Отблески

Драббл 269

      Вероятно, это наваждение, — так думает Оптимус, пока толкается в фемский корпус. Грубо, быстро, гонясь за сбросом и последующей перезагрузкой систем. Это не коннект — это просто… Фикции.       Вероятно, — считает Оптимус, — это слабость. Все подвержены минутным слабостям — и Прайм тоже иногда может это себе позволить.       Чужой металл мнётся под ладонями, краска стирается к шлаку, а темп лишь нарастает. Мысли Оптимуса в этот момент очень далеки от этого места, этой платформы и этого отсека.       В конце концов, Оптимус бы желал быть в своем отсеке, а не в тюремной камере базы Омеги-1; хотел бы сжимать в объятьях Еву, а не…       Через клик перезагрузка накрывает меха, ещё через два он делает шаг назад и в сторону.       Элита-1 молча защёлкивает паховую броню. ЭМ-поле бывшего Бондмейта закрыто, фейсплейт нечитаем. Кажется, Элита в этот момент тоже не здесь, но Оптимус не желает разбираться. Под честплейтом, в самой Искре, всё ещё клокочет презренье к этой фемме.       — Через пару земных циклов ты будешь казнена.       — Почему не через цикл? — Элита интересуется, а после хмыкает. — Хочешь растянуть удовольствие?       — Я не собираюсь больше приходить к тебе.       — Какая потеря, Оптимус, — Элита тушит оптику. Ей не больно, не страшно и не грустно. Она давно поняла, что Оптимус Прайм — или Орион Пакс — просто монстры в металлическом обличье. И никак иначе, — не хочешь говорить правду, не говори. Но мой тебе совет: своей органической подружке лучше тоже об этом не сообщать…       Прайм молча направился к выходу из отсека.       Слова Элиты в комментариях не нуждались.

***

      То, что Прайм ходил опечаленный вот уже неделю, Еву мало волновало. Мало ли, отчего во время войны у главнокомандующего может быть плохое настроение.       И всё же, в этот раз действительно что-то было не так. Оптимус выглядел виноватым. Перед Евой. А Ева знала: что бы не делал Прайм по отношению к ней, он в жизни не признает свою неправоту!.. В этот раз всё было иначе.       — Ева… Нам нужно поговорить.       Ева цокнула.       — Валяй. Говори. Но отвечаю сразу: киберформирование — нет, Слияние — иди в пизду, купить мне водочки — это всегда можно и даже нужно.       — Я занимался коннектом с Элитой.       Ева медленно моргнула.       — Ну… Да, хорошо? Она твоя бывшая. Логично, что вы спали. И мне, кстати, неинтересны все твои похождения.       — Это было чуть больше семи земных дней назад.       Теперь Ева откинула голову на спинку дивана, всматриваясь в серый потолок.       — Ну дела… А… Ладно? Странно, правда. Если так, то зачем ты её казнил?       — Я не планировал возобновлять с ней какие-либо отношения.       Теперь Ева совершенно запуталась.       — Слушай, делай что хочешь, ладно? У тебя нет передо мной никаких обязательств. Хоть собери у себя в отсеке Магнуса, Проула, Мегатрона и Рэтчета, да устрой славную групповушку. Твоё право. Мы ведь не в отношениях, — Ева ехидно улыбнулась.       — Тебе правда всё равно? — синяя оптика смотрела Еве в глаза очень пытливо.       Ева взгляда не отвела.       — Да, мне абсолютно точно похуй. Если ты так пытался вызвать во мне ревность, то придумай что-нибудь получше.

Драббл 270

      — Благодарим за то, что согласились на интервью.       Ева хмыкнула. Кандалы на руках зазвенели.       — Пожалуй, у меня не было выбора.       — Вы могли бы отказаться.       — О, я так не думаю.       Скрипнули ножки стула о пол.       — У меня всего пара вопросов. Они касаются ваших способностей.       — Вы о бессмертии? Ваши ребята назвали меня «бессмертной девушкой». Фантазия кончилась?       — Просим прощения, но Фонд предпочитает удобные названия, а не оригинальные, — учёный опустил взгляд к листам.       — Да, только напишите в своих закромах: зовут меня Ева.       — Хорошо, Ева. Ваша особенность — это бессмертие. Вы понимаете, почему вы бессмертны?       — Я думаю, что дело тут в сломанной мультивселенной.       — Можете рассказать поподробнее?       — Могу. Однажды я умерла. Воскресла. И всё с этого началось. Вечный цикл. За годы такого существования я смогла выяснить лишь то, что другие мои версии — в иных реальностях — тоже бессмертны. Таким образом на всю бесконечную мультивселенную бесконечность бессмертных Ев.       — Но в бесконечности должны быть все варианты. Смертная Ева тоже есть?       — Я так и не смогла её найти. Возможно, она мертва, поэтому и недоступна.       — Вы говорите о теории мультивселенных…       — Попрошу. Это не теория, а реальность. Вселенные также реальны, как ваши очки или этот стол.       — Именно оттуда пришли все Объекты SCP?       — Без понятия. Я с ними не знакома. Хотя, да, ребята реально странные.       — Говоря о бессмертии. Вы живёте вечно или вас нельзя убить?       — Скажу так: я была в центре ядерного взрыва, горела в лаве, была уничтожена орбитальной бомбардировкой — и это смогло меня убить лишь на пару тройку минут.       — А смерть от старости?       — Не думаю, что я старею.       — Вы сказали, что всё же умираете на пару минут…       — Учёный. Послушайте. Смерть — это вещь вечная. Если ты во время смерти сидишь и играешь в шахматы в межпространственном измерении, то это и не гибель вовсе.       — Хорошо. Прошу прощения за своё незнание. Наш Фонд здесь, чтобы разобраться, — учёный поправил очки, — кажется, вас гнетет ваше бессмертие. Многие люди мечтают о нём.       — Быть бессмертным круто лишь в мультиках. В реальности — это долго, больно и очень нудно. Жить хорошо лет семьдесят, восемьдесят. Всё, что более того, лишнее.       — Почему вы пришли в Фонд? Обычно мы нейтрализуем Объекты, но ещё никогда они не приходили к нам сами.       — О, да. Весёлый был день, когда я нашла вашу приёмную. А вы ведь мне даже не поверили сперва. Пришлось мозги выпустить себе… — Ева задумалась. — Всё просто. Во-первых, вы пообещали мне помочь с бессмертием. И пусть вы меня периодически закидываете к другим Объектам, я не теряю надежду, что хотя бы один меня прикончит по-настоящему. Во-вторых, вы действительно держите планку самого защищенного места на Земле.       — Вы от кого-то прячетесь?       — Да. От своего любовника.       — Ваш любовник знает о ваших способностях?       — К сожалению, он хочет их усугубить. Он немного сумасшедший. И сам похож на Объект класса Кетер.       — Вы чувствуете боль при смерти?       — Ага. Бессмертие не даёт мне отсутствие болевых ощущений. Хотя, честно говоря, сейчас я стала намного легче относиться к предсмертной агонии.       — В Фонде мы содержим СЦП-343. Бога. Мы могли бы организовать вашу встречу.       — Конечно. Я была бы рада, — Ева улыбнулась, — всегда знала, что он есть.       Учёный ответил мимолётным поднятием уголков губ.       — В таком случае, завтра вы поговорите с ним.

Драббл 271

      Рэтчет был не согласен, но его и не спрашивали.       Создать навороченную секс-игрушку, похожую на человеческий страпон, но при этом стимулирующий и активную сторону? Праймус, кажется, Рэтчет ошибся в выборе фракции миллионы лет назад.       Но дело было сделано, а медик автоботов поспешно ретировался: уж слишком многообещающими были взгляды Оптимуса и Евы, направленные друг на друга.       — Говоришь, этот тебя точно удовлетворит? — сперва Ева настаивала на обычном страпоне, человеческого размера… С конский дилдо. Но Прайм настоял, что даже в массово-смещённой форме ему будет нужно нечто более весомое. И металлическое. — Впечатляет.       Несмотря на большой размер игрушки, для Евы он был лёгок. Ремешки крепились к тазу, а обратная сторона страпона на манер трусов приникала к вульве. Вибрировала. И, кажется, даже совершала возвратно-поступательные движения.        — Я буду удовлетворён только от одной мысли, что ты со мной, моя Искра.       — Иного я и не ожидала.       Нависать над Оптимусом Еве было не впервые. Тот, к удивлению, любил, когда органика сверху. Часто говорил, что с такого ракурса может осмотреть Еву в новом свете.       И всё же, даже в том случае Ева особо не двигалась: Оптимус сам настраивал удобный им обоим темп, который рано или поздно вёл к чудному оргазму. Иногда Прайм любил играться, прерывая его для себя и Евы, но долго держаться не мог.       — И почему раньше ты не подставлял мне этот прекрасный порт? — Ева аккуратно касается ладонью голубых биолайтов, а после проходится языком по внешней мембране интерфейс-системе Оптимуса. Смазка на вкус отличалась от трансфлюида. — Жадничал?       — Ты не просила…       — Даже так? — Ева нависает над Оптимусом, но едва ли достаёт ему до шлема. Удаётся замереть напротив стёкол честплейта, податься вперёд и с трудом сдержать стон: навороченный страпон очень чётко передавал импульсы. — Выпиши Рэтчету премию…       Оптимус тихо рассмеялся, раздвигая серво ещё сильнее. Принять Еву было легко, но Прайм хотел, чтобы та полностью опустилась.       — Тебе не больно? — вопрос вырвался быстрее, чем его успела обдумать Ева. Едва ли Оптимусу может быть по-настоящему больно от её действий во время коннекта.       — Мне хорошо, — Оптимус стонет, и Ева понимает, что пора двигаться.       И это трудно. Одно дело, когда Оптимус обвивает штекерами бёдра Евы, насаживая на себя. Другое, когда Ева сама должна трахать Оптимуса, поддерживая темп. Силовые тренировки в зале пригодились бы, но Ева никогда не была спортивным человеком.       Но Еве всё равно нравится. Она получает не только физическое удовольствие, но и моральное. Сейчас Ева владеет Оптимусом, а не наоборот.       Хочется целоваться, но до чужих дерм не дотянуться. Приходится слюнявить стёкла и металл честплейта.       В какой-то момент Оптимус меняет их положение: теперь он и Ева лежат на боку и так, кажется, даже легче. Стоны становятся громче, когда один из штекеров толкается в тугое кольцо сфинктера Евы.       — Нечестно… — но чужие толчки помогают самой держать темп, а в какой-то момент даже ускориться.       Оргазм настигает, конечно, Еву первой. Та замирает, а Прайм, догоняя свою перезагрузку, делают пару глубоких толчков сам.       — Моя Искра, всё хорошо?       Ева тяжело дышит.       — Да… Я будто в спортзал сходила.

Драббл 272

      — Ну же… Давай!       Ева ненавидела Оптимуса Прайма. Эта ненависть всегда был искренней, но порой, в такие моменты, она становилась почти игривой. Почти пошлой. Почти возбуждающей: до рези между ног.       Ева желала боли в такие моменты. Хотела получать удовольствие через адские муки, потому что только так могла получить то, чего больше всего желала: удовольствие и ненависть к Прайму.       Оптимус Еву не понимал. Он долгое время отказывался вредить ей так, как желала того она, но когда увидел, что Еве действительно приятно… Кажется, Прайму это тоже нравилось, пусть он и не показывал это так открыто.       Мех трансформировал манипулятор в лезвие. Тонкая струйка крови потекла там, где металл соприкасался с кожей. Оптимус резал филигранно. Так, чтобы Ева не умерла от потери крови, но шрам… Шрам останется навсегда. Как и воспоминание, что будет возгораться в человеческом мозгу и кибертронском процессоре.       Ева сцепила зубы. Штекер между ног подло извернулся, толкнулся глубже, в матку. Еве только и осталось, что цепляться холодными пальцами за платформу и пытаться поймать ритм дыхания.       Еве хотелось больше. Еве хотелось грани между жизнью и смертью.       Еве… Хотелось.       Ева долго уговаривала Оптимуса, но тот, конечно, не был готов убить её. Даже зная, что та воскреснет. Чёртов Дефект мешал им упасть в самую пучину безумия… Может, стоило обратиться к тёмному Прайму?..       Лезвие выводило кибертронские глифы. Оптимус ставил собственную метку, своё имя. Коннектор упирался в паховую броню, почти до боли. Тоже сладкой. Тоже желанной.       — Моя Искра…       — Хочу трансфлюида в рану. Сейчас, — Ева толкается на штекер и тот рвёт её: между ног становится ещё более мокро.       Оптика Прайма темнеет на пару тонов, звучит ещё одна трансформация…       Ева жалеет, что не сможет увидеть, как синий трансфлюид мешается с красной кровью. Зато она почувствует. Обязательно ощутит жжение, то, как вязкая дикость попадает в рану…       Ева кончает в тот момент, когда это происходит: реальность превосходит самое смелое ожидание. В глазах темнеет от боли, и Ева теряет сознание во время оргазма. Завтра Рэтчет долго будет лечить её, откачивать, спасать от мучительной смерти, но это потом.       Сейчас биение сердца Евы успокаивается, пока блаженная темнота окутывает сознание. Ненависть вместе с удовольствием вторят этому ритму.

Драббл 273

      В сознание Ева приходила с трудом. Сильно болела голова, хотелось продолжить крепкий сон… Но не выходило. Отвлекал запах.       Пахло затхлостью, бетоном и чем-то ещё. Было холодно. Ева смогла пересилить себя и всё для того, чтобы ужаснуться: она была не дома… Собственно, а где она была?       Место напоминало подвал. Ни окон, ни привычных дверей. Ева лежала на матрасе, а от щиколотки куда-то в стену тянулась цепь с крупными звеньями. На шее был плотно закреплён металлический ошейник.       Ева не могла вспомнить, что было вчера. Не могла понять, как оказалась здесь, в заточении.       Встать сразу не вышло: голова кружилось, немного тошнило. Страх мешал думать рационально. Еву похитили?.. Очевидно, что так. Но кому она могла понадобиться? У Евы не было денег на выкуп.       Значило ли это, что её похитили не ради денег, а?..       Скрип с противоположной стороны комнаты привлёк внимание Евы. Каменная стена отъехала в сторону, открывая проход. Внутрь камеры вошёл мужчина, чьё лицо закрывала маска. Лишь синие глава выделялись. Разве бывает у людей столь насыщенный цвет глаз? Или это лишь линзы, чтобы запутать Еву?       — Что вам нужно?.. — Ева забилась в угол. Зазвенели кандалы. — Это незаконно, меня будут искать…       Незнакомец ничего не ответил. Только сейчас Ева заметила в руках мужчины поднос с едой.       Совсем скоро поднос оказался на полу, а похититель всё также молча вышел прочь. К той еде Ева ещё долго не притрагивалась.

