Отблески

Драббл 289

      Ева смотрит на чужое небо из чужого окна. И взгляд её печален. Кибертрон прекрасен. Его две Луны, его невероятный небосвод, его прекрасная архитектура. Всё это просто великолепно. Поражает человеческий мозг, подобно лучшему произведению искусства.       Но это не принадлежит Еве. Нет. Не её. Никогда не будет её.       Евина прекрасная Земля, её прекрасный дом, её прекрасная семья… Всё осталось позади, за тысячи световых лет от Кибертрона. Ева никогда не вернётся домой. Потому что теперь у неё есть новый дом и новая семья.       Так тебе говорит Евин Конджекс Эндура. Оптимус Прайм.       Быть человеком — это скромная судьба по меркам Вселенной. Быть человеком, которого в свои партнеры назначил сам Оптимус Прайм — это то, о чём мечтает бесчисленное множество существ. Многие. Кроме Евы.       Ева ненавидит Оптимуса. И её ненависть столь откровенна, столь открыта, что никто не сомневается: будь у неё силы, то Ева бы убила Прайма. К сожалению, Оптимуса почти невозможно убить. Даже столь великий военачальник, как Мегатрон, не смог этого сделать. А Ева всего лишь глупый слабый органический человек. Её удары, даже по Искре, не нанесут вреда. Ничего не сделают против этого могучего металлического корпуса.       Ева ненавидит свою слабость. Потому что будь Ева хотя бы немного сильнее, то смогла бы отказать Оптимусу. Оптимус Прайм Еву… Шантажировал. О да, это был гнусный шантаж, недостойный Оптимуса Прайма, лидера автоботов и борца за свободу каждого живого существа. Оптимус сказал Еве, что либо она с ним, либо Автоботы не будут защищать Землю. Это был личный разговор. Это был сложный разговор. Это был разговор по итогом которого Ева сказал «да». Не потому что Еву напугали угрозы Прайма, а потому что она знала: это не угрозы. Он реально это сделает. Откажется от сотрудничества с человечеством и Десептиконы уничтожал Землю.       Ева не желала такого конца своей планете. Всем этим миллиардам прекрасных людей. Они не должны были умирать только из-за её гордости. Её судьба, её жизнь, её честь — ничего не значили в сравнении с жизнью целой цивилизации.       Ева ненавидела свою судьбу. Потому что её жизнь с Оптимусом Праймом — это судьба, злой рок. Ева ничего не могла сделать. Сказать «нет»?.. Нет. Не могла. Поэтому Ева здесь, за тысячи световых лет на Кибертроне. Ждёт своего Конджекс Эндуру в общем отсеке и думает о том, что, возможно, стоит убить себя? А что: это идея. Если Ева умрёт, то не будет больше страдать за весь этот мир.       Но Ева слишком слаба для того, чтобы закончить всё здесь и сейчас. Слишком слаба. Преступно слаба. И Ева ждёт, как преданная собака ждет своего хозяина.       Точно! Хозяин. Вот кто Оптимус Прайм. Евин господин — и пусть он никогда не примет такого обозначения этих отношений Ева знает, что это правда. Стоит Оптимусу что-то сказать, о чём-то попросить, как Ева сделает это, не задавая лишних вопросов.       Не потому что хочет. Потому что знает истинную цену отказа.       Ева не знала, почему один из самых благородных и высокопоставленных кибертронцев во Вселенной оказался самым примитивным… Ксенофилом! Извращенцем! Ничтожеством, которое прямым текстом угрожало той, кто слабее в миллиарды раз.       Но это было так. Наверное, у каждого в этом мире были свои грехи. И даже такое святое существо, как Оптимус Прайм, не было исключением. Интересно, если бы Десептиконы до сих пор существовали, то они бы использовали эту ситуация для пропаганды? Вероятно, да.       Автоматические двери открываются, и в отсек входит единственный, кто мог сюда войти. Голубая оптика Оптимуса Прайма сияет мягким спокойным светом. После победы Автоботов в войне Прайм был… Спокоен. Почти миролюбив. Он вообще-то всегда таким был. Ева ни разу не видела, чтобы Оптимус Прайм был зол.       — Моя Искра.       Ева ненавидела это обращение. Вообще-то это было одним из самых интимных любовных обращений на Кибертроне. Буквально «моя Душа». Буквально «моё всё».       Ева бы желала, чтобы Оптимус Прайм считал её всего лишь одним из миллиардов человек.       Но он называл Еву своим всем — и Ева благодушно кивала, приветствуя его.       — Оптимус.       Интересно, развивался ли в Евином органическом мозгу стокгольмский синдром? Оптимус её никогда не бил — если бы посмел, то Ева бы умерла в тот же миг. Оптимус никогда её не оскорблял — если бы сделал это, то Ева была бы уничтожена морально. Оптимус… Он вёл себя очень прилично. Уважительно. Если не считать того момента, что он взял Еву в чёртово рабство.       — Как прошёл твой день?       Оптимус спрашивает, подходя к Еве ближе. В его взгляде жадность. Прайм не должен быть жадным, но из-за Евы он именно такой.       — Как и любой другой. Ты знаешь.       Конечно он знал. Потому что Ева была под круглосуточным наблюдением. Потому что у Евы вообще не было шанса на спасение. Даже надежды. Даже…       — Я читала историю Кибертрона. Спасибо за перевод.       — Это меньшее, что я могу для тебя сделать.       Ева его ненавидит. Ненавидит, потому что Оптимус Прайм не ведёт себя как типичный насильник или маньяк. Он ведёт себя очень хорошо, но Ева знает, что это ложь. А другие? Понимают ли это другие?       — Моя Искра…       — Пожалуйста, не называй меня так. У меня есть имя.       Имя. Не кличка животного.       — Я знаю об этом. Я лишь оказываю тебе почесть, как своему Бондмейту. Разве ты этого не понимаешь?       Оптимус подходит ближе, нависает над Евой, и та понимает, что некуда бежать. Коленки дрожат, и Ева готова зарыдать.       — Прости меня. Я… Не заслуживаю этих почестей.       — Вздор. Кто тебе такое сказал? На Кибертроне всегда почитают своих партнёров. Я, как Прайм, делаю это тоже.       Металлические пальцы касаются твоей спины, приподнимая края одежды. Ева ненавидит это. Ева боится этого. Ева знает, что ей доставят удовольствие, но какой ценой?       — Оптимус, я устала. Я не хочу близости, я…       — Тише.       И Ева молчит. Молчит послушно и трусливо. Оптимус смотрит на неё внимательно, почти забирается взглядом под кожу. В самую Душу.       — Ты избегаешь меня, моя Искра. Я причинил тебе боль? Оскорбил чем-то?       Да! Да, да, да! Ева хочет кричать, что Оптимус её изнасиловал, что заключил в рабство, что она ненавидит эту планету, этих существ и этого Прайма, но… Но вместо этого лишь опускает голову, как провинившийся ребёнок.       — Мне тяжело привыкнуть к Кибертрону. И нашему взаимодействию. Это человеческая психология, Оптимус. Я не могу так быстро перестроиться под кибертронские стандарты. Прости меня за это.       Ева не должна извиняться, но делает это вновь и вновь. Как послушное дрессированное животное.       — Я понимаю. Мне жаль.       Прикосновения не уходят. Оптимус касается Еву смелее, сильнее, опаснее. Ева слышит внутренний гул его механизмов.       — Я помогу тебе адаптироваться. Ты мне позволишь?       Слёзы текут по её щекам, но Ева судорожно кивает. Сама стаскивает с себя одежду: Оптимус никогда её не рвёт, но Ева не может позволить ему снимать её с себя. Это унизительно.       — Спасибо, моя Искра. Ты никогда об этом не пожалеешь.       Ева уже жалеет, но всё равно послушно раздвигает свои ноги и позволяет Оптимусу Прайму называть себя своим Конджукс Эндурой. Потому что у Евы нет выбора.       Наверное, и у Оптимуса Прайма с его безумием тоже выбора нет.

Драббл 290

      Еву обманули.       Ева это знает. Ева это понимает. Это самый мерзкий обман в её короткой человеческой жизни.       Ева… Не понимает, почему Оптимус так с неё поступил. Ошейник, который подавляет её волю? Серьёзно?       Лучше бы он просто угрожал Еве. Лучше бы воздействовал насильно. Это было бы терпимо, но не манипуляции с разумом.       Ева ненавидит это красивое ожерелье. Ева не может его снять, но оно перестало работать. Её разум чист и трезв. Теперь Ева должна подключить всю свою актёрскую игру, чтобы Оптимус ничего не заподозрил.       Ева должна быть мила с ним, добра и учтива. Ева должна откликаться на его прикосновения, чтобы Прайм не задал вопросы. Ева должна сделать всё для того, чтобы сохранить свою свободу.       Ева должна. Обязана. Вынуждена.       Господи, помоги. Ева прячет слёзы, натягивая улыбку. Ожерелье душит её. Не физически. Морально. Ева трогает драгоценный металл и хочешь сорвать ошейник с себя. Но не может. Не тогда, когда Оптимус смотрит на неё.       — Что-то не так, моя Искра?       — Нет. Я просто задумалась.       Ева врёт почти искренне. Ей почти удаётся переубедить Оптимуса.       — Что тревожит твой разум?       — Это ожерелье… Оно прекрасно, Оптимус. Но, может быть, ты мог бы подарить мне ещё одно такое?       Ева надеется, что Оптимус снимет с неё ошейник. И тогда она убежит. Спрячется там, где её сам Дьявол не найдёт. Пусть Прайм даст Еве хотя бы маленький шанс, хотя бы одну минуту свободы. Ева воспользуется этим.       — Я подарю тебе сотни таких ожерелий. Ты хотела бы что-то конкретное?       — Что-то более земное.       — Я понимаю. Я сделаю его специально для тебя. Ожерелье будет таким, каким ты желаешь его видеть.       Ева благодарно кивает, а в голове крутится лишь одна мысль: её актерская игра слишком плоха.       Ева плохой лжец.       Именно поэтому через пару часов все её глупые человеческие подозрения исчезают под силой ожерелья. Оно никогда не ломалось, нет. Оптимус просто проверял Еву. Пытался понять, изменилось ли её истинное отношение к нему. Но… Ева его разочаровала.       Ничего страшного. У Евы будут миллионы лет, чтобы изменить свое мнение по-настоящему. Либо Ева проведешь всю свою жизнь в иллюзии, созданной специально для неё же.

***

      Оптимус любит Еву. Он знает это, он верит в это, он уверен в этом. Любовь Оптимуса к Еве заставила пойти его на сомнительные с моральной точки зрения поступки, но, с иной стороны, разве это плохо? Разве есть плохие средства для достижения хорошей цели? Прайм так не думал.       Именно поэтому, спустя долгое время, нужда в ожерелье пропадает само собой. Евин органический мозг делает за него всю работу. Еву теперь не нужно контролировать извне, ведь Ева… Любит своего Прайма.       Да, любит, но странной любовью. Оптимус изучал человеческую психику и узнал, что человеческий мозг в экстремальных ситуациях может обманывать сам себя. Может заставить человека полюбить собственного пленителя.       Оптимус обижен. Прайм не согласен с её прекрасным человеческим мозгом. Оптимус ведь вовсе не причинял Еве вред! Так почему же Ева не может полюбить его по-настоящему, а использует для этой любви защиту психики?       Но неважно. Главное результат, и он есть.       — Ты идеальна, моя Искра.       Идеальна. Если в этом мире, в этой Вселенной и на этой планете существовали вещи более идеальные, чем Ева, то Прайм готов им от её имени кинуть вызов. Оптимус за миллионы лет своей жизни видел многое, но идеальнее Евы — нет, не нашел.       — Ты красива, моя Искра.       Красота на Кибертроне — это сложно. Но на Кибертроне презирают органику. Даже среди Автоботов много тех, кто не готов мириться с тем, что их Прайм любит органику. Но всё это неважно, ведь Оптимус видит истинную красоту, заключенную в белковое тело. Оптимус видит суть, и она красивее всех в мире звезд и светил.       — Праймус благословил меня, когда позволил встретиться с тобой.       Сам Бог позволил Прайму спустя тысячи лет страшной войны найти объятья Евы. Без них Оптимус бы пропал, исчез, погиб. Но с Евой он готов жить и бороться ещё несколько вечностей. Ради Евы. Ради её общего с ним будущего.       Ева смотрит на Оптимуса и, затаив дыхание, слушает. Её шею больше не сжимает ошейник, но Еве всё равно. Её разум в заключении страшной болезни, которую Ева принимает за любовь. Из этой тюрьмы нет выхода.       Ева не жалуется. Оптимус рад. Они оба знают, что это лучший исход событий. Лучший финал, их счастливый финал.       — И я тебя люблю, Оптимус.       Ева позволяешь ему трогать себя, говорить ей все эти прекрасные вещи и сама не скупится на комплементы.       В конце концов все люди превозносят тех, кого любят. И кибертронцы тоже.       Взаимная любовь прекрасна, не так ли?

