Робот или человек?

- Не выдумывай. Нет во мне ничего страшного. - Так Людмила Прокофьевна ответила на реплику Анатолия о том, что он её теперь боится. Безусловно, она понимала, что он имел ввиду страх её нового внезапного отдаления. - По крайней мере мы можем начать с возобновления наших перекуров на балконе в конце дня. Анатолий Ефремович молча кивнул в ответ на предложение. Делать что-то надо, а их перекуры были, так или иначе, моментами близости, когда они, уединившись от детей, делились друг с другом тем, что накипело за день на душе. Первое время разговоры не клеились, обоим приходилось прикладывать усилие, преодолевая чувство неловкости, которое возникало при попытках "вести себя как раньше", но ведь в любом пути главное - идти, не останавливаясь, и они шли. Одним вечером посреди недели, Анатолий Ефремович, немного задержавшись на работе и вернувшись домой часа на полтора позже обычного, застал супругу дома в неожиданном виде. На ней было умопомрачительное модное, хоть и простого кроя, белое платье с V-образным запахивающимся воротником и руковами до середины локтя. Она сидела возле своего туалетного столика, закинув ногу на ногу и от вида её голых коленей у Новосельцева мгновенно пересохло во рту. - Огооо, ну ничего себе!!! - присвистнул Анатолий. - Как ты сногсшибательно выглядишь! Людмила Прокофьевна лукаво улыбнулась, встала и прошлась перед мужем по комнате взад и вперёд, давая возможность рассмотреть себя как следует. - Вот, разжилась новым нарядом, - прокомментировала она. - Наша Верочка меня балует. - Великолепно! Тебе не просто идёт, но в десятой кубической степени идёт. - Искренне восхитился Анатолий Ефремович. Кокетливо прищурившись, Людмила медленно приблизилась к нему. - Иииииии?? - Что "иии?" Я любуюсь тобой. Издалека. - Новосельцев понимал, что, наверное, должен бы как-то возбудиться и полезть к жене с попытками снять с неё платье и заняться тем, что следует за раздеванием дальше, но он был не готов. - Я долго привыкал за эти месяцы любоваться тобой издали, исключительно как произведением искусства, но не более. Теперь, чтоб перепривыкнуть обратно мне нужно время. - с грустью в голосе констатировал он. На лицо Людмилы легла тень разочарования. Она глубоко вздохнула, но понимала о чем речь. Закусив губу, она бросила на него досадливо-понимающий взгляд и хныкнула. - Ну прости…- Развел руками Новосельцев. - Ты же знаешь, если я сейчас уложу тебя в постель, в этом не будет того, что тебе нужно… Мы это уже проходили… Секс без нужной степени душевной близости оставляет только ощущение пустоты. Он был прав, Людмила знала это и помнила, о чём он. Когда-то в прошлом, после одной длительной ссоры, они уже пытались "помириться через постель", и в процессе было даже неплохо, даже вполне себе страстно. Но тот факт, что они всё ещё не были на одной волне внутренне, действительно оставил странный привкус отчуждения. - Я понимаю, что тебе досадно, что я… не совпадаю с твоим таймингом, - усмехнулся Анатолий Ефремович, смакуя новое словечко, заимствованное из английского языка и совсем недавно вошедшее в использование среди канцелярских работников. - Но я, увы, не робот, не могу просто переключить тумблер, мне нужно время. Он подошёл к жене, обнял её сзади и поцеловал в висок. - Но ты совершенно и категорически неотразима в этом платье, - полушепотом произнес он.- Я настаиваю на фотографиях! *** В этом году осеннее похолодание пришло в город быстрее, чем сентябрь начался в календаре. Людмила Прокофьевна, не перестроившись на новую погоду, вернулась вечером с работы изрядно промёрзшей. Её ногти и губы немного посинели и от этого в целом невесёлое, серьёзное лицо выглядело совсем осунувшимся, а его черты заострёнными. Она разулась, и, оставив сумку в прихожей, прошла в холл и села на диван. Анатолий Ефремович вышел из кухни с полотенцем через плечо, вытирая только что вымытый ковшик. - Привет, девочка-красавица. Ужинать будешь? У нас много капусты квашенной, надо скорее доедать, я