***

      И всё же желание жить одолевало. Холодная еда комьями падала в желудок, но это было неважно. Ева вслушивалась в скрипы наверху. Кажется, это был не жилой дом. Что-то типа сарая с подземным бункером… Или нет. Судить снизу было трудно.       Минуты тянулись долго. Истерика то накатывала, то отступала. В одну минуту Ева старалась придумать план побега, в другую думала о том, как будет умалять маньяка не убивать её.              Когда похититель вернулся к Еве, из адекватных мыслей ничего не осталось.       — Пожалуйста, отпустите меня, — голос Евы дрожал, — я вас не знаю, я ничего вам не сделала…       Мужчина молчал. Он осматривал Еву и взгляд его казался болезненным. Полным тёмного желания обладать и чего-то ещё.       — Здравствуй, Ева, — незнакомец сделал шаг по направлению к Еве, и та могла бы изумиться, что её имя знают, но вместо этого…       — Не трогайте меня! — Ева дёрнулась в сторону, но кандалы на шее не дали далеко сместиться. Теперь у Евы действительно не было свободы передвижения. — Прошу вас…       — Ты так жестока ко мне, моя Искра, — мужчина опустился на колени перед Евой, протянул руку вперёд, стирая дорожки слёз с чужих щёк. — Ты боишься меня, но я ничего тебе не сделал.       — Вы меня похитили.       — Я забрал тебя из мира, полного человеческих пороков. Тебе там не место, Ева, — мужчина подался вперёд, целуя Еву в самый краешек губ, — однажды ты сможешь меня понять.       Ева тихо завыла. Внизу живота скрутился узел, состоящий из страха и тошнотворного ожидания.       Незнакомец провёл ладонью по бедру Евы, слегка сжал. Открыто наслаждался мягкой человеческой кожей, на которой завтра расцветут синяки.       — Я сделаю тебе приятно, Ева. Сделаю ещё приятнее, если ты не будешь вести себя глупо.       Когда маска была снята, Ева жадно впилась взглядом в красивое — слишком идеальное — лицо мужчины, но так и не смогла узнать его. Ева абсолютно точно не видела его раньше в Джаспере.       Край ночнушки, в которой всё это время была Ева, задрался под уверенными движениями мужчины. Тот, казалось, даже не пытался сделать вид, что изнасилования не будет.       — Не трогайте меня, — Ева попыталась ногой достать до чужого лица, но её схватили чуть выше кандалов, сжали, отводя ногу в сторону, — больно!..       — Тише, — мужчина тут же оставил поцелуй на коже девушки, — всё хорошо. Если ты перестанешь так себя вести, то я принесу тебе тёплую одежду и одеяла.       Сделка Еве не казалось выгодной, но когда тонкую ткань трусов отодвинули в сторону и по вульве прошлись мужские пальцы, Еву будто обрубило. Так мышь замирает перед удавом за секунду до смертоносной атаки. Так олень, ослеплённый светом фар, смиренно смотрит на приближающуюся смерть.       — Хорошо, моя Искра, — мужчина ослабил хватку, подтаскивая Еву полностью под себя, — сейчас я сделаю тебе приятно.       Мужчина прошёлся поцелуями по лицу Евы, едва задевая губы; проложил поцелуями путь от шеи до лобка. Казалось, что ткань ночнушки ему совсем не мешала. И хорошо, пусть так, — думала Ева, — пусть это будет последней ступенью обороны.       Когда горячие губы коснулись клитора, Ева задрожала. Невольная реакция заставила лицо стать красным, а стыд затопить сознание. Абсолютно незнакомый мужчина касался её столь нагло, но правильно, что складывалось впечатление, будто он знал тело Евы лучше её самой.       — С-стой…       Но мужчина не остановился. Язык прошёлся по вульве и выше, вновь к клитору. Аккуратный укус вырвал громкий стон. Длинные мужские пальцы вошли в лоно и нарастили темп.       Ева терялась. Удовольствие туги узлом нарастало внизу, пока не взорвалось сверхновой.       — Вкусная, — мужчина улыбнулся, залитый соками Евы, — моя Искра…

***

      Ева сонно моргала, смотря в тёмный потолок. Под спиной ощущался знакомый металл.       — Моя Искра?       — Просто хороший сон приснился.

Драббл 274

      Ева знала, что Оптимус болен. Знала, что он военачальник на протяжении миллионов лет. Политик, бывший архивист: всегда, на протяжении всей своей жизни, невероятно умное существо… И ещё ворох никому ненужных фактов и обозначений. Ева одинаково ненавидела каждое из них, потому что все они обозначали суть Прайма, брали урывками.       Но Ева никогда не думала, что Оптимус… Злодей. Самый банальный, самый очевидный. Это было глупостью всегда: до и даже после её смерти. Но только законченный злодей может сказать…       — Моя Искра, если ты не будешь со мной, то Автоботы не станут спасать Землю.       Ева моргнула. Чужие слова доходили очень долго, а когда дошли, Ева нервно улыбнулась Оптимусу.       — Ты что, окончательно свихнулся?.. Все вокруг знают, что ты любишь всех сивых и убогих. Да и Землю — тоже. Твоя угроза звучит глупо.       — Это не угроза, Ева. Это условие. Если ты будешь со мной, то Земля будет защищена не только от Десептиконов, но и от любой иной угрозы.       Ева неспешно почесала затылок. Шестерёнки в голове медленно вращались. Еве было неприятно думать о том, как спасти восемь миллиардов задниц.       — Звучит омерзительно, Оптимус. Но, в конце концов, твоё дело. Не хочешь — не спасай. Я умру вместе со всеми людьми.       — Не умрёшь.       Иного и ожидать не стоило. Ну конечно.       — Тогда, полагаю, у меня нет выбора, — Ева прикусила губу, сдерживая постыдный всхлип страха.

***

      Ева лежала на животе, уткнувшись лицом в платформу.       Кибертронские платформы были куда менее мягкими, чем человеческие кровати, но всё ещё терпимыми. Особенно тогда, когда Оптимус позаботился о том, чтобы Еве было комфортно.       Комфортно, но счастливо ли?..       Тело Евы содрогалось от медленных размеренных толчков. Ева могла бы попытаться уснуть, если бы волны удовольствия не мешали ей это сделать. Что-что, а Оптимус знал её тело на высший балл.       — Не закрывай от меня своё лицо, Ева, — дермы Прайма опустились на щёку Евы, достали до краешка губ, — я люблю тебя.       Ева послушно подставляет свои губы под чужие, впрочем, не только те губы, что на лице… И ведь никто на Земле ей не скажет спасибо; никто и не знает о жертве, что приносит Ева каждый день самому лицемерному Богу в мире.       — Оптимус, быстрее, — Ева почти скулит, смотря в голубую оптику. Ева попрошайничает: условия ставить она не может, — Оптимус…       И всё же Прайм внемлет её мольбам: он всегда говорит, что готов стать её рабом. Вероятно, вот так он трактует своё рабство.       Движения становятся ещё более невыносимыми, но именно потому, что быстрыми. Ева теряет голову и в момент перед оргазмом думает, что лежит под Оптимусом вовсе не из-за желания спасти Землю.       Может, даже только лишь для собственного удовольствия.       Уже лёжа на честплейте Оптимуса, пока чужая ладонь гладит спутанные мокрые волосы, Ева думает о том, что здесь она всё же вопреки себе.

Драббл 275

      Ев стоял на человеческой платформе, облокотившись о перила, и смотря ничего не видящим взглядом в большие зелёные мониторы. Незнакомые символы чужого языка быстро мелькали перед глазами, пока Оптимус в очередной раз расшифровывал координаты артефактов Иакона.        На самом деле, Еву это было неинтересно. Он бы с радостью занялся другими делами, но его напарник настоял на том, что «его присутствие помогает анализировать коды лучше». Впрочем, ладно. Если небезызвестному лидеру Автоботов думалось лучше, когда он — Ев — находился рядом, то имело смысл этим пользоваться.        — Земля вызывает Ева, — Джек несколько раз щёлкнул пальцами перед лицом парня, привлекая его внимание. — Мама очень сильно просит сегодня вечером помочь в гараже. Я один тягать покрышки не буду.        — Ага, — Ев медленно моргнул, показывая, что услышанное понял. — Помогу. Я сегодня всем помогаю по мере сил…        — Почему именно «Ева»? — Мико плюхнулась на диван, нагло выталкивая Джека с него. Тот шикнул, но бороться за место не стал: послушно встал, отряхивая джинсы от следов чужих ног. — Это же женское имя.        Ев прикрыл глаза, испуская тяжёлый вздох. Вот оно.        Они знакомы уже много месяцев, но именно сейчас им приспичило узнать, почему он именно Ева. Что ж.       — Бабка религиозной была, — парень повёл плечом. Мысль о прошлой жизни неприятно царапнула за то, что называют «душой». Дело было не в ностальгии о том, что уже утеряно; скорее, проявление действительной грусти. Ева там, наверное, до сих пор ждали. Бабушка-то его наверняка думала, что внучок её в Рай попал. Ага. Как же, в Рай. — Родителям это имя предложила, а они и не отказали.        — Почему не Адам? — Раф поправил сползающие очки, недоумённо смотря на Ева.        — Потому что: «какой из тебя Адам»? — Ев скорчил серьёзную рожицу, изменил голос до неузнаваемости. — «Погляди на себя: баба бабой! Что в детстве, что сейчас! Если б не твоя пипирка…»        — Стоп, стоп, стоп, — Джек взметнул руки вверх, прося жестом прекратить рассказ. — Мы поняли.        — То-то же, — Ев усмехнулся, театрально вскинул голову вверх. Бункерные лампы излучали тихий зеленоватый свет, не резали глаза. Не отрезвляли.        — Я считаю это обозначение красивым и подходящим тебе, Ев, — тихий баритон Оптимуса заставил Ева почти постыдно вздрогнуть. Вот кто просил его вмешиваться в чужой разговор?! — Одна из человеческих религий говорит, что именно так звали первую женщину, праматерь всех людей. «Дарующая жизнь»…        Ев Оптимуса грубо прервал.        — Я не женщина, если ты не заметил.        — Я знаю, — голубой свет от линз Оптимуса стал на пару тонов темнее, но лишь на мгновение. — Но это твоё обозначение, Ев. На Кибертроне каждый принимает своё обозначение с честью: оно является не только показателем характера, но и тем, что люди называют судьбой.

***

            Ев в ярости ходил по отсеку Оптимуса.             Он посмел его не только оставить одного, но и запереть, как нашкодившего ребёнка!             Нет, это было не самым страшным. Самым страшным всё ещё оставался тот факт, что Оптимус, мать его, Прайм допустил то, что Ев может быть не только ксенофилом, но и…             Педиком.             Ева бы вывернуло, будь он чуть более восприимчив.             И ведь как унизительно Прайм всё обыграл! Мол, дело не в том, что он — Ев — адекватный парень, а в том, что он просто не хочет быть снизу.             Тут, конечно, Оптимус был прав. Ев не хотел быть ни под Праймом, ни над ним. Блять, да он его вообще не хотел!             Может, именно об этом всё хотел рассказать ему Рэтчет? А что, звучит правдоподобно. Вожак инопланетной расы, великий воин, военачальник — и, на те, пидор.             Такой позор в глазах чужого вида мало кто мог стерпеть, вот теперь старый врач и отдувался за своего лидера.             Ев старался не вспоминать своё прошлое до смерти. Оно казалось ему таким далёким и неприятным, почти вызывающим отвращение.             Новая жизнь была не подарком, но это не шло в сравнение с прошлым. И всё же, смерть не стёрла опыт, не изменила личность парня. Ев всё ещё оставался человеком, который долгие годы жил и воспитывался совсем в другом обществе. Обществе, которое не принимало не то что пришельцев, но даже тех, кто был несоизмеримо ближе.             И теперь Оптимус Прайм предложил ему стать кем? Ксенофилом, геем и принцем. Ева устраивал только последний вариант.             Ев не хотел спать с мехом: не хотел трахать его и уж тем более не хотел давать трахать себя. Своей задницей парень дорожил так же, как и шкурой.             Но выбора, как и всегда, не было.

***

            — Можно… виагру, — Ев понизил голос до минимума. Фармацевт же удивлённо приподняла брови.             — Виагру? Вы уверены, молодой человек? — полноватая женщина поправила очки, — Вы молоды. Если у вас есть проблемы такого рода, то стоит посетить доктора. Только врач может помочь…             — Пожалуйста, без лекций, — Ев нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Парень понимал, что у него ни за что не встанет на Прайма, даже если он на его месте станет представлять большегрудую красотку. Потому что у большегрудой знойной красотки не может быть металлическая кожа и куча острых краёв. И гул. Гул, исходящий из самого нутра меха. Ев не был трусом до той степени, чтобы пугаться звуков, но это монотонное звучание чужого организма заставляло по-настоящему пугаться.             Аптекарша ничего не ответила: молча пробила препарат.             — Я вас предупредила. В конце концов, только вы несёте ответственность за своё здоровье.             Парень хотел сдерзить. Он несёт ответственность за себя? Да с какой поры?! Точнее, до какой… Но Ев, конечно, промолчал. Женщина была не виновата в той ситуации, в которой оказался Ев.             — Спасибо, — сухо ответил Ев и поспешил прочь.

***

            — Ты что-то принял, не так ли? — Оптимус Прайм даже в таком развратном положении смел звучать недовольно. — Ев…             — Заткнись, Оптимус, — Ев двинул бёдрами, подавив стон, — просто, мать его, закрой свой энергоприёмник. Я хочу слышать только стоны, а не поучения.             Ев не понимал, как Оптимус может быть таким великим и таким жалким одновременно. Разве может дворовая шлюха руководить целой Империей?..             — … это может плохо сказаться на тебе. Ты молодой. Твой организм мог бы справиться и без дополнительный препаратов, — Оптимус наслаждался давлением в собственном порту. Чувствительные сенсоры считывали всё.             — У меня бы на твою морду не встал, — встал. Фейсплейта Оптимуса был прекрасен. Как и его корпус. И эти бёдра. И честплейт. Мало какая земная модель могла сравниться в красоте с Оптимусом Праймом.             — Я так не думаю.             Ев ускорился, стремясь достигнуть собственного оргазма. Влажные шлепки влажной кожи о металл заставляли парня краснеть лишь больше. Оптимус же был в восторге.             По инерции Ев хотел отстраняться, чтобы спустить на Прайма, а не в него, но Оптимус не дал отстраниться.             — Внутрь, Ев.             От слов, произнесённым столь соблазнительным голосом, трудно было отмахнуться. Пришлось не сдерживать себя: парень обмяк на Оптимуса, целуя стыки брони честплейта.             — Ты ещё и чёртов фетишист, Оптимус.             — Во всём, что касается тебя, безусловно да.