Драббл 291

      Если бы кто-то Еве лет пять назад сказал, что у неё будет аж два мужа — и одна целая жена (почти целая), то Ева бы посчитала, что это какой-то бред. Не потому что Ева имела что-то против группового секса или полиаморных отношений — просто так-то у Евы не было желания заключать брак.       Брака, впрочем, де-юре и правда не случилось, но де-факто…       Ева говорила себе, что ей эта жизнь не нравится. Что Прайма она ненавидит, Мегатрона презирает, а Лило терпит из-за обстоятельств. Говорила себе месяц, второй, третий — когда счёт пошёл на года, то уже стало не до этого.       У них у всех сложился… Пожалуй, неплохой быт. Да, именно так: Мегатрон их всех обеспечивал, Оптимус был Праймом (это имело силу в другом мире, но Оптимус убеждал, что, вообще-то, он Прайм во всех мирах), Лило всех успокаивала — а Ева снимала напряжение.       Отлаженный механизм, который почти не давал сбоев.       Нет! Сперва было плохо. И рвали, и убивали, и калечили. Но вот идёт который год — и Прайм больше не является главной причиной ежедневного посещения Шоквейва у Лило.       Проходит ещё пара лет — и вот Ева даже в мыслях не называет Мегатрона рабом и Д-16.       Это точно не стокгольмский синдром. Точно не он, потому что Ева, вообще-то, ничего не забыла. Обиды всё ещё жгут нечто внутри груди, но уже не так сильно, как раньше. Это не смирение — это принятие.       Жизнь на Немезиде не так уж и плоха. Она, скорее, очень даже размеренна и приятна. Проходит ещё время — и вот Ева уже лет десять не совершала попыток суицида. Конечно, это было бесполезно — Ева бы всё равно воскресла, но даже как-то мыслей не появлялось. Смерть теперь веяла скукой и лишениями.       Еве не хотелось лишаться Лило. Её тепла, задумчивых взглядов и её же сути. Оптимуса тоже лишаться не хотелось: тот стал привычен, близок — и Ева смотрела на него не как на психопата, а как на… Эксцентричного Прайма.       Мегатрона…       Ох, помоги кто-нибудь Еве. Мегатрон, между всего прочего, стал первым, кому Ева призналась в любви. Призналась тогда, когда осознала: и правда любит.       Долго, правда, плевалась от этой мысли, а в какой-то момент — между попытками в политические дебаты — забралась на чужие колени и сказала:       — Я тебя люблю.       Конечно, было это не очень романтично. Минуту назад Ева сравнивала трактат Мегатрона с сочинениями Ленина, пять минут стихи того же Мегатрона со стихами Есенина… А потом как-то чувства нахлынули, Ева выцепила взгляд алых линз — и призналась.       Это было ни к лицу Еве: признаваться в любви. Потому что Ева — это знали все — любила только смерть, водочку и случайные половые связи.       А теперь, вот, Мегатрона любила. И ещё двоих.       Мегатрон долго смотрел в глаза Еве, выискивая там ложь или попытку в манипуляцию. Довольно примитивную, стоит признать.       Но… Вообще-то, такими словами Ева никогда не разбрасывалась. Говорила много — да, но о таком обычно даже не заикалась.       — И я тебя люблю.       Ева прикрывает глаза. Чужое признание заставляет плечи расправиться. Не то чтобы Ева сомневалась… ладно, она сомневалась. Оба меха больны Вирусом: ну какая здесь любовь?.. С другой стороны, они так много лет вместе. За эти годы любая болезнь уходила на второй план — появлялось пространство для реальных чувств. И всё же…       — Это говоришь ты… Или Вирус?       Мегатрон сдерживает цикл вентиляции.       — Это спрашиваешь ты — или твой страх?       Ева хмурится. Мегатрон, как и всегда, знал, куда бить, чтобы сделать больно.       — Мне страшно, ты прав. Я не хочу, чтобы — если вы вылечитесь — то ты смотрел на меня таким взглядом…       — Каким? — Мегатрон подаётся вперёд, убирая выбившуюся прядь волос за ухо.       — Равнодушным.       Нет, Ева не боялась ненависти Мегатрона после возможного излечения. И даже презрения не боялась. Но чего боялась — это пустого взгляда, направленного на неё. Того, что Мегатрон — и Оптимус вслед за ним — могут посмотреть на Еву с Лило так, будто они пыль под серво.       Это страшило Еву куда сильнее.       — Равнодушным… — задумчиво повторил Мегатрон, — я всегда боялся, что Лило — и ты — будешь смотреть на меня так, словно я не существую. Готов был стерпеть всё, но не это.       — В таком случае ты меня понимаешь, — Ева вскинула голову, — так что, Мегатрон? Что в тебе говорит? Оружие Проула — или твоя Искра?       Ева не хотела, чтобы всё это было бутафорией. Столько лет — и если всё впустую… То нужно было продолжать попытки убить себя.       — Я уже говорил о том, что никакого Вируса не существует…       — Опять ты!..       — Дослушай, — Мегатрон прерывает Еву аккуратным поцелуем. Та замирает и обмякает, — но даже если он есть. Даже если так. Ты правда считаешь, что я просто выброшу всё, что между нами было? Я допускаю, что Вирус… Помешал мне убить вас в первые минуты знакомства. Всё остальное — это моя воля.       Его. Воля.       Воля выбора — это свобода. Ева улыбается этим мыслям.       — Я верю тебе, — и Ева правда верит. Потому что в вопросах свободы они с Мегатроном очень близки.       — И я тебе верю.       И в этих словах, пожалуй, куда больше важного, нежели чем в признаниях в любви.       Потому что любовь могла быть продиктована Вирусом и стокгольмским синдромом, а вера — нет.

***

      Лило клялась — однажды она умрёт долгой и мучительной смертью. А ещё одинокой смертью. Потому что Мегатрон нашёл общий язык с Евой, а это значило только то, что те часто удалялись с отсека вдвоём.       Лило могла бы составить им компанию, но, в отличии от Евы, ей совершенно не интересно что творит Мегатрон со своими подчинёнными в тренажёрном зале. Лило помнила, видеть это вновь не желала. Потому и осталась снова… Одна. Почти.       В такие моменты, как на зло, приходил он. Оптимус, мать его, Прайм. Она могла узнать его по одним шагам: вот он вошёл в отсек, осмотрелся, двинулся к платформе, а затем зазвучала трансформация.       Лило сидела спиной, опустила веки и глубоко вздохнула, собравшись с силами и мыслями.       — Мой дорогой Бондмейт мне не отвечает, — Оптимус каждый раз умудрялся звучать так, будто оскорблял обычными словами. Или Лило просто так казалось, — они снова ушли? Без тебя? — беглый взгляд на жилой блок лишь доказал сказанное — его Искры в отсеке тоже не было. Только Лило сидела на кровати сгорбившись над чем-то… Бумага?       Кишки стянуло в узел, кожу обдало мурашками, стоило лидеру автоботов подойти ближе. Прайм склонил шлем, всматриваясь в кусок бумаги меж двух хрупких ладоней. Чуть дальше на кровати стояло пару бумажных форм. А, точно. Кажется, у людей было такое хобби. Оригами?       — Они в тренажёрном, — Лило сколько не пыталась продолжить складывать лебедя — не выходило. Стоявший позади Оптимус сильно отвлекал. Впрочем, самого Прайма это не волновало — тот подался ближе, затем еще, толкнув честелейтом спину. Лило считала намёк неверно и хотела перелезть на новое место, освободить пространство, как была заточена в манипуляторы.       Сидеть на кибертронцах неудобно — истина, которую она поняла уже давно. Особенно когда этот кибертронец пугал. Особенно когда он так пристально смотрел в глаза. Лило уже смирилась с участью снова быть вжатой в матрас в самой развратной позе, но чужие манипуляторы не спешили лезть в интимные места. Странно…       — Всегда поражался вашему воображению, — одна из готовых бумажных фигур оказалась в манипуляторе, Прайм с интересом её рассматривал, — коротать время за столь бесполезным занятием…       — Занятие не может быть бесполезным, если оно тебе нравится, — Лило звучала тихо. Лебедь складывался криво, — хобби существует для отдыха. Кому-то оно помогает справится с стрессом.       — И какова твоя причина стресса?       Лило молчит, вопрос словно бьёт её по лицу. Лебедь был испорчен — слишком много раз она сложила грань бумаги, та начинала рваться.       — Разные языки.       — Разные языки? — Оптимус вторит. На первый взгляд ему правда кажется, что Лило бредит, потому что причин для стресса может быть много, но точно не различия между глоссой и языком.       Затем в процессоре скользит мысль, что Лило говорит о кибертронском и земном языках. А следом верный посыл всё же доходит — Лило говорила о культурах.       Светлая прядь волос легко подаётся манипуляциям пальцем. Оптимус задумчиво накручивает её на сегмент, любуется. Лило тянется за новым листом бумаги.       — Тебе незачем переживать о «разных языках». Совсем скоро вы станете частью нашего, — и звучит так же снисходительно, как обычно. Почти мечтательно. Лило сдерживает вздох, чуть поджав плечи от касаний к макушке — бот гладил ту по голове, — и ты многое поймёшь.       — Ты правда думаешь, что это так просто? — Лило не смеет смотреть тому в оптику, а новая фигура всё так же не складывается, — у кибертронцев была распространена ненависть из-за сборки. Думаешь, нас с Евой не ждёт то же самое?       — Тебя волнует мнение толпы? — Оптимус начинал скучать. Причины чужого волнения ему были не совсем ясны, но одно он знал точно — глупо переживать об общественном мнении, когда твоя «семья» — это лидеры двух фракций, — если хочешь, я казню каждого, кому хватит ума подобное произнести вслух.       Оптимус смотрел на её лицо внимательнее. Ждал ответа от невербальных сигналов, ведь голосом Лило точно скажет нет. Та все же вздохнула, а затем выгнулась от поглаживания ладони по спине. Ровно по линии позвоночника и вниз, к копчику.       — Оптимус, — до чего же Прайм любил, когда органика звала его по имени. И даже без капли ненависти в голосе. Простое и обыденное «Оптимус», разве это так сложно? Вот у Лило сейчас получилось, почему же нельзя так всегда? Быть может, он меньше ломал ей шею в таком случае. Лило протягивает фигурку, теперь смотрит в оптику. А Оптимус смотрит на бумажный грузовик, — это тебе.       Казалось, Лило собиралась сказать что-то совершенно другое, но передумала. Фигура быстро заменяет ту, что была в манипуляторе. С одной стороны глупо делать такие примитивные подарки, а с другой… Было в этом что-то очаровательное. Потому Прайм склоняется ближе, прижимаясь дермами к чужому виску. Лило молчит, не сопротивляется, но оптика замечает лёгкий румянец на щеках.       — … У него немного выхлопная труба кривая, — Лило не нравится, как звучит её голос — смущает ещё сильнее. Оптимус не обращает внимания на кривую деталь, почти сразу находит ей оправдание.       — Это боевой шрам. Трофей, — манипулятор очерчивает линию подбородка, поворачивает голову лицом к фейсплейту. Лило вновь не сопротивляется, а Оптимус в хорошем настроении, потому так любвеобилен.       — Как скажешь, — звучит на выдохе прежде, чем дермы накрывают губы.       В отсеке тихо оседает тишина, изредка перебивается довольным гулом вентиляции и не совсем приличными влажными звуками.