отварил картошки. Со вчера тефтели ещё остались. Людмила слабо улыбнулась очередному милому прозвищу, которые муж старался придумывать для её приветствия каждый раз новое. Мысль о том, что ужин готов и не нужно стремглав нестись к плите, тоже приятно согревала ей душу. Она тяжело вздохнула и с усилием произнесла: - Я сделала подлость, Толя… Я поддерживала долгое время человека на работе, его фамилия Ляшев, который оказался абсолютно бесчестной мразью без совести и сострадания... Когда ещё можно было выбирать, я струсила, побоялась, что поимею палки себе в колёса… Примкнула к стану крыс, в надежде, что ничего серьёзного не случится, а теперь уже поздно, игра вошла в ту фазу, из которой не выйдешь. Весь её вид был поникшим, тяжесть ощущалась в каждом движении. Анатолий Ефремович отставил вытертый ковшик на журнальный столик, подсел к жене на диван и взял в руки её холодные ладони. - Ты совсем замёрзла, руки ледяные. - Не думала, что сегодня будет так холодно. - Давай ванну горячую я тебе напущу сейчас, и прогреешься, и расслабишься немного. - А ужин как же? Остынет… - безучастно возразила Людмила. - Не остынет. Сейчас я всё сделаю. Через пятнадцать минут Людмила Прокофьевна сидела в тёплой ванне, глядя как струя воды из крана взбивает пену из шампуня, который её муж заблаговременно растворил в уже набравшейся воде. Её одолели воспоминания. Откинувшись на спинку ванной, она начала вспоминать времена, когда впервые познакомилась с мерзким товарищем Ляшевым. Это было как раз во время приснопамятной вечеринки у Самохвалова. В тот день утром она, как и всегда, пришла на работу за полчаса до официального начала рабочего дня. Обычное утро с её обычным кофе и рисовой кашей, в которую она добавляла вареную тыкву в память о бабушке. Бабушка Матрёна была единственным кровным родственником, проявлявшим к маленькой Люде душевное тепло. В каждую молочную кашу бабушка разминала внучке кусочки вареной тыквы, так получалось, по её мнению, вкуснее и питательнее. Семейство жило бедно, но тыква росла в огороде как сорняк, её всегда было много. Позавтракав, Людмила Прокофьевна надела свежую светло-голубую блузку под коричневый рабочий костюм, и зачесала назад волосы с бальзамом для укладки. Была среда, так что в шкафу осталось ровно две светло-голубые блузки из пяти, на каждый рабочий день. Зачем покупать разные, когда можно иметь одну персиковую парадно-выходную блузку и одинаковые будничные? Сейчас она сама уже не могла понять собственную тогдашнюю логику, смутно припоминая, как случайно подслушала разговор своей лучшей подруги Эли и тогдашнего жениха товарища Зубова, насмешлиао обсуждавших её, Людмилын гардероб. Она старалась понравиться жениху и на сэкономленные со стипендии деньги, покупала себе нарядные, как ей казалось, ситцевые платья. По мнению парочки изменщиков, эти платья были "вершиной деревенского безвкусия". В тот момент Людмила поклялась себе покупать исключительно деловую одежду для работы, самое необходимое. Никто не посмеет критиковать обычный рабочий костюм и деловые лакированные ботинки. Они могут быть красивыми или нет, но они деловые и уместны на рабочем месте - точка. В этом ансамбле, дополненном столь же серым, бесформенным и невзрачным плащом, она села в служебный автомобиль и бездумно доехала до здания вверенного ей Статистического учреждения. Войдя в здание, она вдохнула его привычный запах - смесь аромата древесины, из которой была сделана мебель, масляной краски, которой рабочие то и дело что-то где-то подмазывали в кабинетах, и корицы для булочек, которые как раз ставили на замес в местной столовой и должны были подавать в обед. Новый день, как две капли воды похожий на предыдущий. Глядя на уборщиц в корридоре и кнопки этажей в лифте, она думала о том, сколько еще дней подряд она будет здесь проходить и нажимать на одни и те же циферки. Её жизнь была спокойной, предсказуемой, но какой-то совершенно беспросветно скучной. Тогдашняя Калугина надёжно защитилась от боли. Но и от радости