Драббл 275

       Вообще-то Ева не планировала оказываться в таком положении. Не потому что не могла или не хотела… Скорее, это просто не подходило формату их отношений с Оптимусом.        Но вот она здесь: ведёт ладонью вверх, а после и вниз по коннектору, пока пальцы второй руки разрабатывают чужой порт.        Оптимус в этот момент выглядел, как и полагается: как желающее нечто. Так оно было всегда: стоило Еве сделать хоть что-то (особенно если оно имело сексуальный контекст) и всё. Пропал Прайм.        — Моя Искра, — голос Оптимуса едва ли дрожит, нет! Он идёт сплошной статикой, напитанный возбуждением, — пожалуйста…        Ева знает, что скрывается за этой просьбой. «Пожалуйста, дай мне отыметь тебя во всех позах». Но, нет. Не сегодня. Сегодня Ева проверяет чужую выдержку, сегодня она… Пытается понять, может ли Оптимус держаться, если она просит.        Не будет обидно, если в конце всего этого Прайм просто прижмёт её к платформе и отымеет, как последнюю шлюху. Но это будет очень однозначно: тогда Прайм не сможет удерживать себя.        — Нет, Оптимус. Сегодня ты довольствуешься малым. Ради меня, помнишь? — Ева сжимает в кулаке коннектор чуть сильнее. Оптимус исступлённо кивает в ответ, как болванчик. — Молодец, Оптимус. Послушание тебе так идёт…        Порой Ева чувствовала себя самой настоящей шлюхой. Потому что продавалась. Потому что послушание Прайма всегда покупалось за определённую валюту. Конечно, Оптимус готов был кинуть к ногам Евы весь мир и за «спасибо», но за «спасибо» и секс — готов был кинуть десять миров.        — Ты перезагрузишься тогда, когда скажу я, — на ультиматум Прайм отвечает лишь почти побелевшей оптикой. Ева снисходительно улыбается.        Порт на пальцах ощущается странно. Мягко, сильно мокро и почти горячо. Ева аккуратно выходит, облизывает пальцы… И вкусно. Да, определённо вкусно.        Во рту чувствуется привкус металла и чего-то химозно-сладковатого.        Оптимус под Евой вздрагивает, подаётся вперёд. Он жаждет прикосновений Евы и показывает это.        — Тише, Оптимус. Ты меня сейчас скинешь, — Ева склоняется над Праймом, касается губами навершия коннектора. Синие биолайты вдоль коннектора светятся ярче.        Больше внимания Ева уделяет порту. Тот, как показывала практика, у Оптимуса был куда чувствительнее любой другой части корпуса. Кроме Искры, конечно.        Язык аккуратно ласкает внешние мембраны, проникает внутрь. Те послушно раздвигаются, хотя Ева почти не прилагает усилий. Оптимус стонет, поощряя действия.        — Давай, Оптимус. Перезагружайся.        Оптимусу не стоило повторять дважды: перезагрузка огнём проходится по нейроцепям. Трансфлюид пачкает Еве лицо, но та даже не пытается смахнуть его. Облизывается.        — Ты вкусный, Оптимус.        Оптимус ничего не отвечает: он одним движением подминает Еву под себя, тянет трусы вместе со штанами вниз.        Ева в ответ лишь прикрывает глаза. Этого стоило ожидать: Оптимус всегда желал ответить Еве удовольствием на удовольствие.        Даже если она не просила.

Драббл 276

       Оптимус знал, что некоторые люди имеют… Специфические фетиши. Стоило отметить, что на Кибертроне такого разнообразия извращённых желаний не было. Это делало чести молодому — в сравнении с трансформерами — человечеству.        Но что более важно, самым «специфическим» в этом плане для Оптимуса оказалась, конечно, Ева. Он всегда знал, что его Искра крайне уникальна и извращена в своих желаниях. Ева никогда не пересекала рамки закона, но всегда ходила по тонкой грани, за которой творилась сплошная аморальщина.        В этот раз тоже было нечто подобное. Ева пришла в их отсек, долго всматривалась в работающего за датападами Прайма, а после несмело его окликнула.        — Оптимус? — взгляд Евы судорожно метался по всему отсеку, не желая встречаться с синей оптикой. — Можно тебя отвлечь?        — Ты меня никогда не отвлекаешь, — мех отложил датапад в сторону, аккуратно поднимая Еву и направляясь в сторону платформы. — Итак?..       — Я хотела бы обсудить с тобой одно своё желание, — Ева немного расслабилась. — Оно связано с нашим… Коннектом.        — Конечно, моя Искра, — системы Прайма выдали удовлетворённый гул. Тот факт, что Ева сама приходила к нему и поднимала вопросы их платформенных игр, говорил о многом. Как минимум о том, что Ева стала доверять Оптимусу больше. — Чего ты желаешь?        Ева вновь замялась. Она не совсем понимала, как правильно объяснить то, что она хотела попросить.        — Видишь ли, у людей есть один своеобразный фетиш, — Ева на миг умолкла, а после выпалила, — когда один человек претворяется домашним животным, а второй его хозяином. Ну, знаешь, кошкой там. Собакой. Лошадью. Свиньёй.        В отсеке повисла тишина. Ева потянулась к карману широких брюк, вытаскивая оттуда… Ошейник.        — Я бы хотела, чтобы ты побыл моим хозяином, а я твоим питомцем в рамках этой маленькой игры. Что думаешь?        Оптимус не смотрел на ошейник. Он продолжал пытливо вглядываться в лицо Евы, пока маленькие сегменты внутри его окуляров едва двигались.       — Ева, я знаю, какую ценность для тебя представляет свобода. Ошейник — это…        — Это никак не связано со свободой! — Ева казалась почти оскорблённой. — Это просто моё желание, Оптимус. Этот ошейник ничего не будет значить вне рамках этой игры.        — Ты уверенна? — штекер выскользнул из-под честплейта, подхватил ошейник.        — Да, — Ева медленно моргнула, — уверенна.        — Хорошо, — Оптимус кивнул, — ты будешь отличной киберлисой.        Ева неловко улыбнулась.

***

       Ева потянулась, ласкаясь к ладони Оптимуса. Она почти что лежала на коленях Прайма, свернувшись в трудновыполнимую позу. Растяжка у Евы была не самой лучшей, но копировать движения семейства кошачьих Ева была в состоянии.        Прайм вчитывался в текст на дисплее датапада, свободной ладонью гладя Еву на щеке, волосам, шее… Его Искра была прекрасна. Весь этот цикл был таким.        Ошейник на Еве — как и полное отсутствие одежды — смотрелись отлично. Это было почти что естественно, и Прайм винил себя за то, что эта мысль не вызывает отторжения.        А ещё Ева молчала. Она стонала, фыркала, рычала и шипела, но из её прекрасного человеческого рта не вырывались грязные слова, которые она так любила.        Оптимусу нравилась эта маленькая игра. Нравилось видеть Еву такой: неразумной, следующей его приказам не просто беспрекословно, но с животной доверчивостью и рвением.        — Искорка?        Ева тут же резко подняла голову, едва склонила её.        — Мне нужно выйти в главный отсек, — Прайм не спешил вставать: он ждал, когда его маленькая киберлиса догадается, что ей нужно встать.        Но Ева думала иначе. Она показательно отвернула голову, заворочалась, устраиваясь удобнее.        Оптика Прайма на клик вспыхнула ярче. В этом была вся Ева: в любом амплуа она готова была бороться до последнего.        Прайм задумчиво провёл манипулятором по ошейнику Евы. Поддел его, а после медленно стал натягивать. Еве ничего не осталось кроме того, чтобы приподниматься вслед за ним.        Шею сдавило, но ровно так, чтобы кислород не пропал полностью.        — Разве я не попросил тебя встать, Искорка? — Оптимус встретился взглядом с Евой. Тут же пустил малый разряд тока, наслаждаясь тем, как органическое тело на нём вздрогнуло. — Моя киберлиса забыла наши дрессировки?        Ева фыркнула. Ладони её заскользили по металлу.        — Сядь, — Прайм сказал лишь одно слово, но оно подействовало на Еву до невозможного сильно: она тут же перестала ёрзать, приняла устойчивое сидячее положение. — Я бы хотел тебя похвалить, но ты меня не слушаешь. Может, этой ночью ты хочешь спать на полу?        Ева понурила голову.        — Не отводи взгляд.        Ева медленно подняла голову. Выражение её лица — милой мордочки — выражало полное раскаяние, но во взгляде читался вызов. Что ж.        Оптимус едва приподнялся, сбрасывая Еву на платформу. Та тут же поднялась на четвереньки, что-то проурчала… Но тут же была придавлена корпусом, навалившимся сверху.        Это тоже было частью из маленькой игры. Оптимус был главным. Старшим партнёром, лидером, вожаком. Именно поэтому он мог брать и ставить на место.        — Встань, — Прайм хмурит оптограни и сам едва приподнимается, позволяя Еве принять ту самую позицию.        Ева послушно выгибается, зная, чего от неё ждут. А когда Оптимус натягивает позвонок, тихо скулит в ответ.       — Ты плохая киберлиса, — Оптимус смотрит на картину, что предстала перед ним. Удовлетворённо гудит механизмами, — очень плохая.        В таком формате коннекта нет нежности. Оптимус берёт Еву так, как она того заслуживает: как непослушное животное. С одной поправкой: он и сам в этот момент становится животным.        Оптимус знает, что может немного навредить Еве. Самую малость. Оставить больше синяков, что будут выглядывать из-под одежды. Всё это метки. Метки, которые другие должны увидеть и признать полноправную власть Прайма над Евой, его прекрасной киберлисой.        А ещё Оптимус может Еву кусать.        И кто из них в конечном итоге отыгрывает животное?..        Оптимусу и нравится, и не нравится брать Еву сзади. Из такого положения выражение её лица практически не видно.        Еве же всё равно. Неконтролируемая страсть заставляет почти что рычать и выть, а спину выгибать до хруста в позвоночнике.        Когда экстаз проходит по телу Евы и та воет что-то неразборчивое, вслед за ней Оптимус ловит мощную перезагрузку, в процессор нет-нет, а приходит мысль о том, кем должна Ева стать после киберформирования.

Драббл 278

      — Это отвратительно, Оптимус! Ты слышишь? Отвратительно!        Ева судорожно пыталась сделать… Да хоть что-то! Сдвинуть ноги, вырваться из чужой стальной — буквально — хватки. Всё было тщетно. Как и всегда, когда Ева вступала в борьбу с Оптимусом Праймом.        — Ева, — мех подавил сопротивление в зачатке, сильнее прижав к себе девушку, — пожалуйста, успокойся. Я не понимаю твоей реакции. Мы же уже…        — Да пошёл ты к чёрту! — Ева дёрнулась в ещё одной жалкой попытке вырваться. — Прайм, я, конечно, понимала, что тебя тянет ко всему, что даю этому миру я и… Мой организм, но я не согласна на копрофилию!        — Почему? — Оптимус имел наглость звучать искренне удивлённо. — Я уже взаимодействовал с твоими жидкостями. Я не вижу особых отличий.        — Конечно. Ты буквально олицетворяешь поговорку: хоть ссы в глаза — всё божья роса, — Ева знала, чем всё это закончится. Как и всегда она сделает то, что хочет Оптимус. Даже парочку раз кончит.        Это было так странно. Ева головой понимала, что не хочет ни Оптимуса, ни его странные фетиши; а тело из раза в раз предавало. Но здесь то! Если Оптимус заставит её опражниться, то любое возбуждение пропадёт после «прекрасного» амбре.        — Оптимус, ты никогда не думал, что в сексе надо прислушиваться к своему партнёру? — Ева поморщилась, чувствуя давление на живот. — Ты меня никогда не слушаешь…        — Любая твоя просьба выполняется сразу же, моя Искра, если она несёт под собой чуть больше, чем сиюминутная хотелка.        Штекер выскользнул из-под честплейта, в сильной хватке сжимая странный флакон.        — Один глоток, Ева.        — Что это?        — Слабительное.        — Господи, Оптимус, я не буду!.. — договорить Ева не успела. Она поздно поняла, что ей вообще стоило молчать, а не болтать: юркий штекер устремился ей в рот, не давая сомкнуть челюсти; жидкость из флакончика совсем скоро попала в рот…        Жидкость была приторно-сладкой, но далеко не вкусной. Или Еве просто так казалось, потому что она знала, что совсем скоро случится. Думать об этом не хотелось.        — Фу… Меня вывернет.        — Это не страшно, — Оптимус звучит до отвратительного удовлетворённо, — я люблю в тебе всё, Ева. И просто хочу это доказать.        — Сожрав моё дерьмо?        — По мнению Рэтчета я занимаюсь этим каждый цикл совместного с тобой актива, моя Искра.        Живот скрутило совсем скоро. Как Ева ненавидела это чувство! Впрочем, теперь она его ненавидела в сто крат больше.        Приходилось сдерживать себя. Позывы — сперва совсем слабые — с каждой секундой становились всё сильнее. Напрягаться было почти физически больно и точно некомфортно.        — Оптимус, пожалуйста, я не хочу, — Ева хныкала, — мне неприятно.        — Всё хорошо, Ева. Доверься мне, — мех лёг на платформу, потянул Еву за собой. Посадил не на бедренный сочленения, а на честплейт.        Ненавязчиво намекал, где именно будет сидеть и испражняться Ева.       — Органическое тело удивительно. Твоё тело удивительно. Ты правда не желаешь оказать мне эту честь из-за стеснения?        Ева готова была влепить Прайму пощёчину. Честь?!        — Жрать чужое дерьмо — это не честь, а извращение, — Ева положила руку на живот. Громкое урчание разбило тишину отсека. Вот теперь Ева чувствовала боль, — мне нехорошо.        — Потому что ты сдерживаешь себя. Это может нанести вред организму, — Оптимус взял Еву за талию, сажая себе на фейсплейт. Та от неожиданности ойкнула, а когда почувствовала глоссу на вульве и клиторе — задрожала.        — Когда мы закончим, я убью тебя!..        В ответ на это заявление Ева почувствовала усмешку прямиком в свои гениталии. Слишком красноречивый ответ.        Удовольствие расслабляло. Боль причудливым коктейлем сопрягалась с ним, заставляло Еву дышать чаще и глубже. Живот буквально разрывало.        Желание — оба желания: кончить и испражниться — стали в равной степени невыносимыми. Оптимус знал, как довести свою Искру до пика блаженства, даже если она не хотела и активно сопротивлялась.        — Оптимус!.. — Ева беззвучно материться, когда оргазм настигает её. Тело напрягается, а после, вопреки желанию, окончательно расслабляется.        Сперва Ева хочет закрыть уши. От характерного звука даже уши горят от стыда. Между ног ощущается нечто очень и очень горячее. Ещё до того момента, как запах рискует дойти до Евы, та принимает решение дышать через рот.        — Оптимус, мать твою, — Ева хочет встать и дойти до ванны, но мех тут же берёт её за бёдра, прижимая к себе. Глосса продолжает работать между ног Евы, но в этот раз не ласкает клитор, а чистит от коричнево-водянистой массы. — Ты сумасшедший.        Дискомфорт достигает своего апогея. Ева может лишь терпеть и ждать, впрочем, как всегда. Ждать, пока Прайм получит дозу своего извращённого удовольствия, как типичный наркоман.        Впрочем, Ева давно знала, что стала его наркотиком.        От звуков между ног всё ещё хотелось провалиться сквозь землю; как и от ощущений. Ева решила просто отпустить ситуацию. В её жизни это было не самым ужасным. Наверное.        — Я буду тужиться, — предупредила Ева и сразу же исполнила свою… не угрозу. Скорее, подарок. Прайм что-то удовлетворённо промычал в ответ.        От запаха спастись не удалось. Глаза предательски слезились. Оптимус оказался плохим туалетом — смыть было нельзя, да ещё и пачкаешься сильно. Но Ева не удивлялась: Оптимус был и плохим существом, и плохим партнёром… Плохой туалет — это закономерность.        — Ты что!.. — Ева оборвала себя на полуслове, когда штекер толкнулся ей в анальное отверстие. Жидкие массы кала послужили крайне своеобразной смазкой, но хуже этого было то, что Ева всё ещё хотела испражниться. — Это уже ни в какие ворота не лезет, — как оказалось, лезло. И Прайм об этом точно знал.        Ева подавила себе стон: стонать и дышать ртом одновременно было невозможно. Всё в этом отсеке было в разряде «невозможного». Невозможно дискомфортно, невозможно глупо… Ева толкнулась на штекер, сама насадилась глубже. Оптимус под ней вздрогнул, активнее заработал глоссой.        Ещё один штекер нырнул между ног Евы, прикасаясь к клитору. Начал медленную стимуляцию. Оптимус явно был настроен на второй раунд. И на третий. И на сотый.        Да, Ева в очередной раз проигрывала. И даже в этом унизительном положении едва ли могла честно сказать, что ей это не нравится.