Драббл 292

      Отсек был пуст.       Почти пуст. Пуст ровно на половину: Лило с Оптимусом…       — А где наши? — «наши». Ну, Ева давно себе не врала: конечно, наши. Её. Их. Общие.       — Оптимус с Лило пошли в его мир. Он показывает ей…       — Колбы? Плавильню?       — Не поверишь, но он приказал всё это убрать к визиту Лило. Он показывает ей свой дворец — и коллекцию произведений кибертронского искусства, — Мегатрон отложил датапад в сторону. Взгляд скользнул по хрупкой фигуре Евы, — так что мы одни на… Думаю, цикла три.       — Да, дворец у него и правда огромный, — Ева хмыкнула, присаживаясь около меха, — чем займёмся, пока наши Бондмейты наслаждаются искусством?       Вместо Мегатрона отвечал его корпус. Как-то так вышло, что Мегатрон держал себя в манипуляторах лучше всех. Он обычно не выступал инициатором коннекта — в этом не было смысла. Зачастую этим занимался Прайма, Ева — и даже Лило. Но сегодня…       — … вижу, ты уже соскучился.       — Не в этом дело, — Мегатрон склонился к Еве. Манипулятор ненавязчиво приобнял, придвигая органику ближе. Дермы коснулись уха, горячая вентиляция опалила нежную кожу, — хочу кое-что проверить.       Табун мурашек как по расписанию прошёл по спине Евы.       — За годы совместной жизни мы проверили уже всё.       — Почти всё, — Мегатрон встаёт, подхватывая Еву на манипуляторы, и несёт к кровати. Ева знала: если не диван, а кровать, то Мегатрон хотел долго. Долго даже по меркам Евы. По меркам Мегатрона — это, скорее, чуть ниже половины. — Но не всё.       Ева заинтригована. Лежит на кровати, под Мегатроном — водит ладонями протезов по стыкам чужой фиолетовой брони, задумчиво вглядывается в алую оптику. Ищет подвох.       — И что же?..       Договорить Ева не успевает. Чужие дермы накрывают Еву в тягучем как мёд поцелуе. Не жадном, не доминантном — спокойным и почти ленивым.       Но Ева никогда не против поцелуев — любых.       И поцелуи длятся десятки минут. Мегатрон почти не трогает Еву, хотя та бесстыдно развела ноги. Сама пыталась ласкать себя, но штекеры прижали руки к кровати — и просто держали.       Когда Ева стала совсем красной — и очень мокрой в определённых частях своего тела — Мегатрон, наконец, решил наградить её лаской.       Ева обнажает разъёмы — но вместо подключения Мегатрон склоняется к одному из них и касается дермами. Глосса проскальзывает, на кончике мягкого металла зреет заряд.       — Ты что!..       Это не больно, но этого и правда раньше не было. Это необычно. И нестерпимо.       Ева хочет кончить — а Мегатрон даже к ней почти не прикоснулся…       — Ты нетерпеливая, — вопреки словам, Мегатрон звучит очень довольно. Его маленький эксперимент продолжается, — нам некуда спешить.       Ева поджимает губы. Дыхание рваное и глубокое.       … Мегатрон тем временем всё же отстраняется от манящих разъёмов. Штекеры входят в них, но откатов не дают. Лишь присутствие — почти призрачное! — и всё.       Ева скулит.       — Пожалуйста, Мегатрон…       — Я знаю, Ева, — Мегатрон возвращается к поцелуям.       Вновь текут минуты. Знала бы Ева, как самому Мегатрону трудно сдерживаться под эти звуки, но…       Вообще-то, Мегатрон хочет заставить Еву плакать. И это звучит не очень романтично, но он давно заметил: Лило легко было довести до слёз во время коннекта. Даже Прайма — даже его! — можно было довести до пары капель омывателя от удовольствия. Но Еву…       Её ещё ни разу довести не удалось.       Сегодня всё изменится.       … Или Мегатрон закончит эксперимент преждевременно.       Когда мех, наконец, соизволил дотронуться до чувствительной плоти между ног органики, Ева думала о том, что отключится. Удовольствие туманило голову, а сама Ева не понимала, с чего Мегатрон решил провести столь долгие прелюдии.       Он умел подготавливать всегда, но сегодня бил даже собственные рекорды.       — Пожалуйста, — Ева повторяет, повторяет, повторяет, — хотя бы штекер…       — Ты уже получила штекеры в разъёмы, — а тока всё нет и нет. Мегатрон звучит невинно, — к тому же, я знаю, что ты желаешь не этого.       Конечно! Не этого. Ева хотела коннектор между ног, да то, чтобы Мегатрон вдавил её в эту проклятую кровать. Пока он нависал над ней с самой понимающей улыбкой во вселенной.       Прикосновение Мегатрона становится очень явственным — и Ева готова кончить от пары круговых движений. Но Мегатрон это знает — поэтому прекращает любое воздействие.       — Ты порой… Невыносим, — подбирать слова удаётся с трудом. Особенно тогда, когда паховая броня уходит в пазы. Ева смотрит на чужой коннектор и невольно подмахивает, — ты…       И вновь поцелуи. И маленькие откаты. Медленные, как течение столь любимых Евой рек на Земле. Не тех, что с бурным течением, а тех, которые были почти стоячими. Но лишь на первый взгляд.       Штекеры, наконец, отпускают руки Евы — и та гладит Мегатрона. Пытается дотянуться до каждого сегмента, поддевает шлем.       — Сними!.. — требует Ева, когда Мегатрон позволяет ей вдохнуть воздух, — сними этот чёртов шлем.       Мегатрон слушается. Шлем тут же летит в сторону, и Ева касается локаторов. В тот клик терпение Мегатрона подходит к концу и тот подаётся вперёд. Ева, как и всегда, готова принять его сразу. Не то чтобы Мегатрон когда-то жаловался на это.       … и движений не происходит. Откаты замерают. И лишь поцелуи и маленькое ёрзанье Евы сбивают эту тишину.       Ладони протезов тянут за локаторы. Ева почти готова оторвать несколько штук: слишком сильно желание.       — Что на тебя сегодня нашло?..       — Ничего, — Мегатрон звучит невинно, а после совершает первый толчок. Медленный, тягучий, как и всё в этот цикл. Почти до конца выскальзывает — и тут же медленно подаётся до упора обратно, — разве тебе не нравится?       — Нравится, — Ева пытается задать свой темп, но манипуляторы хватают за бёдра, удерживают на месте. — Мегатрон, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…       Мегатрон почти срывается, но вместо этого на клик отключает аудиосенсоры. Ева самого Юникрона может умаслить при желании. Но сегодня у Мегатрона все еще другой план, поэтому темп он задаёт настолько медленный, что даже сила откатов была быстрее.       Ева почти метается под ним. Почти — потому что не хочет метаться, а хочет прижаться сильнее к корпусу меха над собой.       И тогда Мегатрон видит почти свою победу — глаза у Евы слезятся. Да, она ещё не плачет от удовольствия и нетерпения, но это почти победа.       Мегатрон меняет угол, позволяет протезам ног Евы обвить его за талию. И замирает. Вновь до упора — и вновь тянется за поцелуями.       Локаторы услужливо ложатся в ладони Евы, а Ева уже даже не контролирует протезы. Она вообще ничего не контролирует — даже больше, чем когда-либо.       Движения возобновляются и в этот раз Мегатрон решает: пора. Темп устойчивый, но всё ещё удушливо нежный. Ева что-то воет под ним, а когда удачный толчок совпадает с этим ужасно слабым откатом — Ева пропадает. Оргазм не обрушивается вспышкой, как это бывало обычно, а наваливается тяжёлым покрывалом. Тёплым и тёмным.       Нежная плоть судорожно сжимается вокруг Мегатрона, но он смотрит только на чужое лицо. Ева плачет от удовольствия, и Мегатрон спешит приникнуть к чужим щекам дермами, собирая солёную воду.       Наконец. Он узнал, как именно стоит вызывать у Евы слёзы…       — Теперь, — Мегатрон поудобнее перехватывает чужие бёдра и привычно-сильный толчок с откатом ошпаривают нервы Евы, — можно вернуться к обычному положению вещей.

***

      — Красиво, — правда было красиво. Долгая прогулка по Дворцу, как оказалось, закончилась не возвращением в родной мир, а отсеком с очень завидным видом на город. Лило, казалось, любовалась им добрый час, если не больше. Ровно столько, сколько требовалось системам климата настроить в отсеке атмосферу для жизни человека. Те издали лёгкий писк и отключились.       — Теперь можешь снимать шлем, — Оптимус продолжал звучать спокойно. Почти ласково. Он весь вечер так звучал, а Лило до сих пор не могла расслабиться. Обычно столь смиренное и тихое поведение Прайма вело лишь к одному.       Но даже так Лило шлем сняла, шагнула к столу и опустила его на поверхность. Стоило быть честной — Оптимус постарался на славу. Мало того подробно рассказал о каждом углу, экспонате и даже трещине во дворце, так ещё и обустроил отсек, организовал жилой блок и даже захватил продовольствия. И ради чего? Сегодня Лило решила — вернее, хотела — быть с ним честной.       — … Ты, наверно, сейчас разочаруешься во мне, — было неловко, Оптимус отвлёкся от вида на Иакон, выглядел озадаченным, — но сейчас мне страшно.       — Тебе нечего и некого бояться, — как бы автобот не хотел вздохнуть с глупой паранойи человека — он этого не сделал. А, может, даже и не хотел, — не здесь, чуть погодя добавил, — Не со мной.       Губы сомкнулись в тонкую линию, Лило долго смотрела на меха перед собой — тот уже сидел в смещенной форме на диване. Вероятно, ждал её. И даже не требовал? Лило неуверенно зашагала вперёд, обошла диван, вернув взгляд к окнам.       Пауза в диалоге была нужна. Не Прайму, вовсе нет — ему уже давно всё предельно ясно. А вот Лило — да. Та, вскоре, заговорила.       — Спасибо, — сцепила руки за спиной, аккуратно обернувшись к лидеру автоботов. Будто тот мог подкрасться сзади и нанести удар, — я правда ценю, что ты решил поделиться со мной чем-то столь важным для тебя.       Может, для Евы, Мегатрона и Лило Дворец Праймов был просто зданием. Сооружением, погрязшим в выжженной войной истории, но для Оптимуса — нет. Прайм чувствовал, как начинал греться корпус — всегда приятно быть понятым, принятым. Лило, кажется, делала шаги ему навстречу.       А теперь действительно зашагала.       — Я бы мог сделать это раньше, — Оптимус вернул прежнее положение шлема, внимал коротким шагам позади, — не оказывай вы столь ярого сопротивления к изучению нашей культуры. Моя Искра все ещё сохраняет предвзятость к истории Кибертрона, — Позволял подойти к себе со спины и опустить ладони на плечевые сегменты — даже у ним Лило касалась с завидной деликатностью. Прощупывала почву, была аккуратна. Прайм не тот, с кем нужно быть аккуратным — он выдерживал удары колоссальной силы, но сейчас… Эта нежность была гораздо приятнее, чем обычный коннект.       Лило склонилась ещё ближе, локоны волос опустились к шлему, щекотали броню. Руки сцепились на честплейте, обняв шею. Грудь прижалась вплотную к тёмному металлу. Оптимус Прайм был заинтригован почти так же, как и возбуждён — протоколы уже требовали перейти к делу, но такая чопорность испортит атмосферу. Потому Оптимус позволил органике вести себя так, как она того хочет. Наконец-то, хочет.       Лило прижалась щекой к аудиосенсору, тихо потерлась, зашептала:       — Этот вечер… — Лило не была уверена, что сейчас вечер, — был прекрасным, — пальцы мягко обводили броню, поднялись чуть выше — к магистралям. Лило оставила целомудренный поцелуй у основания антенны. Вентиляция Прайма набирала обороты — значит она делала всё правильно, можно продолжать, — и ты был неподражаем.       — Иди сюда, — это невозможно было выносить. Не так, когда Лило шептала столь приятные вещи — правдивые! — в аудиосенсор, не когда её пальцы так заботливо ласкали провода и каналы. Оптимус чувствовал, как таял. Чувствовал, как потребность в чужих стонах растёт в геометрической прогрессии. Он почти горел от желания.       — Только можно… Попросить об одной услуге? — Лило продолжала звучать тихо.       — Какой? — ответный вопрос вырвался сразу. Прайм готов выполнить что угодно и прямо сейчас, лишь бы вечер продолжился.       Лило отстранилась, вновь огибала диван. Почти сразу поймала на себе алые линзы и улыбалась. По доброму, искренне улыбалась и сейчас остановилась ровно перед ним, лёгким движением выставила вперед ладони.       — Поможешь раздеться?..       Если бы Прайм обладал чуть меньшим самообладанием — он бы перезагрузился ровно там. Ровно так. Ровно сейчас. Тянуть было незачем, манипуляторы потянулись к костюму, втягивая органику ближе. Сенсоры отзывались охотнее, чем раньше. На то влияла столь открытая взаимность или?.. Другого «или» В процессоре не прозвучало, а замки охотно поддавались манипулятору.       Голая алая кожа вызвала новый спектр эмоций — Оптимус таки пропустил цикл вентиляции, утягивая материал ниже. Плечи, затем грудь, линии рёбер, живот, тазовые кости… Лило подалась ближе, когда удостоверилась, что Оптимус налюбовался картиной и сейчас хотел большего. Губы прижались к дермам, почти сразу поддались чужому желанию властвовать. Оптимус Прайм всегда был таким — тут ничего не поделаешь. Иногда это было его минусом, иногда — самой приятной чертой.       Манипуляторы утянули ближе, прижали кожей к броне. Лило на секунду пыталась отстраниться, чтобы вновь что-то попросить — не позволили. Оптимус считал желание моментально — выпустил глоссу, чем ещё больше тронул за душу.       — Это взаимно, — с корпуса показались кабели, а Лило послушно оголила разъёмы. Прикусила язык, когда штекеры установили соединение, а волна разлилась горячей волной по цепям. Довольное мычание Лило не сдержала, да и Оптимус, впрочем, тоже. Чувствовать органику именно такой, именно сейчас — было приятнее, чем когда-либо ещё, — выходит, сегодня мы удивили друг друга.       Или доказали, что всё может быть куда проще и приятнее, стоило лишь найти ту самую точку соприкосновения. Как же долго пришлось её искать…       Лило припала к глоссе, сомкнула губы на мягком металле. Оптимус отозвался довольным гудением, а после на краткий клик стих. Удивился, или — он себе в этом не признается — испугался, потому что на чужих ресницах вновь собирались слезы. Даже так органика не остановилась — двинулась вдоль глоссы, обводя нижнюю часть языком.       Лило терялась в этих чувствах. Терялась настолько, что боялась очнуться в холодном отсеке в окружении безумцев вновь. Боялась, что это однажды закончится.       Кабель, что совсем уж внезапно коснулся половых губ, заставил ахнуть. И прикусить глоссу — Оптимус едва ли был против.       — Не лей омыватель, — бот воспользовался тем, что Лило отвлеклась — прильнул губами к шее, побуждая выгнуться ему навстречу. Кожа тотчас покрылась мурашками. Лило всегда была такой отзывчивой… — Мы только начали.       — Я знаю, — руки вновь обнимали меха за шею, — Извини. Я знаю.       Прайм пропустил снисходительный цикл вентиляции, тот не звучал осуждающе, скорее… С примирением или пониманием.       — Оптимус, — кожа начинала гореть, а жар между бёдер вовсе грозился её испепелить. Лило двинулась бёдрами вдоль по кабелю, ребристая поверхность лишь дразнила сильнее. А Прайм ждал, когда Лило закончит, потому что нет ничего приятнее, чем слышать эти слова. Чем оказывать внимание, когда о нём так вежливо просят. Разве он мог отказать? А отказывал ли когда-либо? — Оптимус, пожалуйста.       — Пожалуйста, что? — поэтому приходилось играть роль недалёкого, щёлкнув глоссой по шее. Вернулся к губам, вызвав судорожный вздох. Кабель темпа не менял — измученно тёрся о клитор и даже движение бёдер не помогало унять жажду внутри.       Жаждой страдала не только Лило, Оптимус страдал куда сильнее, потому что желание бросить всю эту игру и раздвинуть коннектором желанное лоно выбивало процессор из стабильной работы.       — Пожалуйста, достань коннектор, — Лило еле собралась с мыслями, простонала в его дермы.       — Зачем? — ну разве так сложно сказать всё сразу? Лило же не глупая, верно? Так что мешает ей попросить должным образом? — Ответь.       Лило испытывала необузданное отчаяние, но сдалась с потрохами к чертовой матери.       — Оптимус, я хочу чтобы ты достал свой коннектор и вставил его ровно в меня, — смущение окатило ещё сильнее. Чего Лило именно смущалась — не знала, но смущалась. С брони вырвался довольный рокот, органика добавила, — пожалуйста…       — Видишь, это не сложно, — наконец — Лило задрожала от облегчения — снизу прозвучала тихая трансформация. Коннектор тут же заменил кабель, вёл вдоль половых губ, собирая смазку. Надо же, как много её было… Это льстило.       Лило двинула бёдрами, нетерпеливо насаживаясь на первый сегмент. Вновь издала благодарный вздох, вцепившись пальцами в стыки брони. Манипуляторы опустились на бедра, надавили, не позволяя органике передумать.       — … Что-то я не слышу благодарности, — говорить в губы было приятно. Даже с учетом тонких струй слюны, что красовались на дермах и губах.       — Спасибо, — Лило выдохнула резче, — спасибо, Оптимус.       — Молодец, — оптика направилась вниз. Как бы не было приятно смотреть на органическое лицо — хотелось видеть и то, как коннектор входил внутрь, как вытеснял смазку, как Лило нетерпеливо сжималась вокруг него…       — Оптимус… — ах, его органика вновь хотела о чём-то попросить? Какая наглость, но что с неё взять? Оптимус слишком слаб, чтобы отказывать ей в прихотях, потому и сейчас внимательно слушал.       Лило зажмурилась, плотнее сомкнув губы. Собиралась с мыслями.       — Сегодня, — лишь бы об этом потом не пожалеть, — сегодня можешь не сдерживаться.       Оптимус диву давался: может, ей успели провести мнемохирургию на органический мозг? Такое возможно? Нет, Лило просила от всей души, а после добавила:       — Только…       — Не слишком увлекаться, — но Прайм знал, что у органики на уме. Нет, ломать кости он сегодня не будет. А вот довести бедный органический порт до онемения — вполне.       — Спасибо, Оптимус, — бедра встретились с паховой, гул вентиляции отзывался приятной вибрацией. Прайм решил позы не менять — слишком приятным был вид. А вот опустить манипулятор на чужую шею — вполне. Лило захрипела, крепче сжав пальцы. Сжалась сильнее, вызвав из Оптимуса стон, он чуть не закатил оптику от удовольствия, а затем двинулся.       Лило не смела сопротивляться, даже не подала виду — смиренно принимала всё, что ей дают. Даже если паховая слишком сильно била по бедрам, а коннектор издевался над шейкой матки. Даже когда пальцы на шее сжимали её в снисходительной манере. Даже когда алые линзы любовались ею, будто экспонатом, а не тем, кого любят больше актива. Всё, что Лило в тот момент могла — это открыто стонать, осыпая приятными звуками чужие аудиосенсоры.       И Прайму не хватит всех слов, чтобы описать, как сильно ему это нравилось.       — Кажется, мне стоит признать одну ошибку, — темпа мех не сбавлял, скорее наращивал. А стоны Лило всё больше срывались на крик. Второй манипулятор направился к клитору, ущипнул чувствительную горошину. Лило чуть не захлебнулась, — я и подумать не мог, что ты такая извращенка. Это порочно, Лило.       Лило было всё равно, что там порочно, а что — нет. Сейчас, несмотря на боль, было хорошо. Настолько, что хотелось потерять сознание.       — Оптимус!..       — Да, я знаю, — второй щипок заставил органику задрожать сильнее, прикусив себе язык, — я тебе в этом помогу. Разве не такова задача Прайма? Направлять грешные Искры к искуплению.       Лило, конечно, Искрой не была, но совсем скоро ей станет. И станет весьма приятной, желанной Искрой.       — Оптимус! — Лило вновь хрипела, побудив чуть разжать манипулятор, потому что оргазм был уже здесь, а туманный мозг выдал самую странную фразу из всех, что Лило могла сказать, — Оптимус, ты лучший Прайм, которого я знаю! — а Лило знала ещё двоих. И ни один из них так услужливо себя с ней не вёл.       … А Оптимус, кажется, словил перезагрузку с этих слов. Кто же знал, что экскурсия может так приятно окончится? Что в коннекте столь тёплые искренние слова могут довести до экстаза в считанные секунды.       Лило завыла, стоило Прайму крепче в неё вцепиться, а затем окончательно добить. Рвение настигнуть удовольствия разом не мог убавить даже страх того, что шея или таз Лило не выдержит давления. Как оказалось, выдержал. Лило сжалась, поддавшись оргазму. Помнила точно, как раз за разом повторяла имя Прайма ему ровно в аудиосенсор, чем добивала перезагрузку до невообразимо новых высот. Прайм стонал в ответ, оптика рябила, откаты жгли чужие разъёмы — и пусть. Починят, восстановят. Сейчас гораздо важнее то, как каждая унция система тонет в удовольствии.       Лило шумно глотая воздух, стекающий по бёдрам трансфлюид добавлял очки к желанию продолжить вечер, а Оптимус вновь заточил губы в дермы. Теперь не стеснялся кусаться, зализывая глоссой мелкие раны.       — Это…       — Как насчёт того, чтобы прибраться здесь? — Оптимус перебил. Лило уставилась в алую оптику, опустила взгляд к паховой — та была перепачкана тем же трансфлюидом. Вернула взгляд к оптике, а затем мягко провела языком вдоль нижней дермы. Улыбалась.       — С вашего позволения, Оптимус Прайм.       Кажется, Оптимус Прайм не забудет этот вечер никогда. И Лило, что неохотно слезла с коннектора и подалась вниз, тоже.

