help yourself

Солнце печёт на открытых безрукавкой плечах, поджаривая кожу. Феликс неторопливо курит, стряхивая пепел на землю. Лето в штате Герерро жаркое, с влажным воздухом. Прямо как в ебаном котле в аду. Жизнь в Мексике тоже больше похожа на ебаный ад, и если бы у Феликса не было опыта выживания в гетто, то он точно бы сдох здесь ещё в первый год. Бросив окурок и втоптав его в песчаную землю рядом с остальными такими же, Феликс разминает шею. Впереди ещё семь часов работы. Возвращаясь к маленькому, криво построенному зданию за своей спиной, звякает колокольчиком, висящим на двери, входя внутрь. Тут не настолько душно, как на улице, из-за работающего старого, скрипящего вентилятора, рядом с которым Феликс и становится, оказываясь за прилавком. В дешманский магазинчик на окраине заходят нечасто, а покупают только самое нужное: алкоголь и сигареты. Другого в продаже и нет, если не считать едва живого холодильника с пивом и газировкой. Феликс тоже едва живой. Стирает пот с загорелого лица, проводя ладонью вверх, к коротким каштановым волосам, и падает на скрипучий табурет, откидываясь затылком на стену. Взгляд упирается в потолок, Феликс смотрит на него, не видя перед собой ничего. В ушах, почти полностью перекрываясь размеренным шумом вентилятора, тихо бубнит новостями висящий в углу напротив маленький телевизор, переливающийся шумовой полосой и ей же периодически шипящий. — ...el campeón de peso medio de MMA del estado de Colorado noqueó a su rival y pasó a la final... — Кому не похуй... — бормочет Феликс, сглатывая вмиг образовавшийся колючий ком в горле. Не глядя водит рукой по исцарапанной поверхности пластикового прилавка, нащупывая липкий от грязи пульт, и так же не глядя переключает канал. Бубнёж репортёра сменятся попсовой музыкой. Четыре года прошло, жалкое ты говно, — издевательски скандирует в черепной коробке, — а ты всё никак не можешь забить хуй? Позорище. Поджав губы, Феликс вытаскивает из кармана шорт побитый экраном смартфон, торопливо нажимая на нужное имя в контактах. Нужно срочно переключить внимание это просто жалко, ты жалкий. На том конце долго не отвечают, успевает прозвучать пять гудков, прежде чем раздаётся мягкий голос: — Да, котёныш. Выдохнув до этого забродивший в лёгких воздух, Феликс устало ложится щекой на прилавок. — Ты занят? — спрашивает. В динамике раздаётся шорох, шаги, затем скрип. Вернулся из гаража в дом, — считывает по знакомым звукам Феликс. — Уже закончил, — отвечает Ёнджун, продолжая идти. — Ты кушал? — Ага. А ты? — Как раз собираюсь. Говорить с ним большую часть времени вошло у Феликса в привычку. Дома, на работе, по пути в магазин — голос Ёнджуна успокаивает и прогоняет тревожные мысли. С тех пор как они, спустя почти год пряток по разным штатам, осели тут, в отдалённом городе на окраине Герерро, прошло три года. Феликс успел полностью состричь осветлённые пряди, сделать поддельные паспорта себе и Ёнджуну, отвалив приличную сумму, купить небольшой дом и полностью истратить все силы. Бесконечно преследующий страх, что вот сейчас их точно поймают, точно депортируют и посадят в тюрьму, преследовал каждый день. Чувствуя ответственность не только за себя, но и за Ёнджуна, Феликс пытался сосредоточиться на нём, не позволяя задумываться о чём-либо другом. Например о человеке из прошлого, о котором плакал почти каждую ночь, чувствуя, как ломает внутри кости. Хватит. Зажмурившись, Феликс быстро выпаливает: — Расскажи, что-нибудь. Пожалуйста. — Всё утро чинил грузовик Мигеля, — послушно принимается говорить Ёнджун, гремя посудой на фоне. — Потом отмывал пол в гараже от масла. Недавно заходила Сусана, сказала, что завтра приведёт Аиду. При упоминании ребёнка его голос теплеет раздражает. Как оказалось, детей Ёнджун, в отличие от Феликса, любит и, что совсем неудивительно, дети любят его тоже. Всегда улыбаются, даже если это их первая встреча, всегда идут на контакт и с удовольствием проводят время вместе, чем не без облегчения пользуются некоторые родители. Такие, как, например, Сусана — молодая владелица местного бара. Сусана старше на пять лет, периодически приводит дочь, с просьбой присмотреть, и кажется заинтересована Ёнджуном не только как нянькой. А может и нет. Феликс старается в это не лезть. В любом случае, вероятность, что Ёнджун решится строить с кем-то отношения где-то около нуля. Они обсуждали это однажды. «У меня нет никакого права на это», — ответил тогда Ёнджун. — «Я плохой человек, который делал много плохих вещей». «Плохих людей не мучает совесть», — парировал Феликс намеренно небрежно, хотя у самого горело во рту от желания начать спорить. Чувство вины, кажется, никогда не покинет Ёнджуна. Феликс не раз слышал, как тот, укрывшись в ванной, молится на