и удовольствия тоже. Сняв в кабинете плащ и оставив сумку-папку, в которой из личных вещей была одна лишь только пудренница и ключи от квартиры, она вышла на крышу. Здесь, посреди полусломанной, старой, списанной мебели, выброс которой у неё никак не находилось времени организовать, она поливала вазоны с цветами. Цветы были такими же одинокими, как и сама Людмила Прокофьевна, их она "унаследовала" от уволившихся работниц разных отделов. Люди увольнялись, а вазоны оставались сиротами, никто больше не хотел за ними ухаживать. Людмила Прокофьевна сносила их на крышу, где они проводили всё тёплое время года. Она любила эту крышу: бочка для дождевой воды и огородная лейка напоминали ей грядки бабы Матрёны. Здесь, среди растений, она чувствовала, как оттаивает её замороженная человеческая сущность. Здесь не нужно было никому ничего доказывать, здесь никто не мог её критиковать. Она была на работе и не работе одновременно. В то утро впервые в учреждение явился Самохвалов. Эдакий модный пижонистый красавчик, душа любой компании. Когда в её кабинете он обрадовался Новосельцеву, Калугина внутренне поморщилась. Проявления тёплых дружеских отношений между людьми её раздражали. Это было болезненным напоминанием о том, что у неё самой нет в жизни друзей, способных вот также искренне обрадоваться, встретив её случайно где-нибудь. А когда Самохвалов сразу попытался продвинуть Новосельцева, она втайне даже позлорадствовала, что имеет возможность обломать товарищам служебно-дружескую малину. Людмила Прокофьевна вспомнила забавный момент, как Вера в приёмной примеряла новые сапоги. С одной стороны, Калугина понимала, что простым людям невозможно найти красивую одежду и обувь в обычных магазинах, куда можно зайти после работы, поэтому они и вынуждены передавать из рук в руки товары от фарцовщиков на примерку и делать это в самое неуместное время. Но с другой, её передёргивало от осознания того простого факта, что многим женщинам, в отличие от неё, есть для кого надевать вот такие сапоги, есть куда в них пойти. А ей - не для кого и некуда. Никому не станет веселее или грустнее от того, в каких башмаках она явится на работу. Никто не обратит внимания на её колготки или причёску. Она так долго и так усиленно отвлекала себя от себя же, загружаясь работой, что в какой-то момент были переделаны совершенно все мыслимые и немыслимые дела, не осталось ни одного проекта, отложенного на потом, неуспетого вовремя отчёта. И теперь со всей неумолимостью Людмила Прокофьевна постоянно сталкивалась с теми сферами частной жизни, в которых у неё зияла ужасающая, звенящая пустота. Она вспомнила, как даже позавидовала Новосельцеву, увидев его, почти детскую, радость Самохваловской "Волге", в которой тот дал ему посидеть. Ей самой давно был уже недоступен тот щенячий восторг, который обычно люди испытывают от вида редкой, красивой вещи. К новомодному мобилю, в квартире Юрия Григорьевича она не испытала ничего, кроме совсем слабой вспышки любопытства, которая тут же погасла, не успев появиться. Сама вечеринка Самохвалова как раз и была тем местом, где Людмила Прокофьевна впервые познакомилась с товарищем Ляшевым. Знакомство было официальным, шапочным, но Эдуард Ляшев произвёл на неё тогда впечатление очень порядочного и добросовестного человека, галантного ухажера с прекрасным тонким чувством юмора. Он вынужденно обхаживал чиновниц из министерства, которых пригласил Самохвалов, и потому у Людмилы не было тогда возможности пообщаться с ним подольше. Она не выносила быть частью "курятников", стихийно складывающихся на вечеринках вокруг привлекательных мужчин. Хотя, безусловно, в тот день она явно предпочла бы компанию Эдуарда в закрытой журнальной гостиной компании нелепого и косноязычного Анатолия Ефремовича. Анатолий Ефремович заглянул в ванну и нарушил тем самым зыбкую дымку воспоминаний Людмилы Прокофьевны о тех временах, когда она еще была Калугиной. - Ну как ты тут сидишь? - осведомился он. - Всё хорошо? Ничего не надо