Драббл 293

      Пожалуй, было в молитвах что-то странное. Ева молилась не так часто, как должна молиться праведная христианка. Ева вообще праведной не была. Христианкой? Ей, пожалуй, была.       А ещё в Джаспере была церковь. Старая католическая церквушка. Её приход был совсем небольшим — даже маленьким. Молодёжь умирающего города особо не стремилась к религии — и тем более вере.       Ева приходила в церковь тогда, когда становилось совсем уж невыносимо. Тогда, когда тяжесть собственных грехов грозилась сломить хребет. Еве нужно было чужое плечо, помощь — и Ева шла к единственному, кто мог ей помочь. К Богу.       … но сегодня шла она не ради себя. И просить хотела не за себя.       Под сводами церкви было тихо и спокойно. Будто эти каменные стены могли спасти Еву и от киберформирования, и от инопланетной войны. Всех спасти.       Но, конечно, не так. Пути Господа были неисповедимы, а оттого он и не вмешивался. Наблюдал, позволял своим детям самим строить свою жизнь.       Многие забывали о том, что после жизни земной будет куда более долгая и важная жизнь. Ева, пожалуй, никогда об этом не забывала.       Ева медленно опустилась на скамью. Посмотрела на распятие перед собой. Лицо Иисуса было опущено, а терновый венок выбивался из общей композиции. Казалось, Сын Божий был задумчив.       И тогда Ева начала свою исповедь. И просьбу. Молитву, мольбу.       — … ей плохо, Отче, — Ева смотрит на Иисуса, будто хочет, чтобы и тот посмотрел на неё в ответ. Обратил внимание на одну из миллиардов дочерей, — крест, который она несёт, грозится сломить её. Я знаю, ты не даёшь людям тех испытаний, которые они не смогут преодолеть — а Дьявол всегда будет слабее. Но… Здесь чужаки. Они молятся другому Богу, у них свой Дьявол. И мы беззащитны перед их гнётом. Наше оружие — я знаю первую заповедь! — не поможет. Мы подставляем обе щеки, но чужаки хотят большего.       Иисус молчалив. Всё также прибит к кресту, всё также задумчиво печален. Рядом есть лик Девы Марии — та смотрит прямо на Еву, и Ева отводит взгляд в сторону. Наверное, странно просить что-то у того, кого заживо распяли — и у его матери, которая смотрела на эту пытку.       Христос со своей судьбой смирился. Смирение — это важно. Но…       Нет, это не гордыня! Это желание справедливости. Справедливого суда. Ева готова нести наказание за свои грехи, но Лило… В чём её вина? В том, что она атеистка?..       — Лило не верит в тебя, Отче. Она, наверное, думает о том, что ты её оставил. Ушёл, бросив на растерзание голодным волкам. Не вини её. Даже без веры в душе она следует твоим заповедям. Она никогда никого не убила, она всегда добра. Она большая праведная христианка, чем я.       В переплетении теней кажется, что Иисус чуть приподнял голову. Что смотрит он теперь не вниз, а вперёд, почти на Еву.       — Я не прошу того, чтобы её судьба изменилась. У каждой души свой путь. Я прошу… Облегчить её ношу. Она несёт страшный крест — и если бы ты чуть облегчил его, сделал менее давящим… Может, она бы смогла обратиться к тебе лично.       Ева моргает — и видит, что положение распятия и правда изменилось. Теперь Христос смотрит прямо на Еву. В её глаза — и куда глубже. Дева Мария всё также рядом, и её взгляд смягчается.       — Эта молитва не обо мне и не для меня, Отче. Если ты позволишь, если на то будет твоя воля, то я помогу ей. Я подставлю своё плечо, чтобы её крест не прибил к земле.       Свечи трепещут. Ева чувствует чужое присутствие. Не давящая, но всеобъемлющее. Не пугающее, а дающее надежду. Ева чувствует, как собственные плечи расправляются.       И Ева слышит — не слова, не голос. Слышит знание, что вкладывают в её голову: молитва была услышана.       И Ева не сомневалась, что Лило, может, получит далеко не то, что хочет.       Но она точно получит то, что ей нужно.       Ева моргает — и видение развеивается. Иисус всё также склонил голову вниз, Дева Мария смотрит на Еву нечитаемым взглядом. Свечи перестали дрожать. И лишь ощущение чужого присутствия до сих пор греет душу.

Драббл 294

      Ева держит в руках Библию, как последний плот во время урагана; вчитывается в знакомые строки так, словно пьёт воду, пройдя километры под палящим солнцем.       Ева ищет ответы в истории, которой две тысячи лет — и та, которая, несомненно, старее целого мира.       Ева плачет и слёзы высыхают на страницах святого писания, пропитываясь её болью, страхом и скорбью.       Почему же?.. Глупый вопрос. Пути Господа неисповедимы. Каждый человек в этом — и всех других — мирах нёс свой собственный крест. У Евы тоже был этот крест, что прибивал её к земле, добивая. Все эти грехи, всё это не просто так. Дьявол не был сильнее Евы — Ева сама с радостью бросалась в его сладкие объятья.       … Потому что позволяла себе ужасную мысль. Мысль о том, что Бог отвернулся от неё. Оставил наедине с Оптимусом — и Адом. Ева гнала от себя эти мысли, ругала себя за них. Ну нет же, нет! Все могли Еву покинуть, даже она сама — но не Бог.       Потому что Бог никогда не отвернётся от своих созданий, даже если каждый из них возненавидит его.       Ева не могла возненавидеть Бога за свою боль. Даже учитывая тот факт, что с фортелями с воскрешениями точно не обошлось без божественного вмешательства.       Какой… Позор!       Ева торгуется с Богом. Ева почти обвиняет Бога.       — Я не знаю, что мне делать, — Ева прижимается лбом к Библии. На шее висит простой деревянный крестик, и Ева тянется свободной рукой к распятью на шее, — дай мне знак, Господи. Один знак…       Чтобы знать направление. Чтобы почувствовать под ногами твёрдую землю, а не языки адского пламени.       Может, дело в смирении? Иисус шёл на Голгофу — и не сопротивлялся. У Евы тоже была своя Голгофа, от которой та бежала. Может, стоило остановиться? Не бежать прочь, а принять участь достойно?       Двери в отсек с тихим свистом раздвигаются, и Ева слышит знакомые шаги.       — Моя Искра?..       Ева смотрит на Оптимуса, сжимая Библию и крест ещё сильнее.       — Я молюсь. Ты мешаешь, — Ева никогда не разделяла момент молитвы с Праймом. Тот был верен другому Богу, следовал другим заветам — им незачем было порочить друг друга молитвами, которые перебивали друг друга.       — Прости меня, — голос Оптимуса полон раскаяния. Кажется, вера Евы приводила Оптимуса в восторг. Возможно из-за того, что именно в этой вере Евы он видел большую искренность.       Ева никогда не видела Оптимуса, что молился Праймусу. Ева никогда не спрашивала, почему он этого не делает. Разве он не должен молиться каждый день об окончании страшной войны? Разве не должен замаливать те грехи, которые совершает, когда трахает органику?..       Крест нагревается. Почти жгёт — и Ева, расслабляя ладонь, смотрит на него удивлённо. Господь… Не поддержал её мысли?       Наказал за гордыню, что Ева проявила?       Может, приход Оптимуса — это тот самый знак?..       Не бежать от распятья на кресте, что было некогда позорной пыткой — а принять его. Проявить то самое смирение. Согласиться на киберформирование.       — Я и за тебя молюсь, Оптимус, — и это правда. Молитвы Евы произнесены за разум этого меха, за его Искру. Чтобы Христос, если может, передал эти мольбы Праймусу. Чтобы уже Праймус помог своему спарку, — за вас всех.       Слова Евы никогда ничего не стоили. Она лгала больше, чем дышала — но лгать Богу не могла. Язык не поворачивался. Да и зачем лгать тому, кто все мысли знает наперёд?       — Спасибо, Ева. Это ценно.       Ева кивает, а после отмахивается от благодарности. Ева просит не за «спасибо».       Никогда за благодарность не просила.