Драббл 279

       — Ева, моя Искра, прости меня.        Видеть Оптимуса Прайма на коленях — могучего Лорда Автоботов — было странно. Особенно тогда, когда в такой позе видела его она — Ева.        Ева, которую Оптимус Прайм трахал тогда, когда хотел.        Ева, чью планету — Землю — Оптимус Прайм уничтожил на её глазах, продолжая трахать, впечатывая грудью в ледяное стекло иллюминатора.        Ева, чью честь и свободу Оптимус Прайм забрал, будто она была даже не рабыней — безвольной вещью. Мусором.        Но сегодня что-то изменилось. Сегодня на коленях не она, а он. И Ева совсем ничего не сделала ради этого. Она просто дожидалась Оптимуса в его личном отсеке, как и всегда, но вместо очередной жестокости и изнасилования получила… поклонение.        Вероятно, — думает Ева, — это очередная ловушка. Попытка сломить. Запутать.        Вероятно, — размышляет Ева, — он просто издевается.        Вероятно, — звучит в голове набатом, когда думать уже не получается, — Оптимус обманывает меня.        Ева не знает, почему сегодня Прайм так добр с ней. Почему аккуратно снимает малочисленную одежду, а не срываем грубыми рывками, как всегда это любил делать. Ева не понимает, почему Оптимус ластится к ней, как побитая собака, а не разрывает на куски, как голодный зверь. Ева не осознаёт, почему Прайм сегодня даёт ей, а не бесконечно забирает. Ева не уверенна, что у него проснулась совесть. Потому что это звучит, как шутка. Совесть и Оптимус Прайм — это понятия несовместимые.        — Прости меня, — вновь и вновь вторит Прайм, когда нависает над Евой, аккуратно положив ту на платформу, — умоляю, если сможешь, то прости меня.        Ева не знает, что сказать на эту щемящую нежность и неожиданную доброту. Не знает, поэтому лишь отворачивает лицо, глотая слёзы. Еве страшно. Всегда страшно в его объятьях, а теперь, когда он нежен, страшно вдвойне. Ева ждёт агонии.        Потому что ненавидеть за боль — легко, а бояться за нежность — тяжело.        — Я сделал тебе так много зла, — Еве кажется, что Оптимус, мать его, Прайм вот-вот заплачет. Что из алых линз потечёт омыватель, и в отблесках приглушённого света Ева почти верит в это. — Я не хочу тебя терять. Я тебя люблю и не хочу терять.        Когда Оптимус опускается между ног Евы, а глосса проходит по нежным складкам, собирая выступившую влагу, Ева почти что рыдает. От удовольствия больнее, чем от самой страшной агонии. Но ожидание боли многим хуже самой боли.        Та, конечно, не приходит. Ева кончает несколько раз, пока Прайм трудится между её ног. И кончает ещё, когда тот входит в неё, задавая медленный темп. Глубокие толчки заставляют поджимать пальцы ног, а руками водить по запотевшему стеклу на честплейте меха, в тщетных попытках то ли оттолкнуть, то ли прижать к себе сильнее.        — Оптимус, — Ева стонет его имя прямиком ему в дермы. Впервые за всё время делает это сама, а не из-за его приказа под страхом боли. — Оптимус, пожалуйста…        — Для тебя — всё, Ева. Только скажи мне, и я стану твоим рабом. Киберлисой на привязи — только скажи. Всё, что захочешь. Я буду тебе принадлежать, весь мир будет… Только скажи. Пожалуйста, скажи.        Еве ничего не надо. Ничего, кроме свободы и того, чтобы Прайм оставил её в покое. Пока что она не получает ни того, ни другого, а лишь ощущение трансфлюида, вытекающего из её лона и пачкавшего бёдра. Сегодня без крови.        … и ничего кроме крепких объятий, вперемешку с кибертронским прямиком на самое ухо. На грани шёпота. На грани самой реальности.        — Ева, — зовёт её Прайм, и Еве ничего не остаётся, кроме как повернуть лицо и посмотреть на него, — ты никогда меня не оставишь? — в этот момент Оптимус напоминает ей потерянного ребёнка. Маленького и слабого, оставленного взрослыми. Даже антенки едва поникли. Ева не знает, почему именно мех ведёт себя сегодня так, что послужила причиной, но разве это важно? Разве хоть что-то имеет в его личном отсеке смысла, кроме него самого?        — Нет, Оптимус, — Ева улыбается, чувствуя, как кожа на губах тянется и трескается, — конечно, нет. Я с тобой, мой Прайм. До конца.        Алая оптика вспыхивает знакомым жестоким и жадным огнём. Хватка становится крепче. На клик возвращается прежний жестокий мех. Тот, кто отнял у Евы всё и даже её саму.        — Я тебя люблю, моя Искра.       — И я тебя люблю, Оптимус Прайм.

Драббл 280

       — Ева, горло.        Это «Ева, горло» Ева искренне ненавидела. Каждый раз Оптимус произносил это таким тоном, что становилось мерзко. И от себя, и от всего происходящего. Ева не могла не чувствовать себя собакой, которую дрессируют.        Горло… Ну да. Её горло совсем не было предназначено для того, чтобы быть насаженным на огромный инопланетный коннектор. Сосать — это вообще ни разу не человеческая обязанность.        Ева замычала, выражая неодобрение. Оптимус трактовал это по-своему. Провёл металлическим пальцем по скуле, опустился к шее. Сжал выступ, ощущая под горячей кожей свой коннектор.        — У тебя почти получилось, Ева. Но когда ты напрягаешься, то появляются спазмы. Расслабься, моя Искра. Я контролирую.        Ева тяжело вдохнула через нос. Закрыла глаза, стараясь представить, что она не здесь, с Оптимусом, а где-то очень далеко. Выходило плохо. Конектор во рту мешал мечтать о лучшем.        — Ммм!        — Дыши, Ева. Если я каждый раз буду послаблять, то ты не сможешь взять меня полностью.        Ева хотела послать Оптимуса. Сказать, что он может валить прямиком в Ад с этой мнимой свободой. Но, конечно, не смогла. А кто смог бы, когда у тебя занят рот огромным инопланетным членом?        — Ты делаешь успехи. Ты стараешься, Ева. Ты большая молодец.        Иногда Еве казалось, что Оптимус над ней издевается. Что внутри благородного воина сидит паскудный садист, который нашёл себе удобную жертву. Даже знание о том, что Прайм болен Дефектом, не очень спасало в такие моменты. Дефект — это болезнь. Болезнь — это оправдание. Винить больных в болезни нельзя, винить насильников в насилии — можно.        Прайм аккуратно отстранил Еву, давая той возможность вдохнуть полной грудью, а после зайтись в ужасном кашле. Слюни текли вниз, пачкая губы, подбородок, а ещё всё, что было ниже. Было мокро и мерзко. Слюни давно стали холодными, подобно странной слизи.        — Я не хочу больше, Оптимус, я…       Прайм не дослушал: он дёрнул Еву наверх, поднимая с колен. Аккуратно направил её, заставляя изменить положение. Теперь Ева фактически лежала на Оптимусе, но её лицо всё ещё было напротив паховой системы меха, а его фейсплейт был напротив…        — Оптимус, нет!       Тот на это не отреагировал: он в задумчивом жесте провёл ладонью по белой коже бёдер Евы. На клик сжал, позволяя себе в очередной раз насладиться человеческой мягкостью. Прайм обожал органическое тело Евы. Как жаль, что однажды ей придётся с ним расстаться.        — Ты получишь удовольствие, моя Искра. Ты всегда так мило жмуришься во время…        Ева подалась назад, стараясь заткнуть Прайма. Забыла, что тот, как кибертронец, говорит не через энергоприёмник, а через вокодер.        — … оргазма. Ты так нетерпелива, Ева?        Когда глосса прошлась прямиком по нежным складкам, Ева задрожала. Её бросало то в жар, то в холод. Оптимус был слишком напорист, слишком хорошо знал её тело, слишком выводил из себя этим. Боль было намного легче пережить, чем удовольствие. За удовольствие не ненавидят.        Ева не хотела позорно стонать в голос, поэтому самостоятельно насадилась на коннектор. Прайм не получит от неё криков экстаза. Пусть лучше так, чем иначе.        Но даже с занятым ртом, Ева не могла сдержать мычаний. Оптимус над ней издевался. Иногда даже посылал маленькие разряды тока прямиком в самые чувствительные участки. Ева готова была его придушить, если бы могла.        Совсем скоро удовольствие сдержать уже не вышло. Ева обмякла на Прайме, заваливаясь на бок. Оргазм был сильный, как всегда: Ева громко и шумно дышала, ощущая невероятную слабость.        — В следующий раз у тебя получится довести меня до перезагрузки, Ева, — Оптимус звучит убеждённо, и Еве становится жутко.        Следующих раз обещало быть много, вне зависимости от результата.

Драббл 281

       Оптимус ввёл короткий код, блокирующий двери в отсек. В процессоре было на удивление пусто: мысли не крутились вокруг войны, выживании автоботов на Земле и даже Кибертроне.        Только Ева продолжала сидеть где-то в самой Искре, растекаясь энергоном по магистралям. Ева Оптимуса не травила, конечно, нет. Она давала ему жизненные силы: то, чего у него уже давно не было.               Порой Оптимус Прайм чувствовал себя роботом, выполняющим строгий алгоритм действий. Шаг в лево, шаг в право — и пропасть. Теперь не так. Теперь есть Ева. Его Ева.        Оптимус прошёл к платформе, опускаясь на неё. Он хотел бы быть… Не один сегодня. Хотел бы положить её на свою ладонь (или на честплейт, поближе к стыкам брони?), и говорить с ней, говорить и говорить. Оптимус видел, как загорались глаза Евы, когда он ей рассказывал про Кибертрон. Сама она говорила не так часто. Это Оптимуса печалило. У Евы был прекрасный голос, и она могла многое ему рассказать. Даже если Прайм знал это.        При мыслях о Еве по корпусу разливалось приятное тепло, а температура повышалась. Оптимус слышал, как собственные механизмы ускоряют работу. Всё в нём желало Еву. А желала ли его сама Ева?..        Конечно, да. Оптимус не сомневался, что ей также тяжело устоять перед ним. Если бы не досадное недоразумение в размерах и телах… Оптимус отдал команду внутренним системам и паховая броня с тихим щелчком ушла в пазы.        Оптимус не так часто прибегал к самоудовлетворению, но иногда сбросить напряжение с нейроцепей было необходимо. Порой он боялся сорваться, а вредить Еве — даже минимально! — не хотелось. Только если она сама об этом попросит.        А она обязательно попросит. Прайм приложит все усилия для этого. Оптимус представляет, как это может быть. Как он может взять Еву, когда она всё ещё человек? Это будет, конечно, проблематично, но всё ещё возможно.        Ева была такой… Маленькой по сравнению с ним. Раньше человеческая хрупкость у Оптимуса вызывала лишь повышенную осторожность; но Ева — это другое. Порой, когда Ева лежала на его раскрытой ладони, он думал о том, что может сжать её в кулак, и его Искра окажется в клетке его пальцев. Или Оптимус мог бы перехватить Еву за пояс, штекерами стянуть с неё одежду и…        Оптимус тихо застонал, проводя ладонью по всей длине коннектора. Биосветы на нём едва-едва мигали.        В том сценарии, наверное, Ева бы вырывалась: ей было бы неудобно и страшно, но совсем скоро Прайм бы изменил эту палитру эмоций на совсем другую.        Оптимус думает о том, как сильно бы лоно Евы сжимало его штекер. Как часть его сжималась бы внутри под чужими судорогами, как старалась бы войти ещё глубже и глубже. Ева бы заливалась стонами и просьбами никогда не останавливаться; и Оптимус наслаждался бы громкостью своего маленького человечка.        Возможно, Ева бы захотела сама порадовать его? Например, пройтись этой чудной розовой глоссой по стыкам его коннектора: Прайм не сомневался, что его Искра может добраться до тех систем, о которых даже сам Оптимус не знает.        Оптимус искренне мечтает об этом. Его механизмы ревут, всё внутри него, в самой Искре желает Еву. Да, пожалуй, Прайм готов бы подставить Еве даже порт. Когда она станет полноценным кибертронцем, и если захочет установить коннектор в качестве апгрейда, то он даст Еве быть сверху.        Может, именно этого и хочет всё это время Ева?        Оптимус ускоряет движение ладони, видя разряды тока, что пробегают по корпусу. Это могло бы убить Еву: органика несовместима с механикой. Но Прайм и это исправит. Некоторым людям ведь нравится электростимуляция.       Перезагрузка выходит яркой. Яркой, как и любая другая, когда он думает о Еве.