принести? Людмила повернула голову в направлении двери. - Зайди, посиди со мной. Она протянула руку, взяв ею руку мужа и он устроился на полу возле ванны. - Ты помнишь, на той Самохваловской вечеринке был такой красивый мужик с усами и аккуратно постриженной бородой? Новосельцев усмехнулся давним воспоминаниям. - Там было столько людей… Я помню только наших сотрудников. А всяких министерских.. Я же их не знал, не помню никого, да и не пытался запомнить. - Жаль… Вот это он оказался сволочью в итоге. Не могу себе простить, что я в нём так фатально ошиблась… Людмила снова глубоко вздохнула. - Я помню смутно, что был там какой-то товарищ, вокруг которого все тётки группировались… - Анатолий Ефремович подпер щеку рукой и тоже предался воспоминаниям. - Да! Да, это именно он был! Обаятельный как дьявол. - подтвердила Людмила. - Представь, если бы он тогда, вместо меня, пришел в ту гостиную к тебе. Ты бы осталась в восторге. - хрюкнул Новосельцев, усмехнувшись. - Да уж… Ты заигрывал как дурак, это факт. - теперь заулыбалась и Людмила Прокофьевна. - Что так было плохо всё? Прям совсем-совсем? - шутливо обиделся Анатолий. - Ну а ты как думаешь? - притворно возмутилась супруга. - Я честно пытался нащупать общие точки интересов, но ты просто категорически не шла навстречу! - оправдался Новосельцев. - Я не могла понять, чего ты хочешь и зачем тебе вообще понадобилось приставать ко мне с разговорами. Тебя явно тяготила эта натужная беседа, но ты пытался её продолжать. - Людмила Прокофьевна с удовольствием вспоминала детали начала их служебного романа, тем более, что странным образом так сложилось, что они никогда раньше их не обсуждали. - Ну Самохвалов сказал, что это единственный метод убедить тебя, что я не такой бестолковый, как тебе представлялось. - хмыкнул в усы Анатолий Ефремович. - У меня было ощущение, что ты не то пьяный, не то неадекватный. - Людмила захихикала. - Самохвалов просто не мог представить, что не каждый человек может легко и непринуждённо строить светский разговор ни о чём. Особенно с пугающей его начальницей… - задумчиво промолвил Новосельцев. - О, вот это самое интересное. Почему ты меня боялся? Разве я как-то жутко орала на людей? Что страшного я делала? - искреннее любопытство одолело Людмилу Прокофьевну. - Ты была похожа на робота. Просто машина, которая не слышит, не видит, только анализирует внешние импульсы на соответствие своей программе. Ты когда-нибудь пыталась взаимодействовать с роботом? Ты же ему ничего не объяснишь… А когда ты расплакалась тогда на крыше, ты перестала быть роботом. Когда ты закрываешься внутренне, ты тоже становишься роботом. - констатировал Анатолий. - А почему ты боялся признаться, что это ты принёс букет гвоздик? - Людмила Прокофьевна решила сменить малоприятное для себя направление беседы. - Ой, Люда… У меня в голове была такая каша. Было сильное желание сделать для тебя что-то приятное. А потом одолели мысли, что букет недостаточно хорош, что узнав, что это я - ты разозлишься или посмеёшься. - Анатолий Ефремович провел ладонью по лицу, вытирая несуществующую испарину. Вспоминая свои прошлые эмоции, он будто невольно снова превращался в неуклюжую, абсурдную и жалкую версию себя. - Какой дурачок, боже мой… Мне было так обидно, что ты не признаёшься. Будто сделал что-то стыдное. Будто тебе стыдно признаться, что ты принёс цветы именно мне. А мне так давно никто не дарил цветов безо всякого официального повода, вот так просто.. Меня это так тронуло. А ты всё испортил своей трусостью. - Людмила Прокофьевна снова улыбнулась от ощущения лёгкости, с которой она могла теперь вспоминать моменты прошлого, которые в то время были заряжены таким диким напряжением, что были совершенно непригодны для обговаривания. - Ну, масик, прости уж. "Дела давно минувших дней"… - будто уловив её романтичный шутливо-миролюбивый настрой, изрёк Новосельцев. - А ты помнишь наш первый вечер? Кто так делает предложение "я не смогу украсить вашу жизнь"? Я тебя и не просила её