Драббл 295

      Ева, Оптимус и Лило столпились в одном месте. Они почти толкались. Ева лезла вперёд, Прайм её удерживал, Лило выглядывала сбоку.       Мегатрон чувствовал себя глупо. Даже, если правильно сказать, как идиот.       — Вы так и будете просто смотреть?       — Мы любуемся. Не каждый день ты такое нам предлагаешь… — Ева прищурилась. Порт у Мегатрона был что надо. Биолайты так и мигали! — Чур, я первая.       — Нет, — Лило тут же мотнула головой. Она не была конфликтным человеком, но… — Я знаю Мегатрона дольше вашего. Я первая.       — Мои Искры, — Оптимус оттеснил двух органик себе за спину, — первый я. Только у меня есть коннектор.       — Ну нет! Дело тут не в коннекторе! — Ева упёрла руки в бока. — Мне и протезов хватит, чтобы… Впрочем, штекеров хватит. Да, штекеров!       — Если вы не решите в ближайший брийм, то я закрою порт и уйду работать, — подал голос Мегатрон. В порту было… Пусто. Это расстраивало — но гордость терять не хотелось.       Две органики и один мех переглянулись.       — Ну что мы как не родные? — Ева посмотрела сперва на Лило, потом на Оптимуса. — В большой семье надо делиться. Поэтому вы поделитесь со мной…       — … надо просто спросить у Мегатрона, — Лило повернулась к десептикону. Тот смотрел в потолок, — мой Лорд?..       — У вас десять кликов. Девять. Восемь…       — Я первая! — Ева буквально налетела на Мегатрона, занимая место между его серво. — Это мой порт! Моё сокровище! Мой политический оппонент!..       Лило печально вздохнула. Ну, ничего не поделаешь. Кто первый добежал — тот и…       — Фейсплейт мой! — Лило ту же спохватилась, кинувшись к Мегатрону. Пока Оптимус не очухался.       — Да вы издеваетесь, — Прайм так и остался стоять в стороне, а после, тяжело провентилировав, направился к чужому честплейту, — тогда Искра моя.       — А меня спросить кто-нибудь хочет?..       — Нет, — ответ пришел сразу и от всех.       Мегатрон тяжело провентилировал. Порой его Бондмейты были невыносимы.

***

      Ева была в восторге. За годы жизни в этом отсеке орудовать кабелями Ева научилась очень хорошо. Так хорошо, что порой штекеры Евы оказывались в Лило… Теперь несколько штекеров Евы оказались в порту у Мегатрона.       Порт сжимал кабели с такой силой, что в глазах у Евы рябило. Ну дела!.. А это ведь даже не коннектор. Интересно, Мегатрон всегда такой узкий?.. Если да, то Ева понимала, почему портик был для них закрыт.       Лило тем временем задыхалась на чужом фейсплейте. Мегатрону трудно было держать темп — он всё же уронил свою гордость от кабелей Евы — но Лило ласкал исправно. Опыт есть опыт.       Лило металась, но ладони на бёдрах не давали соскочить. Только и оставалось, что стонать в полный голос. А когда Мегатрон снял шлем и обнажил локаторы… У Лило было много дел.       Оптимус тем временем осыпал своим безраздельным вниманием Искру Мегатрона. Касался чужой души — и чувствовал отклик своей собственной.       Это чувство пьянило.       Сам Мегатрон был… Благодарен своим Бондмейтам за прыть. Обычно для полного удовлетворения ему нужно было около трёх-четырех раундов (а с органикой и того больше), но сейчас, когда над его корпусом аж трое трудятся с таким усердием, то хватит и двух.       Наверное.

Драббл 296

      Не то чтобы Ева сходила с ума… Ладно, стоит признать: сходила.       Это была идея-фикс.       Даже больше, чем смерть или свобода, потому что…       — Ева, нет! — Лило стояла за кухонным стулом, огораживая себя. — Ты спятила. Точно спятила.       — Ну ты меня даже не выслушала, — Ева попыталась обойти вредный стул, но Лило не позволила.       — Ева, какой… Какой фистинг?! Во-первых, у нас не руки, а металлические протезы. Во-вторых, ты меня порвешь!       Ева затрясла головой.       — Во-первых, на протезах нет острых краёв. Они металлические, но обтекаемые. Я, к тому же, перчатку одену… Во-вторых, в тебя одновременно входят Оптимус с Мегатроном — и даже мои кабели! Ты себя недооцениваешь.       — Нет. Это ты у нас вмещаешь, — Лило призадумалась. Объёмы внутри Евы поражали воображение, — многое вмещаешь. А я так не могу.       Ева посмотрела наверх, сквозь потолок Немезиды — и прямиком на Господа Бога. После посмотрела на Лило.       — Эта практика… И правда экстремальна. Но ты не пробовала ещё! А ведь тебе может понравится. Даже свою учительницу превзойдёшь, — Ева горделиво приподняла голову.       — Ты от меня не отстанешь, да?       — Отстану, конечно, — почесала макушку, — когда ты дашь отыметь себя.       Лило тяжело вздохнула. Было в Еве что-то неуловимо напоминающее Прайма… В желании рвать, по всей видимости.       — Ладно. Ладно! Хорошо. Но если мне будет больно, то ты остановишься.       Ева закивала головой, как болванчик:       — Обещаю, ты не пожалеешь.

***

      Лило уже жалела.       Ева деловито натягивала на протез латексную перчатку (и откуда только взяла?), а после со знанием дела смазывала всё это смазкой.       И смазки было много.       В том числе и смазки Лило — Ева минут сорок трудилась, превращая Лило в ноющее нечто. Ноющее, но не кончающее.       — Может, по старинке?.. Хотя бы со штекеров начнем?       — Этот уровень уже пройден, Лило. Пора стремиться к новым горизонтам.       Лило стремиться к новым горизонтам не хотела лет так сто.       Латекс на металле ощущался… Странно. Но смазка сглаживала углы: Ева раздвинула чужое лоно и тут же скользнула тремя пальцами вперёд.       — Не сразу же!..       — Лило, конечно, не сразу. Я даже не начала вставлять кулак, а ты сегодня примешь всё до локтя.       — Локтя?!       Ева тихо посмеялась. Фистинг — это вам не игрушки. Это целое искусство!       — Не бойся, дальше физически не влезет.       Лило уже очень боялась. Возбуждение на миг отступило, но Ева тут же подключилась кабелями к Лило и ошпарила ноющие разъемы.       И вот уже пять пальцев внутри. Всего лишь пять…       — Кулак не влезет, — Лило хотела было податься назад, но Ева, наоборот, двинула рукой вперёд. Горячая плоть плотно обхватывала металл. — Это?..       — Влез. Не больно было, правда? — Ева показательно покрутила кулаком внутри Лило. — Натяжение было от самой толстой части. И никакой крови, — Ева добавила парочку откатов — и смазку. Не скупилась.       Дальше дело прошло проще. Ева подалась вперёд, вместе с рукой. Наблюдала за тем, как в чужом лоне пропадает целая (почти целая) рука. Как и обещала — до локтя.       Внутри Лило было очень горячо и влажно. А ещё тесно. Жаль, что протез — это не эрогенная зона.       — А вот теперь начнется веселье, — Ева улыбнулась, уловив слезящийся взгляд Лило, — не зажимайся, — и подалась назад.       На миг Лило показалось, что сейчас рука Евы выскользнет — и вытащит вместе с тем матку. Но Ева, конечно, никого потрошить не собиралась: она просто совершала возвратно-поступательные движения.       Темп набирал обороты, а Лило только и могла, что постоянно невольно сжиматься. Рука — это даже не два коннектора. Это целая рука. Ну, почти целая.       — Как думаешь, поддать току внутрь — это хорошая идея?       Лило сдалась от этих слов так сильно, что Ева готова была кончить уже сама.       — Н-нет!..       Договорить Лило не успела: оргазм обрушился подобно лавине, а Ева всё продолжала двигать рукой, создавая эти… Совершенно неприличные звуки.       Кажется, Лило даже отключилась, а когда пришла в себя, в отсеке уже были мехи…       Первой мыслью Мегатрона было: Ева хочет убить Лило. Вновь.       Первой мыслью Прайма — более искушенного в человеческих забавах — что он завидует Лило.       — А вы так не смотрите, — Ева вытащила руку из Лило. Очень характерный «чпок» ознаменовал конец акта. Лило была… Раскрыта. Так сильно раскрыта, что холодный воздух хлынул внутрь потоком, — твой порт следующий, Мегатрон.       — А я?..       — А ты, Оптимус, и ногу примешь.

Драббл 297

      Ладно, по-разному в жизни Евы бывало. Иногда бывало вот совсем как-то… Как сейчас.       Ева боролась за порт Мегатрона со всем своим отчаянием. Как даже за смерть не боролась. Стоило признать — иногда заполучить порт Мегатрона всё же удавалось. Языком там, штекерами. Но не полностью.       — Ева, я уже сказал, что твои самоубийственные идеи…       — Ну Мегатрон, — Ева ёрзала, сидя на мехе, — разве ты не хотел бы полностью заполучить меня?       — Я уже, — тяжелая вентиляция сдержана не была, — уже…       — А поглотить? — глаза Евы блестели уж как-то совсем нездорово. — Тебе ведь нравятся все эти маленькие игры в дисбаланс власти.       — «Игры»?.. — Мегатрон протянул манипулятор, потрепав Еву по голове. — Как скажешь.       Ева поджала губы. Ей стало… По-настоящему обидно.       — Вот так каждый раз. Ты… Постоянно держишься за свой чёртов порт — и гордость! — как за самое ценное в мире. А как же я? Я менее важна, чем твоя гордость?       — Это просто моё нежелание…       — Да наплевать мне, чего ты там не хочешь, — Ева прижалась своим лбом к чужому, — я хочу тебя всего. И себя в тебе хочу. Всю. Сейчас.       Мегатрон долго смотрел в чужие глаза, а после кивнул. Стоило давно признать: отказывал он и правда, исходя из побуждений собственного эго.       Что ж.

***

      Это был самый странный опыт удушья из всех, что Еве бы известен. Мягкие мембраны порта Мегатрона сжимали Еву, пульсировали. Внутри было жарко — почти как в бане! — и Ева клялась, что видела электрические разряды тока.       В истинной форме здесь было опасно всё. И ядовитая смазка, и тот самый ток, и даже сила сжатия порта, которая грозилась перемолоть Еву…       Но Ева не была против, чтобы умереть внутри Мегатрона. Тот, кажется, тоже особо против не был.       Воскреснет же.       Ева гладила, царапала и даже кусала — делала всё, чтобы мех вокруг неё сокрушался, подходя к, возможно, самой необычной перезагрузке за весь свой актив.       И перезагрузка настала. Ева готова была поклясться, что никогда в жизни не чувствовала себя столь… Защищенной.       Удивительно, но Мегатрон смог контролировать себя. Еву не перемололо живём.       — Как ты? — Ева погладила внутренние механизмы порта.       Мегатрон — и его системы — звучали довольно.       — Неплохо.       — «Неплохо?» — закатила глаза.       — Мне понравилось.       — Не сомневалась, — Ева прищурилась в темноту. Свет давали только биолайты, да и они сияли тихо, — а теперь отворяй врата обратно.       — Пожалуй, нет.       Ева почувствовала, как Мегатрон встаёт с платформы.       — Неужели в таком виде пойдёшь к… Не знаю даже? Старскриму? Шоквейву? Саундвейву? Тарну?       — Скоро будет совещание. Ты же хотела быть привлеченной в дела десептиконов? — Мегатрон звучал невинно, хотя каждый шаг заставлял его глушить новые протоколы интерфейса. — Можешь не благодарить.       Ева хмыкнула.       — Если просто понравилось держать мне внутри, то так и скажи.       — Мне понравилось, — вновь повторил Мегатрон, — очень даже.       Это была пусть и маленькая, но победа. Как знать, может, после киберформирования Мегатрон удостоит ее чести быть первой в его порту настоящим коннектором среди их скромной семьи?

Драббл 298

      — Ева…       — Нет, ну ты не начинай. Порт отдал? Отдал. Искру отдал? Отдал.       — В этом нет смысла, — стоило признать: Ева извращенка. Самая настоящая. Её маленький мозг извращен больше, чем процессор Прайма — ну или хотя бы составлял ему конкуренцию, — в этом нет удовольствия. И кибертронцы не питаются органикой.       — Ну и что? И как это?.. Нет удовольствия?! — Ева сжала ладони в кулак. — Просто представь эту картину…       — Уже представил, — и было в ней что-то столь тёмное и запретное, что… — Твои идеи меня поражают.       — И твои меня тоже, Мегатрон, — Ева улыбнулась. Это было согласием.

***

      Мегатрон тысячи раз чувствовал Еву на глоссе. Но глоссой… Пожалуй, никогда.       Ева, полностью обнаженная, сидела в чужом энергоприемнике, внимая ласкам глоссы. Мегатрон ей всегда владел умело, а теперь уж…       Ева цеплялась за денты, тянула руки в мягкому металлу глоссы, зачерпывала ладонями смазку, которая заменяла кибертронцам слюну.       Это было интересно. Это было очень даже вкусно.       Когда кончик глоссы особенно сильно надавливал на вульву, Ева думала, что в её лоне осталось мало вещей, которые там не побывали.       Вещей совершенно разных размеров и назначений.       Мегатрон в свою очередь думает о том, что повысит чувствительность своего корпуса на максимум. Как знать, куда в следующий раз захочет залезть Ева?