Драббл 282

       Ева входит в их общий отсек с Праймом так, как входила бы на плаху: гордо, но с пониманием скорой гибели.        Нет ничего хорошего в том, что мех желал её сегодня видеть и обладать. Это означало, что на следующее утро все мышцы у Евы будут болеть, а тело представит собой один фиолетовый комок ноющего страдания. Да, Прайм никогда не сдерживался в своей любви.        В те ночи, когда Ева хочет побыстрее закончить, она начинает раздеваться самостоятельно. Срывает с себя элемент одежды за элементом, готовая принять любое желание своего Бондмейта.        В этом нет ничего странного: так говорит Прайм, пока, намотав волосы на кулак, берёт её сзади. То, что она отдаёт своему законному Бондмейту, коджукс эндуре, мужу всю себя — это норма. В противном случае, было бы странно другое отношение.        Ева, конечно, ничего не отвечает. Стонет, теряется во времени и удовольствии: придёт время, и всё это закончится. Ничто не длится вечно. Её рабство тоже будет иметь конец: может, Ева умрёт, возможно, остатки десептиконов прикончат Оптимуса Прайма.        Но пока это не случилось: Ева всё ещё снимает с себя одежду под пристальным и до мурашек голодным взглядом. Она не понимает, как можно так много хотеть её. Неужели все кибертронцы такие? Спроси она это у Прайма, и получит секунды невероятного выражения лица его фейсплейта. А после последует то, что Оптимус называет «перевоспитанием».        — Ты будешь стоять там ещё несколько орнов? — Прайм не подымается с платформы, ждёт Еву. Ему нравится эта маленькая игра, то, что Ева называет борьбой.        — Мне некуда спешить, — девушка переступает через одежду, бесформенной кучей валяющуюся на полу. Идёт вперёд, останавливаясь аккурат перед разведёнными сервоприводами меха. — Сегодня я буду сверху.        — Это надо заслужить, — Прайм не намекает: он говорит прямо. Вся его поза показывает, что Ева должна сделать, — тебе не идёт дерзость.       Ева ничего не отвечает: она почти падает на колени, удобнее устраиваясь у паховой меха. Ждёт, когда тот откроет её.       Но ничего не происходит.               — И кто бы говорил о затягивании, — Ева стучит кончиком ногтя о стык брони, — давай я отсосу тебе, и мы покончим с этим.        — … и меня она не возбуждает, — Прайм берёт Еву за волосы, больно натягивает. Броня уходит в пазы, открывая вид на коннектор. — Найди применения своему языку получше.        Ева ненавидит всё, что здесь происходит. Ненавидит унизительную позу в которой находится; ненавидит коннектор, на которой её всё глубже и глубже насаживают; ненавидит сладкий привкус трансфлюида во рту.        Ненавидит того, кому отсасывает.        И себя тоже ненавидит.        Ева много раз думала о смерти, о том, что в её силах закончить этот кошмар. Но каждый раз страх побеждал, уступаю жгучему презренью к себе же. Вот кто она теперь: насадка для инопланетного металлического члена. И неважно, что Прайм называет её Бондмейтом. Хоть кто-то в Империи знает об этом? Верит в это?               Ева слышит шёпот, которым говорят автоботы, когда она проходит мимо. Видит фейсплейты, раскрашенные понимающей улыбочкой. Каждый из них мог бы раздавить Еву ради смеха, но они знают цену этой глупости.        Когда Оптимус особенно глубоко загоняет коннектор в глотку Еве, та пытается отстраниться. Конечно, мех позволяет сделать это не сразу: сперва удерживает Еву на месте несколько кликов и только потом отпускает. Девушка заходится удушливым кашлем.        — Иди сюда, — Прайм протягивет Еве манипулятор, но, не дождавшись реакции, дёргает её наверх.        Еве кажется, что она слышит хруст собственных костей. Плечо обжигает болью.        — Я не железная, — девушка старается устроиться поудобнее на острых стыках брони, — ты убьёшь меня однажды.        — Убью. Но не при таких обстоятельствах.       Ева хмыкает, а после начинает опускаться на Прайма.       Каждый раз, как первый. Еве не больно, но ощущение того, что она пытается запихнуть в себя биту, не меняется. Прайм всегда слишком большой для неё: во всех отношениях.               — Ты грязный ксенофил, — Ева останавливается, пытаясь перевести дух, но Прайм резко приподнимается вверх, заставляя девушку полностью на себя насадиться. — Чёрт!..        — Но тебе это тоже нравится. Я не вижу проблемы, — мех улыбается, красные окуляры вспыхивают чуть ярче.        — Ты мне не нравишься, — Ева задаёт медленный темп. Он не приносит ей удовольствия, но и дискомфорт не появляется. — Жду не дождусь, когда твоя угроза претворится в жизнь.        — О, так ты хочешь поговорить? — Оптимус поддерживает игру Евы. Её копошения ему тоже не доставляют удовольствия, но маленькая словесная перепалка перед настоящим коннектом… Почему бы и нет? — Можешь начинать высказываться: я слушаю.        — Ты тиран, убийца и насильник, — Еве кажется, что её сердце вот-вот выпрыгнет из груди. — Я тебя ненавижу.        — Это ложь, — мех выводит замысловатые узоры на бедре Евы. — Ты ненавидишь не меня, а свою слабость в этой ситуации. Не моя вина, что ты ничего не можешь с этим сделать.        — О, правда? Интересно, будь ты на моём месте…        — То я был бы хитрее, сильнее и опаснее.        — … при условии, что был бы человеком, а на тебя посегалось существо, в тысячи раз умнее, сильнее и старше.        — Сочту за комплемент, — голос Прайма приобрёл оттенок лукавства. — Хочешь, чтобы я научил тебя действенно противостоять мне?        — Хочу, чтобы ты сжалился и оставил меня в покое, — Ева окончательно останавливается, когда ей надоедает елозить на Прайме. — И что будет дальше?        — Я тебя киберфомирую, мы сольёмся Искрами, и ты чуть поумнеешь, — Прайм останавливает манипулятор, замирает. Ждёт. — А сейчас я тебя отконнекчу так, что завтра ты не сможешь свести эти чудные ножки.        Ева не успевает ни испугаться, ни удивиться: Оптимус кидает ей спиной на платформу, нависая над ней.        — Тебе это нравится, Ева. Если б не нравилось, то ты бы нашла способ прекратить. Я в Бондмейты дураков не выбираю.

Драббл 283

       Ева вошла в отсек, воровато оглянувшись по сторонам. Помещение оказалось пустым: Оптимуса здесь не было.        Девушка разочаровано вздохнула, продвигаясь вглубь их с Праймом кварты.        Вот почему, когда он нужен, его нет?!        Ева… Хотела. Сама в этом с трудом призналась себе, но дикое возбуждение, что преследовало её вот уже как целый день, терпеть было больше невозможно.        Да, Ева взрослый человек с большим либидо. Да, ни один вибратор не удовлетворит её сейчас так, как сделает это Оптимус Прайм.        К тому же, он никогда не против. Осталось только его найти.        Нет, Ева, конечно, могла бы перетерпеть. Всё же приходить к Оптимусу опасно: авось, подумает, что Ева его по-настоящему полюбила… Но девушка-то знала, что это простое желание тела. Глупо было бы себе врать: Оптимус, совсем этими острыми углами и гулом внутренних механизмов, всё ещё оставался очень сексуальным по общечеловеческим меркам. Да, робот; да, псих. Но красивый же, чёрт его побери! Очень даже.        Ева гордилась тем, что эта миловидная мордашка порой бывала между её ног. Но сейчас хотелось только коннектора. И штекеров, возможно. И глоссы?.. В любом случае, это должно было бы приятным рандеву.

***

       — Я хочу тебя. Сейчас, — Ева говорила ультимативно, параллельно стаскивая с себя одежду. Ей было плевать, занят ли сейчас Прайм, или нет: в конце концов, какая разница? Ей чтобы кончить надо было совсем немного времени, так что никого эти пару минут не утянут.        Оптимус молча наблюдал за Евой: только чуть потемневшая оптика выдавала состояние интерфейс-систем меха. Ева никогда раньше не набрасывалась с таким энтузиазмом на него: наоборот, чаще отвергала любые попытки близости. Конечно, потом она терялась в бесчисленных человеческих перезагрузках, но это была та оговорка, которую Ева предпочитала не упоминать.        — Ты там так и будешь стоять? — недовольно спросила Ева, забираясь на платформу и раздвигая ноги.        Ничего не ответив, Оптимус подошёл ближе, принимая массово-смещённую форму. Положил манипулятор на бедро девушки, чуть сжал мягкую кожу… Но паховую броню так и не снял.        — Ева, я планировал сейчас поработать. Нам нужны новые расшифровки координат артефактов из Иакона.        — Да ну, правда? А мне нужно, чтобы ты трахнул меня. Потом можешь делать, что хочешь, — Ева переместилась на самый край, всё сильнее прижимаясь к меху. — Ты специально ломаешься? Хочешь, чтобы я поунижалась? Или у тебя просто не встал, а? Мне надо отсосать?..       Шлепок обжёг кожу Евы и та пискнула. Скорее от неожиданности, чем от боли.        — Моя Искра, следи за языком, — Оптимус звучал мягко, но предостерегающе. — Почему ты так себя ведёшь, Ева? Порой я думаю, что связался с малым спарком.        — Так ты ещё и педоф!.. — восклицание Евы было прервано поцелуем.       Мягкий металл сминал под собой девичьи губы, пока паховая пластина уходила в пазы.        Штекеры медленно выскользнули из честплейта, обвили Еву; связали руки за спиной.        — Ну давай, Оптимус, — Ева почти что ныла: слишком сильным стал жар между ног. Настолько сильным, что казался искусственным. — Чёрт…        В тот момент Ева казалось, что Прайму даже не надо двигаться: стоит ему лишь вставить, так она кончит. Мысль о том, что это ненормально и так не должно быть, осталась где-то позади.        Думать о плохом не хотелось, а вот об Оптимусе — очень даже.       — Что ты со мной делаешь, Ева? — Прайм наклонился, увлекая девушку в поцелуй. Механизмы натужно гудели, а капельки конденсата проявлялись на корпусе. — Я люблю тебя.        Ева ничего не ответила, лишь поморщилась: признание на миг сбило настрой. Впрочем, недовольство тут же исчезло, когда Оптимус аккуратно и предельно нежно вошёл. Как всегда: удушающая нежность, берущая в свои тиски; приглушённый свет голубых оптик — всё это заставляло Еву забыться.        Окунуться в приятный самообман с головой, доказать себе, что всё нормально. Что Оптимус Прайм не сумасшедший псих, отпустивший все нормы даже кибертронской морали, а её Бондмейт.        Но рано или поздно любой сон заканчивается; если, конечно, искусственно не поддерживать чужой морок.        Оптимус едва заметно улыбается, видя, как его Искра выгибается, желая насадится ещё больше.        Мех останавливает девушку, качает шлемом: это может быть очень травмоопасным для его Искры. И всё же, если Ева так просит…       — Я тебя люблю, Ева, — Оптимус говорит и хочет услышать ответ. Точно такой же, конечно. — Очень сильно.        Ева думает о том, что если не получит то, что хочет, то любить ему будет уже некого. Но девушка находит в себе силы нежно улыбнуться:        — И я тебя люблю, мой Прайм.        Когда Оптимус входит, то сразу задаёт быстрый, размашистый темп, столь непривычный для него. Ева выгибается, хочет чувствовать Прайма ещё больше, но не получается. Удовольствие бьёт ключом где-то внизу, но этого всё ещё мало для умопомрачительного оргазма.        Кажется, в какой-то момент Ева начинает умолять Оптимуса о большем: возможно, говорит что-то о связи Бондмейтов. Потому что удовольствия, которое может доставить человеческое тело, остро не хватает. Теперь ей мало его, и кто в этом виноват?        Оптимус, конечно, соглашается. Да, он прям завтра может взять артефакт и совершить перенос сознания. Да, совсем в скором времени они смогут слиться Искрами. Гештальт?..        Оптимус соглашается, а Ева предлагает, предлагает и предлагает.        Жар проходит только тогда, когда физические силы на истощении: Оптимус несколько раз (и это при своей выносливости!) дошёл до перезагрузки, а Ева — ещё ни разу.        Когда всё заканчивается, Оптимус молча гладит Еву. Ведёт манипулятором по мокрым и спутанным волосам, вслушивается в неровное дыхание.        Знает, что последующие пару раундов в таком темпе закрепят желание Евы избавиться от человеческой оболочки.        Жаль, что она не знает, что у кибертронцев есть свои аналоги сильнодействующего афродизиака. Думать Еве об этом, конечно, необязательно.