украсить. И еще надо было догадаться, что это было предложением выйти за тебя замуж... - продолжала потешаться Людмила Прокофьевна. - Людок, хватит насмехаться надо мной. Только с тобой одной я себя вёл настолько по-идиотски, это ты виновата - ты на меня так влияла. Парализовала все мои извилины. - Анатолий зачерпнул рукой пенный шар в ванне и водрузил невесомую пенную шапку Людмиле на голову. - Ааа, ну конечно! Я виновата! - захохотала она, скинув пену с головы и намазав небольшую часть Анатолию Ефремовичу на нос. - Да. Между прочим, ты тоже поверила в поклёп Самохвалова, прекрасно помня, что он обещал мне отомстить. И это было уже после его отвратительного поступка с Олиными письмами. Как ты могла ему поверить, где была твоя логика? - прояснять так прояснять, Анатолий Ефремович продолжил линию защиты от обвинений себя в нелепых и абсурдных поступках. - О какой логике ты говоришь, я ничего не соображала... Я была как распаренный в бане человек с открывшимися в кои-то веки порами, резко и без предупреждения брошенный в ледяную воду. …К тому же, мой прошлый личный опыт не способствовал вере в лучшее, а как раз наоборот, в то, что обманут, используют и предадут. Я даже не была в состоянии додумать до конца мысль о том, как я должно быть глупо выгляжу в глазах коллектива, что так рассиропилась от внимания человека, которому от меня была нужна только должность. - Людмила Прокофьевна задумчиво поболтала ногами под мыльной водой и после окунула в неё затылок, чтобы намокшие волосы гладко прилипли к голове. - Тогда зачем ты подписала приказ о моём назначении, если я такой подлец и воспользовался тобой? Не логичнее ли было уволить с волчьим билетом? - Анатолий Ефремович озвучил вопрос, который всю жизнь вызывал у него недоумение. - Толя, я тебе повторяю - какая к чёрту логика, я была одна сплошная боль и извилина, сведенная судорогой, заевшая пластинка и сломанный процессор. Несмотря на всю злость и боль, я не готова была с тобой расстаться. - Она ласково ущипнула его за колено, находившееся в непосредственной близости от её вытянутой руки. - Да… яркий был денёк. Сейчас даже не верится, что это всё было с нами.. - мечтательно подрезюмировал Новосельцев. Людмила Прокофьевна глубоко вздохнула. На её лице блуждала улыбка от приятных и смешных воспоминаний прошлого. Однако мысли вернулись к товарищу Ляшеву. - Что мне делать с этим Ляшевым, как успокоить свою совесть? - Её лицо снова стало серьёзным. - Это разве первый раз, когда ты попадала в такие этически сомнительные ситуации? - осведомился муж. - За всю твою карьеру? Неужели никогда не приходилось идти по головам и потакать непорядочным вышестоящим шишкам? - Нет, я всегда старалась оставаться в стороне от интриг. - покачала головой Людмила. - Хотя, если уж говорить совсем откровенно, нечто подобное было в молодости, но прямо сразу после того, как Зубов меня бросил. Я тогда была зла и обижена на весь род людской, готова была сжечь весь мир, мне даже доставило наслаждение сделать подлость.. Я не горжусь этим.. но сейчас ситуация другая.. - Ты хочешь моё мнение? - когда-то в самом начале семейной жизни они условились уточнять, нужно ли партнёру мнение или просто выговориться. Ведь иногда совет даже самого близкого друга бывает не нужен по целому ряду причин, среди которых основная, что этот человек - не ты, он обладает совсем другим характером и набором движущих мотивов. - Да. - подтвердила Людмила Прокофьевна, которая изрядно устала от долгоиграющей шарманки в своей голове, никак не желающей родить ей какой-то успокаивающий выход из круга самоедства. - Невозможно оставаться всем хорошей и правильной, работая во власть придержащих органах. Это нравственная клоака. - начал Новосельцев. - Ты много лет внутри системы, ты не можешь сейчас позволить себе выйти из неё без огромных потерь, следовательно, прими мысль о том, что такова плата за то позитивное, что ты от неё имеешь. - А твоё отношение ко мне как изменится, когда ты будешь знать, что твоя жена