***

      — А где Ева? И… Чего ты массово-смещенную форму не принимаешь? — Лило хмурилась. Без Евы было беспокойно.       Прайм, в свою очередь, выглядел взбудораженным.       — Она здесь, — Мегатрон пожал плечами, читая что-то в датападе. — Её Шоквейв вытащит чуть позже.       — Откуда?..       Со стороны брюшных сегментов Мегатрона раздался характерный стук. Стук сложился в азбуку морзе.       — А, — Лило понимающе кивнула, — кажется, это не сигнал сос…       — Она просит дать ей воды, — Мегатрон сцедил из внутренних баков немного туда, где сидела Ева. Та поблагодарила, — если хочешь, можешь отправиться к ней…       Лило вцепилась в Оптимуса.       — Я пас!       Оптимус смотрел на Лило.       — Пас же?..

Драббл 298

      Ева ворочалась. Иногда даже поскуливала. Лило смотрела на Еву печальным, полным понимания взглядом. Гладила по животу, чувствуя жар чужого тела.       — Надо попросить у Шоквейва препараты…       — Он не даст. Они ему не позволят — и ты это знаешь, — Ева ныла. Рот был наполнен слюной, а глаза сильно слезились. Ева всё ещё могла говорить членораздельно. Но это пока, — чёрт… Лило! Пожалуйста, не дай мне наделать глупостей в этом состоянии.       — Я буду за тобой следить, — тут же пообещала Лило.       Быть омегой… Всегда было не очень. Быть единственной омегой во всем мире (потому что нигде кроме Земли такого не было) — было Адом.       И вот пришло время течки. Раньше Ева успешно принимала таблетки, потом стресс не давал внутренней омеге вырваться наружу… Но теперь, на Немезиде, в этом ёбаном отсеке!.. Течка обещала быть сильной — и отобрать последние крохи разума на долгие недели.       Лило повезло больше. Она была бетой — не слишком зависела от этих всплесков гормонов. Иное дело, что возбуждение Евы было столь сильным, что… Лило мотнула головой.       — Это обычная течка, или?..       Ева нахмурилась.       — Нет. Меня нужно оплодотворить… Имею ввиду, меня НЕ нужно оплодотворять! — Ева закрыла рот рукой.       Разум уже мутнел. Картины того, как сперва Еву растянут, а после она понесёт, кружили голову.       Только была одна проблема. Даже три. Мегатрон и Прайм потомства дать ей не могли, а Лило… Лило могла бы, да. Только вот долго ли жило потом это потомство?       Омега была в предвкушении — и ужасе. Потому что Омега знала, что дети её долго не проживут — Прайм, или даже Мегатрон, прикончат их… Но также Омега знала, что у неё аж три истинных партнёра — и детей должно быть много…       Жалкое животное внутри Евы совсем не понимало того, что понимал чистый разум.       Простыни под Евой давно стали мокрыми от пота, а между ног сильно и сладко тянуло.       — Наверное, уже завтра утром… Я уйду.       — Да, — Лило согласилась. Взяла мокрое полотенце, водя по покрасневшему лицу, — если не сегодня ночью… Не переживай. Я буду рядом.       Не то чтобы у Лило был выбор.

***

      Взгляд Евы был… Пустым. Но очень и очень цепким.       Лило знала, что это за состояние. Состояние, когда человеческий разум запирался глубоко внутри мозга, а первобытные инстинкты выбирались наружу. Ева больше не говорила — эволюция посчитала, что Омегам в период течки не нужно разговаривать. Ева больше не мыслила — для размножения хватало инстинктов.       И эти инстинкты Еве говорили: надо сделать гнездо и собрать своих… хм, партнеров в этом самом гнезде.       Омеге внутри Евы категорически не нравилось несколько вещей. Во-первых, отсек был слишком большим. Во-вторых, запах от Мегатрона и Прайма был слишком специфичным. В-третьих, её ещё не оплодотворили!.. Какое расточительство.       Прайм сделал шаг в сторону Евы, но Мегатрон остановил его. Качнул шлемом.       Мегатрон, в отличие от Оптимуса, удосужился изучить сложную систему ритуалов Омег на Земле. И знал, что сейчас Ева строит для них гнездо — и ей лучше не мешать. Повернулся к Лило:       — Ты говорила, что ей важно чувство защиты для неё, нас и нашего выводка. Чем мы можем помочь сейчас?       — Дать материалы, — Лило пожала плечами, — и не отходить далеко. Нам вообще эти недели лучше не вылезать из… Гнезда.       Оптимус хмыкнул. Он был бы и рад не вылезать из объятий Евы, но война не ждала. Мегатрон же кивнул. Ему придётся управлять целой армией из… Постели.       Говоря о постели: именно ее Ева и решила превратить в гнездо. Потому что на постели было много запаха — и много места. А ещё много приятных воспоминаний.       Конечно, будь они на Земле, Ева бы выбрала место получше. Более закрытое, тёмное и сухое. И безделушек бы накидала побольше…       Когда всё было готово, Ева, круто развернувшись, направилась прямиком к своим партнёрам. Попыталась обогнуть Лило, чтобы вцепиться зубами ей в холку и дотащить до гнезда, но Лило сделала шаг в сторону.       — Ева, фу.       Ева заскулила. Омега внутри требовала первым делом защитить самого слабого партнёра (и единственного, кто мог бы дать потомство), поэтому хотелось всё сделать так, как требовал инстинкт.       … но Лило сама поспешила забраться на кровать, утопая в одеялах и подушках.       — Теперь вы, — Лило махнула ладонью протеза мехам.       — Нас она тащить не будет? — Оптимус был бы не против подставить Еве свои топливные шланги в шее…       Но Лило покачала головой.       — Сами дойдёте.       И правда: Ева не спешила затаскивать мехов силков в их гнездо. Вместо этого ходила кругами, смотря то в одну пару алых оптик, то в другую.       Очевидно, ждала… Чего ждала? Того, что оно сами дойдут?       Лило не сдержала крепкого матерного словца. Ева её научила.       — Вы более сильные… Партнёры. Должны сами дойти до гнезда и принять её ухаживания.       — А она моё ожерелье…       — Замолчи, Оптимус, — Мегатрон взял своего Бондмейта за плечо и потащил в сторону кровати, — в этом «гнезде» стараний больше, чем в твоём шлаковом ожерелье.       Теперь вышло так, что Лило оказалась зажата между двумя мехами. Привычное состояние, если бы не полубезумный взгляд потемневших глаз Евы.       Омега, в свою очередь, поспешила в гнездо. Нужно было сделать ещё много вещей.       Например, поставить метку на Лило — и стереть с двух оставшихся специфический запах. Ева постоянно чувствовала от Мегатрона и Оптимуса примесь чужих запахов. Это раздражало.       Первым делом Ева навалилась на Прайма. Буквально навалилась — ладони потянулись к чужому фейсплейту, дотронулись до шлема, дошли до честплейта.       — Нравлюсь, моя Искра?..       — Ты просто для неё воняешь, — Лило не сдержала смешка, — чужаками.       Оптимус не сдержал недовольного гула внутренних систем. Ева тем временем, основательно облапав меха, переключилась на Мегатрона. Тот терпеливо ждал конца важного ритуала.       Когда дело дошло до Лило, та уже самостоятельно повернула шею так, чтобы Еве было удобно кусать.       Вообще-то, ошибкой было думать то, что метки ставят альфы. Метки ставили именно те, кто могли выносить жизнь — те, кто по долгу инстинктов защищали своих партнеров и общий выводок ценой своей жизни, труда и времени.       Лило едва вскрикнула от боли, когда клыки прорвали кожу. Это было… Терпимо.       Мегатрон молча наблюдал за процедурой и думал о том, что это — дикость. Но приятная дикость.       Когда всё закончилось, Ева поспешила зализать укус. Что-то тихо урчала.       — А когда мы перейдём к коннекту?       Лило и Мегатрон почти синхронно вздохнули.       — Течка — это не про постоянное спаривание. Это сложный ритуал по защите, присвоению и…       Ева закрыла рот Лило рукой. Омегу раздражали разговоры. Разговоры могли привлечь врагов.       Лило понимающе кивнул. Укус чесался.       Ева, в свою очередь, легла на всех троих разом, перекинувшись не вдоль, а поперек кровати. Чтобы чувствовать каждого — и чтобы делиться своим теплом.       Лило тут же дотянулась до чужой головы, поглаживая. Ева заурчала. Тело нагрелось сильнее.

***

      Лило хотела в туалет. И это не большая проблема, если ты находишься с Омегой во время течки. Лило могла бы встать и дойти до туалета вместе с Евой, но…       У Евы было три партнёра. И инстинкты приказывали держать их в одном месте, поэтому когда Лило попыталась встать, Ева тут же взвыла.       — Мне нужно в туалет, — Лило терпеливо повторяла, хотя терпеть уже не могла.       — Мы могли бы дойти до ванной все вместе, — предложил Оптимус.       — Нет. Не могли бы, — Мегатрон отложил датапад в сторону (Ева специально для него взяла несколько штук), — гнездо не должно быть пустым.       Лило обречено кивнула. Потянулась к волнующейся Еве. Та все еще была очень горячей.       — Со мной пойдёшь? — Лило удерживала взгляд Евы, выбираясь из-под неё. — Они сильные. Они справятся сами. Всего пять минут.       Ева заскулила. Взгляд метался между Лило и мехами.       — Пойдем, — Лило встала, но Ева вставать не спешила. — Пойдёшь?       Ева обречено опустила голову. Выглядела как побитая собака. Инстинкты раздирали её мозг.       — Я оставлю дверь открытой, — и Лило поспешила в сторону ванной.       Ева же уселась на край кровати, каждые несколько секунд смотря то на Лило, которая махала ей из туалета, то на Мегатрона, то на Прайма.       И все ещё тихо поскуливала.

***

      На вторую неделю течки Ева решила, что пора бы и размножаться. Поэтому полезла к Лило.       Лило, едва отойдя от сна, тут же поняла, что от неё требуется.       Вообще-то, оплодотворять кого-то, будучи женщиной-бетой — это сложное дело. Но у Лило не было выбора: Еве нужны были дети в матке, иначе инстинкты сведут её с ума.       Оптимус с интересом (совершенно нездоровым) наблюдал за открывшимся представлением, а Мегатрон думал о том, что ему — и им всем — делать с детьми Евы и Лило… Если они, конечно, позволят им родиться на свет.       Вероятно, всё же стоило прислушаться к Шоквейву и сделать так, чтобы омежья сущность навсегда была убрана из Евы.       Но Мегатрон не позволил. Прайм согласился.       И они, вообще-то, даже не жалели.

***

      Ева была… Недовольна. Точнее, не она. Её внутреннее животное было в ярости.       Лило была единственной, кто мог и дал ей потомства, но оно оказалось слабым. Больным.       Ева не понимала. Омега понимала. Лило была покалечена и слаба — Ева была не лучше. А ещё Ева была первородкой, так что…       Ребёнка было два. Те ворочались на кровати, едва шевелились. Совсем маленькие, слабенькие…       Ева отвернулась. Нет. Ева не убийца. Ева не…       Когда Ева повернула голову обратно, то уже не была собой.       На другой стороне кровати тихо сопела Лило. Та устала после многочасовых род Евы даже больше, чем сама Ева. Как минимум из-за того, что Ева в тот момент все ещё не вернула себе ясность сознания, а Лило… Лило все прекрасно понимала. И пусть роды принимал Шоквейв — это мало вселяло надежды.       Но надежда вернулась, когда Лило поняла, что ни Прайм, ни Мегатрон детей убивать не будут. Пока что.       Ева приблизилась к младенцам, обнюхав каждого. Те пахли молоком и кровью. И теплом. И мясом.       И слабостью.       Они не доживут до взрослого возраста. Едва ли даже переживут детство, а ресурсы не вечны — так считала омега.       А еще рядом была Лило, которая со временем — в другую течку Евы — могла бы постараться и лучше.       Поэтому зубы Евы вцепляются в горло первого малыша. Тот тихо хрипит, но противостоять не в силах. Через минуту дыхание затихает, как и любое движение.       Второго младенца Ева душит ещё быстрее, а после приступает к трапезе. Так уж вышло, что человеческое мясо лучше всего усваивается в организме, а Еве нужны были силы для развития новых плодов внутри себя.       Лило разбудил… Рокот. В полумраке трудно было что-то разглядеть, но Лило показалось, что это Оптимус — или Мегатрон — что-то говорят на кибертронском.       Когда Лило потянулась к выключателю, и свет зажегся, то тут же отпрянула прочь. Едва не свалилась с кровати.       Лицо Евы было полностью перепачкано кровью. Абсолютной тупой и отсутствующий взгляд смотрел вперёд, в чужие потроха. Голод уходил неохотно. Мясо остывало быстро.       Лило завопила на одной громкой ноте — и все же свалилась на пол. Лило не была дурой. Она знала. Знала, как работает естественный отбор среди Омег. Но отчего-то надеялась, что Ева не поспешит убивать новых членов убитого человечества…       Но инстинкты взяли позорный верх.       Ева тут же выпрямилась. Поспешила добраться до Лило. Ева не терпела, чтобы её партнер выходил из гнезда. А ещё Лило стоило… Накормить.       — Нет, стой, не подходи!..       Лило попыталась рвануть в сторону, но чужие зубы вцепились в шею. Ева даже не пыталась задействовать протезы рук (те во время помутнения сознания почти не ощущались собственными) и тут же затащила на кровать обратно. Перепачканное кровью лицо замерло напротив бледного лица Лило.       — Что здесь за шлак… Происходит.       Первый в отсек вошел Прайм, ровно за ним — Мегатрон.       — Она, — Лило била крупная дрожь. Лило знала, что Ева не причинит ей боли — нет, не так. Ева бы боль причинить смогла, но не омега внутри неё, — посчитала их слабыми, и…       — Съела, — закончил Мегатрон, едва потушив оптику.       — Да, — Лило отвернула голову к подошедшему Оптимуса. — Я…       Но договорить не успела. Как и Оптимус не успел отойти с линии огня.       Рвало Лило долго и со вкусом. Даже Ева отпрянула, немного напуганная реакцией своего партнёра.       — Шлак.       Мегатрон скептически посмотрел на кровавые останки на кровати, после на перепачканных в рвоте Лило и Прайма.       — А я говорил, что нужно было… Обмануть Еву, — но тут же себя оборвал: сам был слишком увлечен идеей посмотреть на потомство любимых органик.       И почти — почти! — не жалел об этом опыте.