Драббл 284

      Ева запрокинула бутылку, допивая последние капли. Алкоголя оказалось слишком много и глотку обожгло, будто огнём. Девушка закашлялась, а после почти брезгливо отбросила от себя бутылку. Та ударилась о скалы, но не разбилась: покатилась ниже, пока не скрылась в неспокойном море.        Гринписовцы убили бы Еву, но ей было наплевать. В конце концов сегодня она убьёт себя сама.        Ева не знала, как пришла к мыслям о самоубийстве сегодня утром. Она просто открыла глаза и долго-долго смотрела в серый потолок их общего с Оптимусом отсека, а после поняла, что не может так жить.        Это был парадокс. Ева не хотела смерти. Кто в здравом уме захочет лишать себя всех радостей жизни? К тому же, умерев однажды, ценность своей собственной жизни увеличивается в разы. И всё же…        Так дальше жить было нельзя ни при каких обстоятельствах. Ева это понимала. Знала, что вся эта эпопея с Праймом ведёт её в Ад, но между тем точно понимала, что спасения нет. И не будет, пока Ева живёт.        Поэтому, да. На этот утёс Ева пришла с одной единственной целью: сперва напиться для храбрости, а после скинуться в морскую пучину. Возможно, она разобьётся о скалы, а, может, захлебнётся — это не суть важно. Главное, что её сердце перестанет биться, а мозг умрёт, и это скребущее чувство страха и неопределённости в нём пропадёт навсегда.        Ведь только в нём было дело?        Ева поднялась на ватные ноги, покачнулась. Сделала шаг вперёд, ещё один. Остановилась почти на краю. Морской ветер бил в лицо, солнце сжигало слёзы (откуда они взялись?), а холодная синева манила к себе. Море было неспокойно. Но в шуме его волн Ева слышала успокаивающую колыбельную. Сделай шаг вперёд — и всё. И не будет проблем. Не станет Оптимуса Прайма, пропадёт ужас послесмертия, скроется собственная ничтожность… Ева знала, что о ней тут никто не будет горевать по-настоящему. Понимала, что никто её тут и не любит. Да и в прошлом мире, впрочем, любви оказалось не слишком много.        Может, Девочка ошиблась, выбирая именно её — Еву — для перерождения? Может, стоило на эту роль подобрать кого-то более достойного? Более смелого, умного и доброго?        Ева наклонилась. Волны уже не шептали: они говорили с девушкой, громко и чётко. Звали к себе, обещали вечный покой и защиту. На морском дне не было места безумной инопланетной любви. Там не было места для лжи, войны и сложных интриг. Там было тихо и тишина эта обещала вовсе не смерть, а спасение.       — Что ты делаешь, Ева?        Знакомый голос Еву в один миг отрезвил. От спокойствия не осталось и следа, а волны завопили: прыгай! Другого шанса не будет!        Но было поздно. Штекеры недвусмысленно обвили Еву. За руки, за ноги, за пояс. Больше возможности прыгнуть не было.        — Ты! — на смену страху и отчаянию пришла злость. Ева резко развернулась на пятках, чуть действительно не свалившись с обрыва. Штекеры её удержали. — Это ты во всём виноват!        Оптимус молчал, изучающе осматривая свою Искру. Даже внешний анализ показывал, что Еве плохо.       — Ты хотела убить себя, — мех не спрашивал, а констатировал. Самые глубинные коды рвало от осознания того, что если бы он опоздал на пару бриймов, то уже ничего бы не смог сделать.        И этому миру очень не повезло бы, не успей он.        — Чем я заслужил твой гнев? — Оптимус сделал шаг ближе, и Ева попыталась рвануться в сторону. — Пожалуйста, ответь мне, Ева, — теперь мех стоял практически вплотную к девушке.        Ева ничего не ответила: лишь замахнулась, а после нанесла сильный (как ей казалось) удар по фейсплейту Прайма. Костяшки обожгло страшной болью, а на Оптимусе не осталось ни следа.        — Своим существованием, — Ева рычала, Ева выла, Ева ненавидела. Себя и Оптимуса и всех вокруг. И жизнь, пожалуй, больше всего. Такую жизнь. — Ты ублюдок, Прайм. Больной ублюдок.        — Ева…        — Ты меня не любишь, — Ева сперва не осознала, что сказала. А когда понимание, наконец, пришло, то было уже поздно: маленькие сегменты внутри линз Оптимуса расширились, выдавая недоумение. Отступать стало совсем поздно. — … не любишь. А мне, может, любви и не хватает.        — Ты понимаешь, что говоришь, Ева? — Прайм покачал шлемом. — Никто во всём мире не любит и не уважает тебя так, как делаю это я. Ты знаешь, что я готов кинуть к твоим ногам всё. Стать твоим рабом: достаточно одного твоего слова. И ты мне говоришь о том, что я не люблю тебя? — механизмы меха заработали громче, яростнее. Эта злость была направлена, конечно, не на Еву, нет. Что-то заставило его Искру думать о таких страшных вещах и хотеть сделать такой ужасный поступок. И Прайм с этим разберётся.        — В тебе говорит Дефект, — Ева почти выплёвывает слова, — болезнь. Ты никогда бы не взглянул на меня, если бы не она. Не только из-за того, что я белковый организм. Ещё и потому что мы слишком разные. Посмотри на меня, Оптимус! — Ева рассмеялась, раскинула руки в стороны. — Посмотри! Я жалкое ничтожество, способное лишь лгать и создавать проблемы. Да во мне от десептиконов больше, чем от их всего флота вместе взятых!        — Глупости, — Оптимус хмурит оптограни, а после прижимает девушку к своему честплейту. — Ты не обязана быть второй мной, чтобы заслужить мою безусловную любовь. А грехи есть у всех, моя Искра.        Ева жмурится, не желая больше ни секунды видеть перед собой живой металл. Девушку почти что тошнит.        — Но ты всё ещё болеешь, Оптимус, — прозвучало совсем устало. — Если ты излечишься, то вся твоя «любовь» пропадёт.        — Как только война будет закончена, я приглашу мнемохирургов. Они проведут операцию и удалят Дефект, — Оптимус приподнял Еву за подбородок. Холодный металл обжигал лицо девушки. Но та не смела отстраниться. — И после этого ты убедишься во мне. Тебя это устроит?        — Нет, — Ева ответила на выдохе, не раздумывая. — Не устроит. Но тебе всё равно на это.        Оптимус молчал. Молчал, как казалось Еве, почти показательно. Будто ждал от неё ещё каких-то слов, но каких именно: гадать было бесполезно.        Тогда он прервал молчание:        — Ева, твоя жизнь, твоё благополучие, ты — это главное для меня. Я понимаю, что не могу полноценно дать тебе всё, что ты заслуживаешь. Я прошу прощения за это у тебя. Но и ты найди в себе силы понять меня, — Оптимус позволил себе до опасного близко приблизить фейсплейт к человеческому лицу. — Люби меня, пожалуйста. Если не можешь, то позволь мне любить тебя — это всё, чего я прошу, — Оптимус оставил на губах Евы мимолётный поцелуй.        Ева прикрыла глаза, признавая поражение. Она обмякла в манипуляторах Оптимуса, который тут же подхватил её. Поцелуй из невесомого превратился в страстный и голодный. Дермы сминали девичьи губы, оставляли маленькие ранки на нежной коже.        — Хватит, — Ева отвернула лицо, восстанавливая дыхание. Море продолжало бушевать под сводами утёса. — Хорошо. Пусть будет по-твоему.       Оптимус улыбнулся, прижимая Еву к себе и защищая от порывов холодного ветра.        Собиралась буря.

Драббл 285

       — Ты можешь меня связать? — Ева ляпнула на ходу, так быстро, как только могла. Чтобы не струсить и не передумать. А пойти на попятную очень хотелось. Предлагать Оптимусу любую практику, связанную с сексом — это делать хуже себе. Нет, конечно, в конечном итоге всё выйдет в лучшем виде. Прайм доставит ей удовольствие, сам его получит; будет ухаживать за ней после с ещё большим рвением, чем до.        Тем не менее, залечить шрамы, которые появлялись на душе, никто не мог. Каждое такое совместное времяпрепровождение — это гвоздь в крышку гроба Евы. Очень методично.        Но у Евы и не было особого выбора. Либо она предложит Оптимусу то, что её более-менее устроит, либо он придумает нечто своё. Выбор из двух зол был очевиден.        — Шибари, — Ева пояснила, хотя понимала, что в этом нет смысла. Оптимус наверняка уже понял, о чём идет речь. Тот всерьёз занялся изучением сексуальных человеческих практик. — Я тебе однажды уже говорила. Мы можем попробовать, если хочешь, конечно.               — Если это то, чего ты действительно желаешь, — Оптимус звучал, как довольный кот, увидевший миску, полную молока. — Ты уверена, что тебе будет комфортно?        «Да мне всегда некомфортно, скотина ты озабоченная», — думает Ева, но в ответ лишь коротко отвечает:        — Конечно, Оптимус. Ты же будешь рядом.        Девушка готова поклясться, что слышит ненавистную работу внутренних механизмов меха, что с каждой секундой разгонялась всё сильнее.        Ева прикрывает глаза и думает, что совершает очередную ошибку.

***

       Ева искренне пыталась расслабиться, правда. Старалась уйти мыслями подальше от этого отсека; от прикосновений горячего металла и несравненно мягкой верёвки. Но пытаться и сделать: это совсем разное. Ева не могла скрыть дрожь, когда с каждой минутой всё больше и больше лишалась возможности двигаться. Это не помогало и раньше: Ева не смогла бы сбежать от Прайма, но тогда была хоть малейшая иллюзия возможности. Теперь не осталось даже этого.        Она была связана по рукам и ногам, в буквальном смысле этого слова.        — Не давит, моя Искра? — Оптимус аккуратно потянул за верёвку, завязывая крепкий узел. Мех чётко рассчитывал силу, тем не менее всё равно считал нужным поинтересоваться у Евы, плохо ей.        Конечно, блять, ей было плохо. Хорошего просто не могло быть, не в его рука… Манипуляторах.        — Ты невероятна, Ева. Праймус наградил меня тобой, — Оптимус провёл ладонью по лицу девушки, аккуратно прижал палец к губе. Кожа легко поддалась, проминаясь под малейшим проявлением силы. — Ты никогда не пожалеешь о том, что будешь со мной.        Я уже, — но в действительности Ева лишь прикрыла глаза, выражая согласие. Сколько раз она слышала подобные слова от него? Стояло ли за этим хоть что-то?       — Глаза, — Ева встретилась взглядом с Оптимусом, — их тоже закрой. Я хочу только чувствовать и слышать.       Наверное, будь у Оптимуса более слабый корпус, то его бы замкнуло. Какая-то часть разума Прайма не верила в столь открытую покладистость Евы: мех не забывал о том, что Ева его не любит. Но не отдаться этому открытому соблазну было выше его сил.        — Ты не пожалеешь, — вновь повторил мех, как зачарованный. — Подожди немного, я скоро вернусь.        Конечно, Ева не пожалеет. Ева будет прогибаться всё дальше и дальше, пока не поймёт, что делает это охотно. Человеческая психика такая хрупкая и предсказуемая, так охотно поддающаяся дрессировке извне.        Когда автоматические двери закрылись за спиной Прайма, Ева испытала чувство дежавю. Совсем недавно она также ждала Оптимуса: когда тот накачал ее водой, как праздничную утку набивают фруктами до отвала. Теперь была другая ситуация, но очень похожая по своей сути: ноги Евы были широко раздвинуты и поджаты в коленях, да так и связаны. Руки крест-накрест завязаны за спиной. По всему телу, где было, в общем-то, совсем нечего связывать, Ева была переплетена причудливым узором. Хороша же верёвка была, ничего не скажешь.        И находясь в столь постыдном положении, Ева сама попросила завязать себе глаза.        Ну не дура ли?

***

       Сколько ни пыталась Ева прислушаться, она не была в силах расслышать Прайма. Кажется, тот просто стоял и наверняка смотрел на неё. Любовался.        Становилось холодно. И дело было не в общей температуре отсека: тут, безусловно, было очень комфортно. Холоднее становилось из-за страха. Ева ждала действий.        Жаждала ли? Наверное, отчасти. Ева хотела, чтобы это быстрее закончилось. Чтобы Оптимус удовлетворил себя об неё, а после оставил в покое. О, Ева невероятно желала покоя. Обычного, человеческого.        Невесомое прикосновение к вульве возымело неожиданное бурную реакцию: Ева дёрнулась от неожиданности, но верёвки лишь сильнее впились в кожу.        — Тише, — Прайм обвел ладонью скулы девушки, успокаивающе поглаживая. — Расслабься, Ева.        Ева давно заметила, что наедине с ней Оптимус становился другим. В нём проявлялось нечто странное, почти безумное. Животное? Наверное, так было неправильно говорить к существу, что состояло из металла.        Прикосновение Оптимуса стало наглее, явственнее: теперь Ева чётко понимала, что он делает, чувствовала его.        Находясь рядом с Оптимусом, Ева всегда ждала физической боли. Ни разу не было таких прецедентов, но что-то в голове девушки мешало ей поверить в то, что мех никогда не причинит ей увечий. Психических — уже, но Оптимусу же не надо ломать её тело. Не надо же?        Еву выгнуло бы дугой, если бы не злосчастные верёвки: нечто мягкое, горячее и юркое прислонилось к её вульве. Провело выше, задевая клитор. Вместо чёткого стона из рта вырвалось протяжное мычание.        — Ты же не против, если мы сегодня остановимся на этом? — даже не видя фейсплейта Прайма, Ева слышала улыбку в его голосе. — Ты слишком беззащитна в этом положении. Если мы приступим к тому, что люди называют «фрикции», то верёвки могут повредить твою кожу.        Ева молчала. Конечно, она молчала! Что было на это говорить? Но Оптимус действительно ждал от неё ответа. Что ж, пусть лучше он ей просто отлижет и на этом весь сеанс закончится?        Ева медленно кивнула, а после нетерпеливо попыталась качнуть бёдрами вперёд.        — Конечно, Ева. Сейчас.        Ева расслабляется окончательно, когда движения Оптимуса приобретают монотонный характер. Возможно, будь у неё свободны руки, то она бы погладила его шлем, надавала бы сильнее, призывая ускориться…        Мех, будто услышав мысли девушки, сосредоточил всё своё внимание на ласках. Время для Евы текло в этот момент как-то по-особенному медленно. Или дело было в нежелании заканчивать процесс, приносящий настоящее удовольствие?        Штекеры аккуратно коснулись груди Евы, проследовали к шеи. Обвили её, повторяя путь верёвки.        Ева молча задрожала, а после затихла. Оптимус остановился, но девушка всё ещё чувствовала его присутствие между своих ног.        — В следующий раз, — Ева приподняла голову, когда Оптимус снял с неё повязку. Встретилась с ним взглядом, — тебя связываем.