причастна к некрасивым вещам? - Сама того не осознавая Людмила Прокофьевна озвучила вопрос, который подспудно мучил её более всего. - А то как будто я сегодня родился и никогда не предполагал, как делаются подобные карьеры.. - фыркнул в ответ Анатолий. - Никак моё мнение о тебе не изменится. Оно может меняться исключительно от того, как ты ведешь себя в отношении меня и нашей семьи. Или если бы ты действительно могла что-то изменить, но сознательно выбрала сделать подлость… а так… - Ты не считаешь меня плохим человеком? - Людмила пристально посмотрела мужу прямо в глаза. Ей действительно больше всего на свете было важно, что думает о ней именно ОН. - Люда, я люблю тебя. - тихо, но твёрдо и спокойно ответил Анатолий Ефремович тоном, констатирующим не столько романтическое признание, сколько непреложный факт объективной реальности. - Ты уже давно не являешься человеком, которого я в принципе как-либо оцениваю. Ты - моя кровь, мой воздух. Если ты совершишь преступление и тебя посадят - я буду носить передачи, добиваться апелляции, но я не буду задаваться вопросом виновна ли ты. Если виновна - значит у тебя были свои причины так поступить. От этого ты не перестанешь быть мне родной. - Но разве у тебя нет какой-то моральной грани, за которой ты не сможешь поддерживать никакого человека? - Людмиле Прокофьевне понадобилась секунда, чтобы проглотить подступивший к горлу ком, вызванный столь тронувшим её признанием любимого. - Если это что-то абсолютно безнравственное, к примеру, аморальное… - Если бы наш сын, не дай бог, совершил ужасное, то, что мы однозначно осуждаем, он перестал бы после этого быть нашим сыном? - ответил вопросом на вопрос Анатолий. - Это страшный вопрос… - помрачнела Людмила. - Ну разве что если бы он…не знаю… ел людей, был каким-то маньяком-садистом… - Да, но даже и при этом бы в нём оставалась та часть, которую ты знаешь и любишь - тот мальчик, которого ты выносила и родила, который играл, сидя у тебя на коленях, этого ничем не отменить, правда? Конечно, ты бы извелась от мыслей о том, как так получилось, что он стал нелюдем, что мы сделали не так, но ты бы не смогла отменить свои воспоминания о части его личности, которую ты знала и любила. Так и в моём случае с тобой. Какой бы поступок ты не совершила - это лишь часть тебя. А та часть, которая прошита в моём ДНК, та твоя часть, которая является частью меня - она никуда не девается и не меняется. Даже если бы ты ушла к другому мужчине, внутри меня осталась бы та часть тебя, которая превалировала в тебе, пока ты была со мной… Людмила Прокофьевна молчала. Она не без труда переваривала сказанное мужем. С одной стороны с облегчением, ведь такой подход позволял ей не терзаться так уж сильно чувством вины, а с другой - со страхом, так как она обнаружила вещи, о которых ранее никогда сама не задумывалась. Сложные нравственные дилеммы и вопросы, на которые у нее пока не было своих собственных ответов. Но одно было ясно - дома, с мужем, она может чувствовать себя спокойно, защищённо и не бояться осуждения. - Тот факт, что у тебя есть сомнения, - продолжил Анатолий Ефремович, - говорит в пользу того, что ты не робот, а живой человек. Для меня это главное. Когда ты включаешь в себе робота - вот тогда я начинаю тебя бояться. Но и тем не менее, даже робот - это только часть тебя, а не вся ты. Людмила Прокофьевна почувствовала, как тепло и хорошо ей стало от ощущения, что её так правильно понимает близкий человек. Это было даже приятнее, чем оргазм - ощущение физиологического слияния. Слияние душевное будоражило её в разы больше. Она почувствовала, как мурашки побежали по спине. Она сжала его руку, пытаясь передать всё то, что чувствовала в этот момент, её глаза заблестели. Людмила резко встала в ванне, позволяя мужу вытереть себя и, завернув в полотенце, унести в спальню. Оба знали, что именно сейчас наступил самый подходящий момент наконец заняться любовью и ощутить её в абсолютной полноте всех трёх измерений: влечения души, ума и тела.