Драббл 299

      Христос и Юникрон часто разговаривали. Разговоры эти были долгими; потому что бессмертным спешить некуда.       Иисус любил своих детей и знал, что Юникрон тоже их любит, пусть и не хочет это признавать. Юникрон, сам того не желая, дал им место, где люди могли бы появиться. Дал им свой корпус, а после этот корпус оброс землёй и цветущими садами.       Бог дал людям Душу. Дал свою плоть и кровь, свой образ — позволил не бездумно существовать, а жить. Бог дал им возможность получить вечную жизнь — или вечное наказание.       Юникрон всегда смеялся. Он не имел власти над мягкой органикой. Он создал лишь стол, на котором стоит чаша, но не её саму и не наполнение. И всё же, в кровяных мешках было что-то занимательное.       Они были похожи на кибертронцев; но были и столь же не похожи. Состояли из плоти и не имели физической Души. И жили очень мало, хотя, как говорил Иисус, не умирали никогда.       — Пустая трата производственных мощностей, — комментировал Юникрон, — ты тратишь энергию не на то.       — Я не трачу энергию. Я её порождаю, — парировал Бог. — Но никакое рождение невозможно без усилий.       — Да-да, — Юникрон был разрушением. Он никогда ничего не создавал — до Земли, разумеется, — скоро я трансформируюсь. Скоро мы отомстим и вернём наше по праву.       Иисус кивал, а сам смотрел наверх, сквозь землю и небо. Сквозь тысячи световых лет.       — Обожди. Я хочу разговора.       — Опять разговор! Думаешь, он тебя послушает? Хоть кого-то, кроме себя?       — Ты сам сказал, — Христос шагнул вперёд, растворяясь в воздухе, — но я попробую.

***

      Иисус шагнул на дезактив корпуса Праймуса. Ядовитая атмосфера не подходила для человеческий лёгких, но Христос никогда не был просто человеком.       Бог осмотрелся, а после опустился на колени, касаясь изувеченного войной мёртвого металлического тела. Спарки Праймуса были жестоки к нему также, как были жестоки дети Христа к нему. Как любой ребёнок, что вырос, был жесток к своим родителям.       Когда-то дети Иисуса Христа распяли его. Он всё ещё помнил и кованые железные гвозди, которыми прибивали его, и плевки, и насмешки, и удары. Это не было предательство — это был итог той воли, что Бог дал своим детям. Иисус искупил это.       Поступал ли также Праймус, позволяя своим спаркам уничтожать его?       Через миг человеческий силуэт на теле планеты исчез. Просочился вниз, сквозь металл, кабели и трубы. Остановился лишь тогда, когда достиг Оллспарка.       Тот сиял тихим, умирающим синим огнём. Уже не был способен давать ни жизнь, ни энергон. Скраплеты — эта металлическая саранча — поедала самого Праймуса.       — Ты всё же пришёл. Я ждал тебя. Но моего Брата здесь нет.       — Я желал разговора, а не боя.       — Бой неизбежен, — и это знали оба.       — Верни мне мою дочь — и я уйду без битвы.       — Она больше не твоя, — Праймус, как, впрочем, и Иисус звучали ревностно. С той родительской ревностью, которую могут питать только те, кто вырастили и вскормили своих чад. — Она принадлежит мне — и Оптимусу.       — Так ты забрал мою дочь не ради её Души. Ты забрал её из-за того, что твоя родительская любовь ослепила тебя.       В этих словах было зерно истины. Оптимус Прайм был самым любимым Спарком Праймуса. Самым идеальным, красивым и благочестивым. В отличие от всех прочих — в том числе и Праймов — Оптимус никогда ничего не просил. Не просил для себя, но часто молился за других. Оптимус не ведал злословия или гордыни: он смиренно принимал свою ношу, свою Матрицу, свою войну.       И лишь однажды обратился к Праймусу с просьбой — попросил о Еве. Попросил, готовый к отказу; но просил так, как умирающий от коллапса Искры просит о снижении напряжения. В этой мольбе было признание. Праймус не мог отказать своему самому любимому спарку. Не в этой просьбе.       — Эта просьба была чиста и благородна. Я внял ей. Оптимус получил то, что хотел.       — Получил, что хотел, — повторил Иисус, — но ты знаешь. Знаешь, что дети — любые дети — получают не то, что хотят. А то, что им надо — а после то, что заслужили.       Жестовая логика, которую смертные не понимали. Считали несправедливой, злой и порочной.       Но разве порочна мать, которая не даёт своему ребёнку хлебнуть крысиного яда только из-за того, что тот красиво переливается на солнце?       — Может, оно и правда так, — Праймус тона не сменил, — но я знаю, что эта маленькая вольность не переломит ход событий. Это подарок — полезный подарок. И для твоей дочери тоже. Ева погрязла во грехе. Оптимус её очистит.       — Не очистит. Она его запачкает первее, — да и нельзя было очистить то, что стало сутью Души. Ева не просто так попала в Ад. — Ты зря думаешь, мой старый друг, что Душу Евы можно себе присвоить. Ты дал ей Искру; но пропала ли Душа? Это не замена. Это параллельное существование. Ты не заменил одно другим — ты добавил и запер.       Но Праймус на это больше ничего не ответил.

***

      В ядре Земли было жарко. Так жарко, как бывает в ядре звезды. Юникрон разворачивал своё ЭМ-поле, калибровал застоявшиеся за миллиарды лет механизмы. Выходил из режима оффлайна — и готовился к трансформации.       Иисус шагнул в этот жар так, как шагал в отравленную атмосферу Кибертрона — без страха и сомнения.       — Ты пришёл, Отче! А мы тебя заждались, — из самой чёрной тени раздался довольный шипящий голос, — Душу украли из моего дома. Утащили.       — Сама ушла, — поправил Бог, — ты слишком часто был с Евой, и она приняла твой голос за свой. Не задумалась.       — Опять виновен я. Всегда я, — Сатана вышел из тени, обрёл очертания. — Верните мою Душу. Ад пуст без неё.       — Ты поможешь?       — Как же я помогу? Ты сам сорвал с меня крылья, Отче. В космосе летать мне нечем.       — Ты сам сорвал их, пока падал, — звучал ответ. — Ты будешь ждать у врат Ада?       — Буду, — Сатана хмыкнул. Конечно, будет. Он всегда был там. — Но пусть тогда кое-кто стоит и ждёт у врат Плавильни. Как знать, как пройдёт спасение?       В ответ на это Юникрон затрещал статикой. Статика перешла в смех.       — Если Искра останется за Евой, то, уверяю, я буду ждать её у врат Плавильни.       Иисус кивнул. Сатана, усмехнувшись, слился с тьмой. Юникрон начал процесс трансформации.

Драббл 300

      Как же Проул не любил… «Собрания». Именно «собрания», потому что военные ставки он любил — обсудить планы атак на десептиконов, рассудить о распределении ресурсов…       Но «собрание» — это другое. Это когда Прайм собирает всех (почти всех) автоботов в главном зале Арка и… Чаще всего просто показательно кого-то казнит, а после засовывает в колбу. Всем нравится, все развлекаются — а Проул думает о том, что лучше бы писал тысячный идеальный отчет, который Оптимус никогда не прочтет полностью.       То, что Проул видел сейчас, было провокацией. Нет, не просто же так Прайм приказал Проулу встать в первом ряду? Да он дразнил его! Дразнил каждый раз, когда Проул приходил в тронный зал рассказывать о положении дел в армии, пока Оптимус натягивал на свой коннектор Хот-Рода, Ультра Магнуса, Джаза.       Теперь, вот, органику натягивал. Где Прайм вообще это нашёл?.. зачем приволок из другого мира эту Лило?       ЭМ-поля окружающих автоботов говорили о многом. Как минимум о том, что они сами не против присоединиться. Конечно, все автоботы органику презирали и убивали (крайне жестоко убивали), но порой было неплохо остудить системы. Даже если твой партнер помрет от разрыва внутренних органов.       Только вот Прайм не разрешал: скалил дермы в понимающей улыбке, когда стоны удовольствия Лило становились уж очень громкими, а гудение механизмов его воинов — очень показательным.       Проул не мог отвернуться. Да и не хотел. Смотрел, как коннектор исчезает в очень пластичной органике и думал о том, почему именно Лило? Разве порт Проула хуже? Да ни чуть! А разъёмы? Эти глупые протезы никогда не сравняться с настоящим корпусом. Если бы его Прайм захотел, то Проул обнажил бы всё.       Только вот тот не хотел. Отконектил половину собственной армии, даже до органики и Мегатрона докатился — но к Проулу не прикасался.       В какой-то моменты алые линзы Оптимуса встретили с алой оптикой Проула. Проул ждал приказа. Прайм не так часто обращал внимание на своего первого тактика…       … и в этот цикл ничего не изменилось. Прайм перевёл взгляд на свои колбы, после заглушил крики Лило требовательным поцелуем.       Когда всё закончилось, Проул первым вышел (читай, выбежал) из тронного зала Арка.       Да, Оптимусу Прайму абсолютно точно доставляло дразнить своего первого тактика. Иначе совершенно непонятно, зачем и почему он каждый раз приказывал Проулу наблюдать, выставляя его в первый ряд.

