За два с лишним месяца, которые прошли после неудачной попытки Анатолия Ефремовича по душам поговорить с женой, атмосфера в доме неуловимо изменилась. Каждый, казалось, ушёл в себя, прячась от невозможности быть искренним и сердечным. Анатолий сохранял доброе общение с детьми, пытался объяснить им, что "у мамы на работе проблемы", но с Людмилой они почти не разговаривали и дети это видели. Людмила Прокофьевна думала, что со временем она успокоится и ей станет легче объясниться с мужем, но происходило ровно обратное - чем дальше, тем сложнее ей было представить этот разговор, как будто язык отнимался и в голове образовывалась серая пустота. Она снова стала жёсткой и сухой, и за счёт этого отвоевала утраченные в министерстве позиции. Дома же от неё требовалось ровно обратное, и она никак не могла принудить себя к этому переключению. *** В воскресенье они остались одни, дети ушли в гости к своим одноклассникам. Анатолий Ефремович на балконе, вооружившись паяльником, чинил сломавшийся телевизор. Людмила подошла к балконной двери и какое-то время молча наблюдала за работой мужа. Как могла она выбрать работу и развестись? Бросить детей, свой тыл и уют дома, в котором всегда есть горячая, вкусная еда и в котором она не одна? Ради вечно недовольных начальственных рыл, которые счастливы лишь тогда, когда она несчастна? Нет, она должна спасать свой брак. Сил говорить по-прежнему не было, но нужно попытаться… Краем глаза Анатолий Ефремович заметил Людмилу, стоявшую у двери в нерешительной грусти. За долгие недели он успел привыкнуть к тому, что общения между ними нет, и даже перестал этого ждать, внутренне пустив всё на самотёк и занимая свой ум всеразличными поделками и починками по дому. Она как будто пыталась что-то сказать, но не решалась… На мгновение в нём поднялось злорадство. Пришла! Небось приспичило что-то, небось от него нужна какая-то услуга. А он откажет! Не станет слушать! Не только на её условиях должна строиться семейная жизнь, но и на его! Он уже не был уверен, хочет ли знать, что там у неё случилось. В конце концов, она не доверилась ему сразу, а это значило, увы, что никакой близости между ними нет. Он продолжать паять микросхему, никак не собираясь помогать Людмиле с началом разговора. А если она собирается предложить развод? Тогда тем более, надо сохранять максимально невозмутимое лицо. Если она сделает это, если предложит разойтись, он возненавидит её навеки. От закипающего внутри гнева, Анатолий потерял концентрацию и ткнул паяльником в столик мимо микросхемы. Дерево задымилось. Увидев дым, Людмила Прокофьевна рефлекторно схватила вилку паяльника и выдергнула её из розетки. Анатолий Ефремович быстро сбил дым. - Спасибо, - сквозь зубы поблагодарил он Людмилу за своевременное выключение паяльника. Сказал "А", говори и "Б", вот чёрт, снова ей удалось вынудить его играть по своим правилам. - Ты что-то хотела? - также сквозь зубы сухо произнес он. - Да, я пытаюсь сообразить как начать разговор, который не могу начать уже более двух месяцев…- призналась Людмила. - Что такого страшного - у тебя вторая семья на стороне? Ты больна раком? Ты хочешь развода? Людмила Прокофьевна отчаянно замотала головой: - Нет, ничего такого, конечно… - Тогда в чём дело? Если это всё не смертельно и не судьбоносно, то я вообще не понимаю, в чём проблема… Ты считаешь, я так беспробудно глуп, что не смогу понять тебя? - Анатолий Ефремович ничего не мог с собой поделать, он злился. Людмила видела его злость, за которой стояла, безусловно, обида и боль. Она горько усмехнулась: - Нет, ты не глуп, совсем нет. Ты чувствителен и уязвим… А я тогда…досадовала на тебя… На то, в чём ты не виноват, в чём наоборот, твоё достоинство... Тебе было бы больно. Неслыханное лицемерие!! Она решила объяснить свое бессердечное поведение заботой о его чувствах!! Ну надо же!! - Ну да! Отличное объяснение! Вместо того, чтоб сказать правду, как она есть, ты решила два месяца меня пытать! Поджаривать на медленном огне, медленно убивать молчанием! С чего ты решила, что ты вправе решать, что для меня менее больно?! - Новосельцев не заметил, как повысил голос. - Не ори на всю улицу. - тихо осадила его Людмила Прокофьевна. - Если ты такой умный и понимающий, что ж ты орёшь на всю Ивановскую, ещё даже не выслушав меня? Анатолий замолчал, не имея что возразить. - Извини, - произнёс он после паузы. - Продолжай, пожалуйста. Долго, обстоятельно и аккуратно двигаясь по шкале своего повествования, Людмила Прокофьевна добралась до конца, пытаясь как можно точнее передать суть своих переживаний и дилемм. - Понимаешь, он сказал правду, что я размякла после замужества. Конечно, он хотел уколоть, но ведь это факт, я изменилась и люди восприняли это как слабость. Мне было так досадно, так стыдно, меня просто разрывало от злости, хотелось орать и бить посуду… Но как можно было тебе это рассказать, ты бы чувствовал себя виноватым в моих проблемах... Мне надо было немедленно собраться снова в железный кулак и переломить эту всю ситуацию. И я сделала это. Мне просто неимоверно тяжело переключаться из режима бульдога в режим жены… Анатолий Ефремович слушал, опустив плечи. - Если бы ты всё это рассказала сразу, я бы понял. - Понял и пожалел меня. - кивнула головой Людмила. - А я бы разревелась, отлежалась в твоих тёплых объятиях… И собраться в акулу бы не смогла. …Я рвала там всех зубами всё это время. Меня все подчиненные ненавидят, но не посмеют ещё раз схалтурить и подвести меня! - Спасибо, что рассказала… в итоге… - после некоторой паузы вздохнул Новосельцев. - Прости. Я просто не могла иначе справиться со своими эмоциями. И со всем этим…- Она коснулась его плеча и попыталась поцеловать в щёку в знак примирения. - Прощена, конечно, как не простить. Но мы с тобой так отдалились за это время… Как будто сто лет жили на разных планетах. - Анатолий смотрел Людмиле прямо в глаза. Она пожала плечами. - Мы можем сблизиться опять… - Я тебя теперь боюсь. - серьёзно ответил он.