Драббл 286

       — … именно поэтому тебе стоит чаще думать о том, что ты делаешь, моя Искра.        Еву выгнуло, когда работающий в ней вибратор изменил скорость на большую.        Девушка вот уже час сидела на привязи у трона Прайма, изнемогая от желания, пока её «Бондмейт» скучающе вертел поводок в манипуляторах. В массово-смещённой форме, конечно же.        Да, попытка бежать с Арка была сумасбродной и по большей части провальной с самого начала. Но Ева не могла противостоять голосу авантюризма, когда открылось окно возможности для побега. Впрочем, оно так же быстро и захлопнулось, чуть не отрубив ей нос.       — Или нет. Смотреть за твоим лицом сейчас — это высшая награда для меня, — красная оптика мигнула, выражая весёлое настроение своего хозяина, — ты сейчас похожа на интерфемку. Как думаешь, в следующий раз после твоей новой попытки побега мне стоить тебе перекласифицировать в неё, а не киберлису?        Ева не смогла бы ответить колкостью на колкость, даже если бы хотела. Всё её внимание было обращено к нижней части своего тела. И ведь притронуться она к себе не могла: руки ей, конечно, не связали, но Прайм очень хорошо сумел донести, что будет с её конечностями в случае непослушания.        Руки Еве были ещё нужны.       — Не хмурься, моя Искра. Ты сама делаешь свой выбор: я лишь подвожу итоги, — Прайм дёрнул поводок в свою сторону, и Ева завалилась на бок, прямо на сервоприводы Лорда автоботов. Шею сдавило, но ровно настолько, чтобы доставить дискомфорт, а не боль. — Не отползай от меня слишком далеко. Я хочу не только видеть, но и чувствовать результат своих действий.        Прайм пустил слабый разряд тока, но Еву передёрнуло. Ток — это то, чего она действительно опасалась.        Ева испытывала множество сложных эмоций одновременно: и стыд от того развратного вида, в котором сейчас прибывала; и страх за себя и своё ближайшее будущее; и огромное, почти животное возбуждение. Ева была уверена в том, что ей ничего не подсыпали и не вкалывали. Всё её теперешнее состояние — это заслуга Прайма и его манипуляций.       И кто дал проход этому придурку в секс-шоп?!       Стон вырвался совсем нежеланно, но перехватить его Ева не успела. Под ногами давно натекла лужица: нет, не её смазки, а той, которую постоянно выделял внутрь неё вибратор. Или это был трансфлюид Оптимуса?..       — Давай, Ева. Ты же не сможешь вечно так сидеть. Помоги себе, — Прайм хмыкнул, видя, как девушка ладонью потянулась к своему лобку, — без рук. Это всё ещё наказание, помнишь? — Прайм поставил вибратор почти на самую малую мощность, и Ева поёрзала, чувствуя острую нехватку удовольствия.        Ева не хотела становиться животным даже в оптике Прайма, но выбора не было. Если она сама не станет унижаться, то её унизят силой. Поэтому выбирая из двух зол, девушка делает правильный выбор.        Ева устраивается поудобнее, пытаясь найти нужный угол соприкосновения себя внизу и сервопривода Прайма. Да, ей придётся самоудовлетворяться о его сервопривод, но иного выхода не было. Ева его не придумала.       — Не поранься, моя Искра. Внешняя часть моей брони по всему корпусу имеет острые края. Рэтчет тебя, конечно, зашьёт, но тебе не понравятся его комментарии, — Прайм опустил шлем на кулак, чуть притушив линзы. Наблюдал за безуспешными попытками Евы устроиться так, чтобы ей не было больно, но стало приятно. Вибратор продолжал призывно выступать из лона девушки: мех специально взял размер побольше, чтобы даже тогда, когда она будет сильно возбуждена, устройство не выпало.       Ева, наконец, находит нужный угол, стоически продолжая игнорировать Прайма. Всё, что её сейчас заботит — это собственное удовольствие. И ничего более. Металл почти обжигает нежную кожу вульвы, но Еве решительно наплевать.        Ещё немного, и она почти получает удовольствие. «Почти» потому что её в очередной раз дёргают за поводок, заставляя перебраться к меху на колени и тут же оседлать его. Прайм почти рывком вытаскивает игрушки из Евы и входит в неё, задавая быстрый нетерпеливый темп.        — Я не позволю тебе покинуть меня, — Прайм почти рычит, крепко прижимая Еву к себе. — Я сотру Вселенную в металлическую крошку, если ты уйдёшь. Потом я найду тебя и заставлю пожалеть о всех твоих ошибках, моя Искра. Не сопротивляйся.        Ева захлёбывается громких стоном, когда оргазм всё же настигает её. За ней следует и Прайм, на миг выбиваясь из онлайна.        На несколько бриймов воцаряется тишина, прерываемая лишь шумным дыханием Евы и гулом механизмов. Но и это не может длиться вечно.        — Убери за собой, — Прайм с довольной ухмылкой наблюдал, как Ева поднимается с коннектора и опускается обратно на колени перед ним. Как после наклоняется и аккуратно проводит розовой человеческой глоссой по навершию коннектора, собирая остатки трансфлюида и своих соков. Лицо девушки блестело от пота и было предельно красным от только что пережитого оргазма.       Пожалуй, такая Ева нравилась ему больше всего. Покорная и покорённая. Куда лучше бесконечных попыток побега.       Еве всё ещё стыдно, но она не смеет зажмуриться: продолжает внимательно смотреть в фейсплейт Прайму, пока «убирает» за собой. На языке остаётся сладковато-кислый привкус, но желудок не выворачивает.       — Под тобой на пол тоже натекло, — голос Прайма достигает Евы будто сквозь вату.               Всё вокруг — это одна сплошная вата, марево, через которое ей не суждено пройти.        Ева заканчивает с коннектором и опускается ниже. Пол ощущается приятным холодом на горячем языке. Что же, она — Ева — теперь домашний питомец? Нет, хуже. Безвольная рабыня — вот кто она.        И всё же, не только на её нервах можно играть. Чужая выдержка тоже требует проверки.        — Мяу, — Ева выгибается почти призывно, а после испускает полу-стон полу-мяуканьей. Ответом ей становится очередной цикл громкой работы механизмов и жар металла под ладонями.       Лорд автоботов ухмыляется, оценивая попытку спровоцировать его.        — Думаю, ты не совсем усвоила урок. Через несколько джоров сюда придёт весь высший офицерский состав, чтобы отчитаться о новой экспансии, — Прайм задумчиво посмотрел на Еву, решая, готов ли он показывать в таком виде перед другими.        … но как только увидел промелькнувший ужас в широко распахнутых глазах, решение стало очевидным.       — Ты справишься с тем, чтобы посидеть здесь совсем тихо и не мешать нам, не так ли, моя Искра?

Драббл 287

      — Моя Искра…        Ева давит в себе волну отвращения, когда чувствует внутри себя размеренные толчки Оптимуса Прайма. Его платформа — это не то место, где она хотела оказаться. Если говорить честно, то Еве хотелось бы быть где угодно, но в том месте, где она не видит это ублюдочное сочетание красного и синего. И металла. Как много металла стало в её жизни.        Было бы проще, не будь у Евы глаз. Не видеть фейсплейт Оптимуса, то, как его дермы вторят что-то на кибертронском вперемешку с английским — это то, что может помочь Еве не сойти с ума. А она сходит. Сходит, пока штекеры сжимают её запястья, а манипуляторы крепко держат за бёдра. Ева уверенна в том, что не увидит синяков на своём теле. Потому что она для Прайма была святыней, которую он хотел, но не мог запятнать.       Ублюдок был нежен и аккуратен в своём преступлении.        Да и преступлении ли? Ева не вырывалась. Не то чтобы это помогло — мягкая сила Оптимуса творила чудеса. Активного согласия не было, но она позволяла делать с собой всё, что хочет Прайм. Так разве её сейчас насилуют? Нет, если это и насилие, то не над телом, а над личностью.        Еве приходится чуть выгнуться, когда Оптимус скользит выше по бедру для того, чтобы после подложить ей манипулятор под спину. Мех придерживает её, задавая ещё более медленный темп толчков. Невольно хочется развести ноги шире и, по-шлюшьи закусив губу, насаживаться на коннектор, но Ева терпит. Она не животное, которое можно приручить лаской. Получить удовольствие в объятьях монстра было бы постыдно.       — Ева, — Оптимус зовёт её, и Ева не может сопротивляться. Как может она игнорировать его, когда он её трахает?        Но сосредоточиться не удаётся. Внизу живота медленно разливается тепло. Его ничтожно мало для того, чтобы получить оргазм, но ровно столько, чтобы сменить гнев на милость. Очень трудно ненавидеть того, кто пытается доставить тебе удовольствие.        И всё же, Еве удаётся.        — Ты прекрасна, — шёпот Оптимуса звучит оглушительно и почти перебивает шум работающих механизмов. — Если бы ты могла посмотреть на себя моими линзами, Ева, — Прайм не заканчивает: оставляет почти целомудренный поцелуй на лбу девушки.        Ева не верит, думает, что это очередная ложь, чтобы обмануть её и добиться покорности. Да и какая она «прекрасная»? У Евы было зеркало, и Оптимус мог перестать пытаться её завлечь глупой лестью.        Один из штекеров медленно подполз к лицу девушки, убирая волосы со лба. Пряди липли к коже, и Ева давно хотела их убрать. И убрала бы, если бы Прайм держал её руки за запястья штекерами.               Какая галантность, Оптимус.       — Ни в одном из языков Вселенной нет слова, которое может описать тебя, — Оптимус отводит правую ноги Евы в стороны и очередной толчок становится настолько глубоким и чувственным, что Ева не сдерживает стона. — И если бы я попытался подобрать даже несколько слов, то неминуемо потерпел бы поражение.        Ева тихо воет от нетерпения: Оптимус будто дразнит её. Неудивительно: вполне возможно, что её унизительная мольба доставила бы ему извращённое удовольствие. И о чём это он там шепчет как в бреду?       — Я не смогу продолжить актив, если тебя не будет в нём, Ева. Ты моя Искра, мой энергон, моё всё, — Прайм целует Еву и мягкий металл глоссы сталкивается с розовой плотью языка. — Не оставляй меня. Я готов быть твоим рабом, если это то, чего ты действительно хочешь.        Оптимус отстраняется, внимательно следит за тем, как коннектор выскальзывает из лона. Видеть своей оптикой то, как легко Ева принимает его, как она готова к нему — это восхитительно. Почти также восхитительно, как существовать с Евой в одном мире. Быть в одной Галактике. Планете. Отсеке и платформе. Он так много ворнов пробыл в бреду войны, что теперь не мог поверить в своё счастье.        Ева недовольно морщится. Секунды назад ей казалось, что оргазм близок, но Прайм остановил движения и теперь молча смотрел на неё тем самым взглядом, от которых бежали мурашки по коже. Да, были моменты, в которых она почти добровольно уступала Оптимусу.       — Почему ты остановился? — Ева слышит в своём голосе неуместную обиду. — Почему?        Оптимус не отвечает: он так много говорил всё это время, но именно сейчас решил промолчать. Потому что даже в обиде его Искра была великолепна. Как и в нетерпении.        — Ты знаешь, что я уже твой раб, Ева, — мех тянет Еву на себя, и теперь уже она сидит на нём сверху. — Позволь мне поклоняться тебе и дальше. Не отворачивайся от меня. Не игнорируй.       Ева поджимает губы, слушая этот слащавый бред. Где мех набрался этих глупых оборотов? В турецких любовных сериалах?        … и всё же, что-то внутри Евы сдаётся. Ей хочется верить, что это та самая часть её личности, которую можно убедить лестью.        Но реальность показывает, что это маленький недолюбленный ребёнок, требующий к себе всю ту нежность, что окружающие могут дать.        — Я здесь. Ты знаешь это, — Ева сама опускается на коннектор Прайма, задавая тот темп, который сможет доставить удовольствие им обоим. — И я знаю, что ты меня любишь.        Всё вокруг кажется Еве размытым. Отсек, платформа. Даже она сама. И только Оптимус и его сладкие речи отзываются в ней.        Оптимус Прайм бывший архивист, нынешний политик и военачальник. В его компетенцию входит говорить хорошо и складно. Но искренность не может не подкупить. Те интонации — почти раболепные — пленяют Еву намного больше, чем она хотела бы.        О, нет, Ева не готова любить Оптимуса ни за какие преференции. Любить — нет, но относится благосклонно — вполне.        — Что же тебе ещё нравится во мне, Оптимус? — Ева провела ладонями по честплейту, чувствуя жар металла. За его толщей скрывалась Искра — настоящая Искра Оптимуса — которую Ева хотела уничтожить.        … или просто верила, что хотела.        — Всё, — Ева полностью легла на Оптимуса, меняя угол проникновения. — Ты идеальна.        Ева до сих пор не верит словам Оптимуса. Они кажутся ей насквозь фальшивыми, такими, какими главные герои романов награждают своих возлюбленных. Ева хочет быть героиней такого романа, но позволить себе поверить в то, что окружающий кошмар её — это тот самый роман, не может. Слишком тяжело быть пассией главного героя.        — Я положу за тебя актив, Ева, — Прайм тянется к ней, желая поцеловать, но Ева отворачивает лицо.        — Даже Кибертрон?        — Его тоже, — Оптимусу всё же удаётся поцеловать её. Механизмы звучат громче, почти глуша спёртое дыхание Евы. — И Кибертрон, и Землю, и всю Вселенную. Если ты захочешь.        Она сильно слукавит, если скажет, что ей не нравятся слова Оптимуса. Это всё ещё бред умалишённого, но тот бред, который по его воле может стать действительностью. Еве от этого хуже не станет, а до других ей было мало дела.        Оргазм бьёт по нервам, но Ева справляется с желанием стонать в полный голос. Нет, хорошего должно быть в меру. Оптимус сегодня и без того получил её тело: если он получит больше, то может потерять интерес.        Нужно было пресекать даже самый малый шанс такого развития событий. И пусть внутренний голос твердил Еве, что Прайм не отпустит её никогда, верить в это не хотелось. Самообман был вынужденным побегом от запутанной реальности.        Сон приходит быстро: Еву баюкает приятная нега, тихий шум систем Оптимуса и чувство защищённости. Еве хочется гнать его от себя, напомнить своим глупым чувствам, что тот, с кем она делит платформу, её пленитель.        Но не может.        На грани сна и яви Ева вспоминает старую глупую поговорку о том, что девушки любят ушами.        … и ей очень не хочется признаваться себе в том, что она тоже попалась в эту ловушку.