Драббл 301

      Ева всегда была завсегдатаем конспирологических форумов. Казалось бы, почему? А всё просто: Ева умерла и готова была общаться с разными безумцами, надеясь найти среди них тех, кто был в том же положении, как и она.       Ну не могли же абсолютно все сойти с ума и просто так, без всяких доказательств, верить в плоскую Землю, бессмертие, пришельцев и рептилоидов, что управляют миром?       Оказалось, могли. Ева читала сотни веток обсуждений и с каждым разом убеждалась в том, что конкретно она — уникум. Бессмертна и реально путешествовала между мирами. А эти… Так, просто кучка сумасшедших, делящихся своими фантазиями и снами под мефедроном.       Но, признаться честно, некоторые баталии на форуме были занимательны. Вот как сейчас.       Аноним ОП01: «… отчего вы решили, что разумная жизнь вне Земли должна быть исключительно органической? Исходя из законов физики и биологии, жизнь может образоваться в том числе и там, где есть исключительно газы и пары».       Аноним 123: «Вот именно! Я лучше поверю в разумный летающих газ, чем в разумных роботов или иных металлических существ. Ну не может быть целая раса из металла. Вы перечитали фантастику!»       Аноним ОП01: «Но это не аргумент, а лишь ваши догадки. Я уже предоставил вам исследования и статистику».       Аноним 123: «Я тоже из Интернета могу много чего подчерпнуть, но на заборе и без того многое уже написано, лол»       Ева усмехнулась. Кажется, какой-то более сильный конспиролог довёл более слабого. Забавно.       Аноним ЕВ69: «Ну что вы ссоритесь? Очевидно же, что пока человечество своими глазами не увидит ни разумный газ, ни разумных роботов — никто не поверит. А даже если и увидит, то всё равно будет сомневаться…»       Аноним 123: «А мы не про веру разговариваем, а про возможность. Я считаю, что просто невозможно существование — в виде образования на отдельной планете — разумной расы роботов. Вам стоит внимательнее прочитать эту ветку комментариев».       Аноним ЕВ69: «хдхдхдхдхд, о, нет, у меня есть жизнь вне Интернета, лоооол»       Аноним 123: «На что это ты там намекаешь, а? Сейчас жалобу кину и твой аккаунт снесут. Здесь, вообще-то, форум конспирологов, а не мамкиных троллей».       Аноним ОП01: «Пожалуйста, давайте не будем ссориться. Мы ведь дискутируем».       Аноним ЕВ69: «Чел, ты что, с Луны свалился? Мы в Интернете на форуме задротов-конспирологов. Тут нет дискуссий, тут только срачи»       Ева хихикнула и вышла с сайта. Ну и бред. Люди в Интернете — это нечто. Вот бы в реальности все тоже были такими смешными…       В тот вечер Ева на форум больше не заходила, а на следующее утро зашла. И увидела пару личных сообщений.       Аноним ОП01: «Здравствуйте. Я бы хотела с вами пообщаться, если позволите»       Ева закатила глаза. Черт, даже на анонимном форуме подкатывают!       Аноним ЕВ69: «bruh, ну давай, удиви меня, любитель роботов»       Аноним, как ни странно, тут же оказался в сети.       Аноним ОП01: «Любитель роботов? О чем вы?»       Аноним ЕВ69: «Ну ты же вчера сражался в словесной баталии против любителя газов. Разве не так?»       Аноним ОП01: «Я не сражался. Я лишь пытался донести, что на просторах Вселенной есть разумная органическая, механическая и даже газообразная жизнь».       Аноним ЕВ69: «Окок, твоя взяла, верю. Но бесполезно это доказывать здесь, на форуме. Тут люди приходят за спором, а не за правдой».       Аноним ОП01: «Если вы так говорите… Я смотрел ваш профиль и увидел, что чаще всего вы сидите в ветке о Бессмертии».       Аноним ЕВ69: «Ага. Я верю в него — и в путешествия между измерениями. Конечно, не так масштабно, как пришельцы, но что есть то есть».       Аноним ОП01: «Почему?»       Вопрос был просто… И одновременно сложный. С другой стороны, это анонимный форум! Тут можно было и лгать, и говорить правду.       Аноним ЕВ69: «Год назад я умерла под колесами машины. Переродилась в другом мире. И… Чуть позже узнал, что бессмертна. Я умираю — и воскресаю»       Аноним на том конце вышел из сети. Евы хмыкнула.       — Не выдержала душа поэта…       И, пожав плечами, пошла заниматься своими делами.       Через пару часов, правда, когда Ева вернулась на форум, то увидела ещё одно сообщение.       Аноним ОП01: «Я не могу найти слов благодарности для вас за то, что доверили мне эту тайну. Я тоже хочу вам доверить свою».       Аноним ЕВ69: «Да какие тайны на анонимном-то форуме?.. А давайте свои секретик! Дайте угадаю. Вы маньяк?»       Аноним ОП01: «Я тот, кого люди называют пришельцем или инопланетянином».       Аноним ЕВ69: «О как. Добро пожаловать в клуб»       Аноним ОП01: «Клуб?»       Аноним ЕВ69: «Клуб землян. Приветствуем вас на этой чудесной планете! : D»       Аноним ОП01: «Спасибо, Ева. Земляне действительно приняли нас очень тепло».       Аноним ЕВ69: «Эх, а почему Ева? Я, может, Евангелия».       Аноним ОП01: «Нет. Вы именно что Ева Дарби, проживаете в городе Джаспер, штат Невада, дом 7».       Ева откинулась на спинку стула, сложила руки на груди. Ну дела. Задоксили. Слили!       Аноним ЕВ69: «Так вы хакер. Сталкер, может быть? А, вообще, вы не угадали ни в чем. Зовут меня не так и адрес этот не мой: 3»       Аноним ОП01: «Вы лгете. Но я не желаю вам зла».       Аноним ЕВ69: «Ококок. А тя-то как зовут?»       Аноним ОП01: «Оптимус Прайм».       Аноним ЕВ69: «Тот самый, который лидер автоботов?»       На том конце чата ничего не ответили. Ева хмыкнула, а после… Поняла, что в этом мире нет никаких мультиков про Трансформеров. Поэтому никто не мог знать этого имени, поэтому…       Поэтому Ева вновь оказалась в полной жопе.

Драббл 302

      Не то чтобы Ева и Лило были удивлены странностям Мегатрона и Прайма. Они все — вчетвером — были со странностями. Но чтобы настолько…       В этот день (или ночь? Не поймешь в этом космосе) всё было как-то… Слишком странно.       — Да что не так-то? — первой не выдержала Ева. Целый день Оптимус и Мегатрон не сводили алых оптик со своей органики — и были очень довольны. И… Немного не уверены? Смущены? Сложны было подобрать правильное слово для многомиллионных геноцидных генералов.       — Это у тебя надо спрашивать, — Прайм весь как-то подобрался, — целый цикл ждем… Шлак, я устал.       — Чего ждете? — Лило прищурилась. Было плохо, когда мехи чего-то от них ждали.       — Когда вы встанете на колени, — Оптимус хмыкнул, механизмы загудели ревностнее.       — Праймус, помоги мне, — Мегатрон притушил оптику, — не на колени, Оптимус. На одно колено.       — Можно и на колено. Но лучше сразу на два.       — Я вам отсасывать не буду. Мы вчера вам сосали, — у этих ребят, по мнению Евы, либидо было больше всего мира. Даже больше чем у Евы.       — Дурная шутка, Оптимус, — Лило неловко повела плечом. Опять этот мех хотел трахаться…       — Мы подавили вам все невербальные сигналы, — Мегатрон в очередной раз убедился, что органика была тупа даже в соблюдении собственных традиций, — но вы не поняли. Поэтому, пожалуйста, встаньте на колено.       Ева с Лило переглянулись. Ева прошептала одними губами: «окончательно спятили».       — Я всё слышу, моя Искра.       — Ладно, ладно, — Ева махнула рукой, первой подошла к мехам и быстро опустилась на одно колено, — итак.       Лило пошла следом. Повторила действие: стоять на одном протезе было неудобно.       Оптимус откровенно наслаждался открытым ему видом, а вот Мегатрон достал из подпространства… Две алых бархатных коробочки.       Ева шумно сглотнула. Лило широко открыла глаза.       — Вы выйдете за нас, — Оптимус произнес это очень торжественно. Не зря учил этот ритуал.       — Это должен быть вопрос, а не приказ, — Мегатрон не удержал цикла вентиляции, — Ева. Лило, — коробочки открылись — и внутри были очень красивые кольца, — вы выйдите за нас замуж?       Молчание было… Долгим.       Ева даже на второе колено встала, а вот Лило поднялась в полный рост.       — А чего это… Мы на коленях стоим?       — Не знаю, спроси у тех людей, которые придумывали ваши традиции, — Прайм провел ладонью по волосам Лило, взъерошил. Выхватил из манипуляторов Мегатрона коробочку с кольцом, протянул Лило, — ну так что? Вы согласны?       — Мужчина должны становиться на колено, когда делают предложение. А не наоборот, — Ева вставать все также не спешила: привалилась головой к сервоприводу Мегатрона. Тот, казалось, был… Удивлен, — а я-то думаю, что вы все следите за нами и следите…       — Да. Или. Нет?       У Прайма кончалось терпение. Такие кольца, такое предложение — а они!..       — Ну, — Ева посмотрела на Лило; Лило на Еву, — я согласна.       — И я согласна.       Не то чтобы у них был выбор.       Кислые мины не очень подходили для этого момента, но согласие было важнее любых мин.

***

      — А калым?       — «Калым»?       — Выкуп. Вы должны нас с Лило обеспечить.       — Мы и без того вас обеспечиваем, — Оптимус ухмыльнулся.       — Вообще-то это я вас обеспечиваю, — Мегатрон оторвал взгляд от датапада.       — Какие вы меркантильные! — Ева прижалась к Лило. — А свадьба? А каравай? А конкурсы? А похищение невест? Я хочу традиционную свадьбу!       Лило прищурилась на Еву.       — У нас интернациональная свадьба будет. Разные традиции.       — Русские традиции самые смешные. И там много водки на свадьбе — это плюс.       — Ага. И в первую брачную ночь меня будет пускать по кругу весь десептобар.       — Найдем другой банкетный зал!       Оптимус и Мегатрон переглянулись. Не хотели говорить, что из всех свадеб мира у них четверых будет собачья.

Драббл 303

      — Нет, нет, нет — и ещё раз нет! — Ева даже слушать не хотела. Ходила туда-сюда, опаляемые взглядом алых оптик. И где там Оптимус и Лило, когда они так нужны?! — Нет.       — Почему? — Мегатрон смотрел на Еву с нескрываемой ухмылкой. — Ты же не боишься смерти. Какая тебе разница?       — Смерти не боюсь, — тут же ответила, — а вот летать — боюсь. Я в жизни раз летала на стареньком Боинге — и мне этого хватило. Поезда и корабли — вот моё всё.       — Допустим. Но я — это не примитивный человеческий самолёт, — Мегатрона… Обижало то, что Ева могла усомниться в том, как он летает. И в том, что он довезет её живой — в любом случае.       — А сам-то ты в океан не ныряешь. Вот когда перестанешь бояться воды — я перестану бояться летать.       — Я не боюсь воды.       — А я не боюсь воздуха. Круто, да? — Еву передёрнуло.       — Ты же понимаешь, что Немезида прямо сейчас летит с третьей космической скоростью по Вселенной? — Мегатрон сделался задумчивым.       — Это ладно. Я же не вижу иллюминаторов, не чувствую турбулентность…       — Я приведу тебя на Землю, если ты полетишь со мной.       — На могилу смотреть? Зачем мне это?       — Мы пойдём в другой мир. Туда, где планета жива.       Воцарилось молчание. Мегатрон всегда знал, что и как сказать, чтобы у Евы не нашлось причин сказать «нет».       Этот раз исключением не стал.       — Шантажист! Да и вообще, нет в твоей альт форме кресел…       — Есть. Я предусмотрел возможность того, что ты и Лило будет в моём альт-моде.       Опять молчание. Долгое и нерешительное.       Ну если только ради того, чтобы увидеть Землю?..       — Один полёт.       Мегатрон улыбнулся уж слишком довольно.

***

      В падающем самолете атеистов не бывает — это так. В случае с Евой она не была атеистом в кабине и салоне любого самолета.       Забралась Ева в кабину быстро и поспешила закрыть глаза. Мегатрон сам её пристегнул, прислушиваясь к пульсу, что скакал как голодный скраплет.       — Мы ещё даже не взлетели.       — Ага.       Во рту было сухо. Глаза немного слезились. Подташнивало. Страх есть страх — от него не убежишь.       Завелись реактивные двигатели, и Ева вцепилась в штурвал.       — Стой, стой!..       — Не-а, — с невероятно коротким разбегом и большим креном Мегатрон устремился ввысь. Скорость росла очень быстро, перегрузки достигали Еву… Достигали. Не так сильно, как должны: кабине была очень хорошо защищена. Всё для любимой органике.       У Евы перехватило дух.       Но страх был сильнее — глаза оставались крепко закрытыми.       Мегатрону это не нравилось. Он так старался ради органики — даже в мир с живой Землей принес — а та…       Еву качнуло в сторону — это Мегатрон заходил на фигуру высшего пилотажа.       — Открой глаза.       Ева замотала головой. Ну уж нет, только не видеть. Чёртов вестибулярный аппарат!..       Штекер аккуратно дотронулся до чужих дрожащих рук. Мегатрон выровнял план полета, летел спокойно и ровно.       — Ты мне доверяешь?       Глупый вопрос. Они все были вынуждены друг другу доверять. Но… Мегатрон — это не случайные пилоты с Земли. Ему можно было верить — хотя бы в этом.       Ева кивнула.       — Тогда открой глаза.       Ева ненавидела подчиняться, но Мегатрон звучал слишком искренне — и она открыла глаза.       Живая Земля была прекрасна. Они летели где-то над океаном, в лучах закатного солнца — такой привычный и столь забытый родной пейзаж.       Вода внизу бурлила, волны бились друг о друга — глубина предупреждала, что разбиваться о гладь воды больно, а тонуть до самого дна — еще больнее.       — Не так-то и страшно летать, да? Как ты планируешь становиться сикером после киберформирования, если будешь бояться собственного альт мода?       Вопрос был справедливым. Ева об этом не думал. Все еще надеялась, что киберформирования не будет.       — А чего мне боятся? У меня будет отличный учитель, — Ева усмехается, а мотор Мегатрона довольно урчит от похвалы.       — Верно. Поэтому…       И устремляется вниз, прямиком в воду. На миг в кабине воцаряется невесомость. Ева кричит — звонко — пытается ухватиться за штурвал.       — Ты что, ты что!..       — Это пике, — благодушно поясняет Мегатрон. Чувствовать ладони Евы — пусть и неродные — на себе все также приятно. — Сейчас будет… Как там называют? Бочка? Мертвая петля?       Говорит — и делает.       У Евы голова идёт кругом, но глаза закрыть она больше не в силах. Красота окружающего мира смазывается от скорости Мегатрона.       — Ты псих.       — Я просто очень хорошо научился летать. Сама знаешь: раньше я не летал.       Впереди виднеется земля. Какой-то остров посреди бескрайнего водного царства — они летят туда.       — Как ты относишься к катапультам?       — Катапультам?!       Мегатрон смеется, а Ева в ужасе смотрит на кресло под собой. Ну вот, сейчас она умрет. Радостно.       В полете.       Грустно.       — Придурок, — вновь ругается Ева, стукает по приборной панели, — ты невыносим порой. Даже хуже Прайма.       — Его я едва ли смогу в этом обойти… — высота стремительно снижается. Прямо около самой земли острова Мегатрон запускает трансформацию.       Ещё миг, импульс, паление скорости до нуля — и вот он стоит в песке, держа бледную органику в своих ладонях.       Ну как полет? Не разочаровал?       Пять балов. Из ста, — мягким бриз и солнце быстро успокаивают Еву. Полёт был… Неплох. Но Ева все ещё жуткий аэрофоб. — Знаешь, что?       Что?       Ева быстро приподнимается на носочках, дотягиваясь до чужого фейсплейта. Оставляет быстрый поцелуй на дермах.       — Спасибо за полёт. И за Землю. А теперь, — хитринка проскальзывает во взгляде, — буду отучать тебя от страха воды.       И, не дождавшись реакции, прыгает в океан прямо с чужих ладоней.       Мегатрон не сдерживает шумного цикла вентиляции.       — Шлак.