Драббл 288

       Ева попробовала устроиться поудобнее, но в её смущающем положении это было трудновыполнимой задачей. Задняя часть девушки была недвусмысленно приподнята, давая Оптимусу полный доступ к её гениталиям, в то время как живот оказался на весу. Ева никогда не была гибкой, но в этот раз показывала чудеса своего тела.        Ева чувствовала смятение. С одной стороны, она с Оптимусом была вместе уже достаточно давно. И, конечно, они занимались сексом. Свою добровольность всего этого Ева предпочитала не озвучивать даже у себя в голове. В любом случае, что она бы смогла противопоставить такому исполину, как Оптимус Прайм, даже если бы захотела? Ничего. Она лишь навредила бы себе, если бы отказала Оптимусу в его желаниях. Иногда Ева видела кошмары, в которых она отказывает Прайму, а после оказывается в душном затхлом помещении и отчего-то не может ни говорить, ни двигать руками и ногами.        И всё же…        Ева на многое в постели соглашалась с Оптимусом добровольно. Он был неплохим любовником, учтивым и ласковым: Ева не помнила даже одного раза, после которого бы не получила оргазм. Возможно, для меха одной из идей фикс действительно было удовольствие Евы. Девушка не знала кибертронский, но в те моменты, когда вокалайзер Оптимуса во время перезагрузки начинал сбоить, а сам он что-то шептал ей на ухо подобострастным тоном, она начинала заражаться этой страстью и соглашаться на любые авантюры.        Свой первый раз с Оптимусом Ева помнила отчего-то смутно. Нет, ей было хорошо, а до этого ещё очень интересно: образ Оптимуса в массово-смещённой форме привлёк Еву. Это всё ещё был инопланетный робот, Прайм Кибертронской империи с большим количеством острых углов и странных звуков, которые исходили изнутри корпуса, но в тот миг он стал для Евы будто более человеческим. Совместимым с ней. В тот день Прайм был с ней солидарен настолько, что на следующее утро Ева сидела с трудом.        За месяцы отношений с представителем инопланетной расы Ева узнала много интересного о сексуальной жизни в других галактиках. Удивительно, но многие практики были привычны и для людей, и для кибертронцев. Они имели разное название, свои нюансы, но про себя Ева всегда шутила: куни и минет — это всё ещё куни и минет даже за тысячи световых лет от Земли. Оптимус воспринимал это далеко не как шутку.        Анатомия кибертронцев, а именной той их части, которая отвечала за коннект и интерфейс, лишь отдалённо напоминала человеческие гениталии. Трансформеры в большинстве своём были гермафродитами: и фемки, и мехи имели коннектор с портом. Всё это имело на себе большое количество сенсоров, являющихся аналогом нервных окончаний; могло частично передавать и получать энергон.        Проще говоря, было не тем, к чему привыкли люди.        Ева знала, что Оптимус очень подробно изучал человеческую анатомию. Мех, впрочем, и не скрывал этого. Как любил повторять Еве сам Прайм: «Я должен знать, как сделать всё, чтобы тебе было комфортно, моя Искра».       К его чести, эти слова не были пустым трёпом. Оптимус действительно хотел, чтобы ей было максимально комфортно, и…        Именно поэтому она сейчас лежит кверху жопой в компрометирующей позе.        Потому что ей должно быть комфортно.        Звук раздвигающихся створок автоматической двери заставил Еву напрячься. Девушка усилием воли подавила в себе желание кинуться за одеждой, судорожно натягивать её обратно. Это выглядело бы странно и глупо. Она сама приняла предложение Оптимуса, да и что тут таить: отчасти даже этого хотела.        Или просто боялась того, что Прайм захочет взять причитающееся ему силой? Мех искренне верил, что вся Ева принадлежит ему. Без исключения.        — Ева? — Ева вздрогнула, когда почувствовала чужие холодные металлические пальцы на спине. Прогнулась сильнее, повинуясь непрозвучавшему намёку Оптимуса. — Ты выглядишь задумчивой.        Смущённой она была, а не задумчивой, — хотела огрызнуться Ева, но быстро прикусила язык. Она же хочет сегодня расслабиться, а не ссориться, не так ли?        — Тебя долго не было, — усилием воли Ева всё же приводит мысли и дыхание в порядок. — Подумала, что передумал и сбежал, — шутка кажется неуместной, но помогает прийти в себя ещё быстрее.        — Я консультировался с Рэтчетом…        — С Рэтчетом?!        Ева перебивает Оптимуса, резко поворачивая голову в его сторону. Голубые окуляры смотрят на Еву голодно и жадно.        Разве может быть лёд таким горячим?        — Он медик, моя Искра.        — Но не ксеносексолог, — сама мысль о том, что завтра будет Еве выговаривать Рэтчет, нет, не пугает её. Вызывает раздражение. Оранжево-белый мех никогда не был рад Еве, а после публичного (по меркам их скромной базы, конечно же) объявления о том, что теперь Оптимус и она вместе, почти возненавидел. И если он и консультировал как-то Оптимуса в сексуальных отношениях с белковым видом, то только в расчёте на то, что она во время процесса откинется.        Впрочем, с впечатлительными размерами Оптимуса даже Ева порой думала, что не справится. И если бы не предварительная подготовка, то она бы точно получила разрывы внутренних органов. Порой при этих мыслях Ева ощущала смутное дежавю. Откуда оно появлялось в моменты этих страшных мыслей, девушка не знала. И знать не хотела.        — Я не делился подробностями, Ева, — Оптимус продолжил гладить спину девушки, и Ева в который раз удивилась тому, насколько сильно он менялся с ней рядом. Ещё из событий мультсериала Ева помнила, что Матрица лидерства частично отнимала эмоции у своего носителя, но почему тогда рядом с ней Прайм казался таким живым? В бредни про любовь Ева не верила: даже слепому идиоту стало бы понятно, что страсть Оптимуса к ней — это что-то нездоровое. Что именно сказать было трудно, всё же, она не инопланетный психиатр.        — Будто бы мне от этого легче, — буркнула Ева, а после уронила голову на свои ладони. — Давай уже начнём.        Ответом Еве стал звук выходящих из пазов штекеров.       Вся храбрость Евы испарилась в тот момент, когда несколько штекеров оплели, как металлические змеи, её руки и ноги. Оптимус отчего-то любил делать это почти каждый раз, хотя Еве было очевидно, что даже при всём желании сбежать из хватки манипуляторов она бы не смогла, не говоря уже о штекерах. С другой стороны Ева думала о том, что Прайм был тем, кто был бы не против практиковать шибари. Девушка об этом не говорила, но не сомневалась, что в Интернете Оптимус мог добраться и до этого.        Ева шумно сглотнула, чем привлекла внимание Оптимуса. Уже сейчас оптика Прайма едва заметно сбоила из-за напряжения. Ева часто во время близости замечала за ним это и, что уж тут скрывать, ей это льстило. Одна из немногих вещей, которая показывала любовь Оптимуса к Еве на уровне его корпуса.        — Мы можем закончить, если ты хочешь.               Не можем.        Ева покачала головой.        — Продолжай, Оптимус.        Не может, потому что ничего не закончится.       Может, в силах Евы действительно было возможно прервать эту сексуальную практику или половой акт полностью, но никак не их ненормальные отношения.       Штекеры обвились вокруг Евы сильнее, разводя ноги. Девушка продолжала давить в себе абсолютно детское желание обернуться. Ну увидит она Оптимуса между её ног, и что изменится от этого?       Когда холодная смазка коснулась разгорячённой кожи внизу, Ева не сдержала дрожи.       Тело реагировало без её ведома, и девушка готова была проклясть человеческую физиологию и свою несдержанность.        Оптимус успокаивающе погладил Еву по бедру, слегка сжал. Кожа податливо легла в ладонь Прайма, и механизмы его зазвучали громче.       Нет, конечно, Ева ничего не имела против анального секса, но на себя роль принимающего в нём не примеряла. Вся её жизнь до и после смерти — это жизнь, которая не включала в себя секс почти ни в каком виде. Не потому что Ева была асексуальна, нет. Просто сил на долгие и вдумчивые игры с собой, с использованием секс-игрушек, не было.       Отчасти сейчас Ева искренне жалела о том, что не разрабатывала себя сама раньше. Тогда бы не пришлось пережидать эту унизительную процедуру в таком виде.       Когда внутрь скользнуло что-то относительно маленькое, Ева предприняла ещё одну попытку расслабиться полностью. Это пока был даже не коннектор Оптимуса, но уже сейчас стало понятно, что их секс в таком виде простым не будет. Для неё в особенности.       Удар слабым потоком воды вовнутрь для Евы стал неожиданностью, пусть и по логике ожидаемой. Ощущение не было болезненным, но до ужаса странным. Чувствовать, как тебя планомерно накачивают водой, стремясь превратить то ли в мячик, то ли промыть для дальнейшего проникновения, было непривычно.       И до ужаса стыдно.       В голове Евы на миг проскочила мысль о том, что Оптимус не остановится. Странная, конечно, мысль. Но мог бы живот Евы быть разорван от большого количества воды, которое неспособно выдержать человеческое тело? Конечно, да.       Раздумья эти были довольно скоро оборваны, когда наконечник трубки, подающей воду, выскользнул из Евы и вода с недвусмысленным звуком полилась вниз.       Ева не пачкалась: её положение не давало такой возможности, а под ней с самого начала стоял таз, но скрыть красноту лица было невозможно.        — Оптимус, это несерьёзно.       — Это твоя защита Ева, — свободный штекер скользнул ниже, к вульве. Завибрировал, когда достиг горошины клитора. — Человеческий организм может самоотравляться. Перед этой практикой люди всегда чистят себя, в том числе и для безопасности партнёра. Мне не опасны органические вирусы, но я беспокоюсь за тебя, моя Искра.       Ева лишь качнула головой. Волны удовольствия медленно начинали расползаться там, где происходила стимуляция. Наверное, если Ева пролежит так ещё минут десять, то кончит, и ни о каком анальном сексе речи быть не может. Оптимус замечает это и отдаёт короткую мысленную команду на прекращение вибрации.       Ещё одну порцию воды Ева принимает легче: в разогретое тело, частично подготовленное, и влезает больше. Это всё ещё немного; на самом деле, даже мало, но через несколько секунд Еве на полном серьёзе стало казаться, что Оптимус переусердствует в своём желании.       — Чёрт, Оптимус, — Ева предпринимает попытку приподняться, чтобы на немного раздутый водой живот меньше опираться. Прайм этого сделать не позволяет. — Мне некомфортно.       Мех молча вслушивается в судорожные вздохи своей Искры.       Ему же можно простить эту маленькую игру, верно?       — Конечно, моя Искра, — напор медленно уменьшается, а после пропадает полностью. — Эта ёмкость переполнена, Ева. Мне нужно её вылить. Ты сможешь подождать?       Ева не может определить эмоцию, звучащую в тоне Прайма, но готова поклясться, что он улыбается. Редкое выражение фейсплейта этого меха, но не тогда, когда он остаётся наедине со своей Искрой.       — Ты, подон!.. — когда штекер выскальзывает из Евы, она закрывает рот и сжимается. Ева не знает, чего хочет сильнее: опорожниться, смеяться или плакать.       Тяжёлые шаги отходят от распластанной девушки, штекеры исчезают с конечностей. Раздаётся звук открывающейся и закрывающейся автоматической двери.       Ева терпит.       Секунды, или минуты, текут вяло. Ожидание затягивается, а гордость не позволяет расслабиться. Ева знает, что ничего с ней страшного не произойдёт, если она опорожнится. Даже больше: Оптимус пожалеет её и, конечно же, помоет. Он вообще брезгливостью никогда не отличался в отношениях с ней.        Но это лишь ещё раз утвердит его власть. Неозвученную, но ту, которую можно увидеть в каждом жесте, взгляде и слове.       И кто мог подумать, что персонаж детского мультика может быть таким?..        Звуки открывающейся двери стали спасением. Вновь чужое присутствие окутало Еву, как если бы она действительно могла ощущать ЭМ-поля кибертронцев.       — Ты молодец, моя Искра, — Оптимус хвалил её с таким подобострастием, будто она спасла Кибертрон, а не сдерживает публичное опорожнение.       — Быстрее, — Еве стыдно, она смущается той нетерпеливой нотки, которая проскочила в одном слове, но тут же позволяет себе расслабиться.        Звук воды, соприкасающийся с тазом, а не с полом, заставляет Еву радоваться за сохранность своей гордости.       Даже в таком положении.        Особенно в таком положении.       На этот раз смазки стало больше, но теперь она не такая холодная, как раньше. Ева чувствует, что металл прислонившегося к её спине Оптимуса стал горячее: её всегда удивляло то, что он не оставлял ожогов. Вероятно, мех контролировал температуру корпуса.       Вновь штекер возвращается к её клитору, но вместо вибрации посылает слабый разряд тока. Ева сжимается, но стона не сдерживает. Ей самой искренне нравилась стимуляция электричеством, а Оптимус умел хорошо делать то, что ей нравилось.       — Расслабься, — тихий шёпот у самого уха Еву лишь напрягает, но голос у Прайма действительно гипнотический. Она заставляет себя успокоиться и когда чувствует напряжение внизу, лишь выгибается сильнее.       — Он не поместится полностью, — Ева говорит отрывисто, в каждый миг ожидая боли. Она не приходит: смазка, возбуждение и предварительная подготовка сделали своё дело. Но Ева знает пределы человеческого тела. Своего тела.       Оптимус ничего не отвечает: делает первый неглубокий толчок, сдерживая желание сжать Еву сильнее. Её органическая сущность во многом мешала их полноценной связи, но эта хрупкость будоражила системы меха. Его Искра была зависима от него всегда, а в такие моменты больше всего.       И это было прекрасно.       Праймус, как же это было прекрасно.       Ева не сдерживает стон наслаждения, когда движения Оптимуса приобретают устоявшийся характер. Мех действительно не вводит коннектор вовнутрь полностью — это невозможно, а вот один из штекеров проникает во влажное лоно. Теперь ощущение заполненности возвращается, но оно не настолько ужасное, как от воды.       — Оптимус, — Ева хочет метаться по платформе, но Оптимус с лёгкостью её удерживает. Оргазм приближается, и мех решает не дразнить Еву дальше: к сожалению, органика была невынослива. Совсем скоро Еве бы стало больно, а Оптимус этого не хотел.       Не тогда, когда она сама этого не пожелала.       Ева кончает молча, сильнее сжимая штекер и коннектор внутри себя, пусть и невольно.        Прайм жадно ловит выражение лица своей Искры, и пусть видит Праймус: он мог бы перезагрузиться только от просмотра этих картин. Так оно и будет: каждый миг его пребывания с Евой запечатлён глубоко в процессоре, в самых дальних платах и картах памяти. Ева будет с ним всегда в любом состоянии, в том числе в качестве воспоминаний.       Перезагрузка обрушивается на системы достаточно скоро, но Оптимус не спешит отстраняться. Механизмы остужаются, требуют срочного кратковременного отключения.       Ева шевелится под мехом, предпринимая ленивую попытку вылезти. Отчего-то ноет копчик и, кажется, завтра она точно не сможет сидеть.        Мысли в голове девушки текут вяло, но одна отчего-то назойливо крутится: Оптимусу Прайму всегда будет мало. Вряд ли ему нужен секс как таковой или любая другая практика, нет. Ему нужно время с Евой, а, желательно, вечность.       И Ева хочет, раз у неё нет выбора, заниматься тем, что ей точно понравится.       — Оптимус?       Мех отстраняется, наблюдая за тем, как трансфлюид медленно вытекает из Евы, пачкая платформу. Очередное подтверждение полной принадлежности её ему.       — Да, моя Искра?       — Что ты думаешь насчёт шибари?       Оптика Прайма темнеет на пару тонов.