незнакомом языке, а потом долго плачет. От этого невыносимо мерзко на душе, потому что, по мнению Феликса, Ёнджун ничего плохого не сделал, чтобы таковым себя считать. Но спорить смысла нет и не будет: Ёнджун не поменяет свою точку зрения, пока не поймёт сам, почему она неверная. Или не поймёт тогда придётся спорить. — Значит, ты на выходные нянька? — хмыкает Феликс. — Ага, — отвечает Ёнджун; в его голосе скользит улыбка. — Будем смотреть Спанч Боба и раскрашивать раскраски. Присоединишься? — Я подумаю над твоим предложением. Слышать с каким упоением Ёнджун рассказывает о том, что приносит ему удовольствие, приятнее некуда. Особенно учитывая, каким он был первое время после их вынужденного переезда. Ёнджун не двигался совсем, сидел в одном положении, почти не ел и мало спал. Феликс боялся до сжимающих в тиски лёгких, что это конец, что Ёнджун не справится, что на этот раз не передумает. Глаза Ёнджуна были пустые, мёртвые. И даже видя его таким, единственное, что мог делать Феликс, — это просто ждать. Ждать, вместе с отвратительным липким чувством страха, что тошнотворной мокротой оседало в лёгких, мешая дышать и заставляя вскакивать по ночам, каждый раз, когда Ёнджун шевелился (лишь бы не в окно!). Феликс боялся потерять его безвозвратно. Боялся, сгрызая губы и царапая шрамы на шее. Так сильно боялся остаться один. Забираясь каждый раз в кровать рядом с Ёнджуном, прижимался к нему, обнимая и моля не бросать я не бросил тебя, так не брось меня и ты. Желание, обусловленное детским эгоизмом и страхом в большей степени, чем любовью. Феликс чувствовал себя мразью, но иначе просто не мог. Плакал, обнимал, носил еду и ждал, ждал, ждал... Ёнджун встал спустя бесконечно долгие месяцы, Феликс застал его всё таким же безжизненным у раковины на кухне. Отмывая тарелки, что остались с обеда, Ёнджун вяло повернулся на звук шагов, его взгляд упёрся Феликсу в глаза, будто пытаясь зацепиться за что-то с отчаяньем висящего над пропастью человека. — Что ты хочешь на ужин? — сипло, тихо-тихо спросил Ёнджун. В Феликсе вспыхнула и заискрилась внизу желудка надежда. Наконец он мог выдохнуть наружу напряжение вместе с ответом: — Мясо, пожалуйста. Рагу в тот день было самым вкусным из всех, какие Феликс когда-либо ел. — ...и заберу тебя с работы, котёныш, — вырывает из воспоминаний голос в динамике телефона. Несколько раз моргнув, будто проснувшись от жуткого сна, Феликс садится ровно, потирая вспотевшую от соприкосновения со столешницей щёку. — Хорошо, — отвечает. — Только не приезжай если дождь начнётся. Ливни в Герерро не редкость, особенно летом. Феликс дождь просто обожает, особенно после душного дня, но песчаные дороги всегда затапливает крупными лужами не лучшее время для поездок. — Тогда точно поеду, — возражает Ёнджун, — а то заболеешь. Спорить с ним у Феликса никогда желания нет. Да и то, что Ёнджун начал вести себя твёрже, показывая свои желание или нежелание делать какие-то вещи, на самом деле радует. Пусть лучше упрямится и стоит на своём, чем лежит без движения. — Ты такая задница временами, — беззлобно вздыхает Феликс. — От задницы слышу. Колокольчик на двери звякает, оповещая о пришедшем посетителе. Феликс торопливо прощается с Ёнджуном, пряча телефон в карман, чтобы пробить несколько бутылок пива. — ¿Tienes Marlboro? — сухим как наждачка голосом спрашивает пожилой мужчина. — Sí, — бросает Феликс, вытаскивая нужную пачку из-под прилавка. Выучить латиноамериканский оказалось не такой сложной задачей, особенно, когда это необходимо для выживания. Никогда бы не подумал, что в итоге окажусь здесь... И всё же говорить на нём по-прежнему ощущается чем-то странным. Дверь за мужчиной закрывается, звякая на прощанье колокольчиком и оставляя после себя резкий запах пота мерзость. Пересчитав деньги и кинув их в кассу, Феликс торопливо открывает нараспашку окно, впуская внутрь жаркий воздух, и падает обратно на стул. Учитывая местоположение магазина, удивительно, что сюда вообще хоть кто-то ходит. Украденные деньги закончились ещё три года назад, когда Феликс купил небольшой старый дом по скидке из-за заброшенного, нуждающегося в ремонте состояния. Для жизни дальше нужны были финансы, поэтому первые месяцы здесь Феликс ебашил за двоих, брался за всё, что предлагали, не брезгуя ничем. Работал как проклятый, параллельно вычищая дом от годами копившегося мусора. Когда Ёнджун пришёл в себя стало заметно легче, потому что найти достаточно прибыльную работу ему оказалось куда проще: за починку техники, а особенно машин, местные платили щедро (если можно считать щедростью те копейки, что здесь называют деньгами), за починку мебели и одежды тоже. В отличие от Ёнджуна, умеющего делать кучу всего, начиная с готовки и заканчивая ремонтом двигателя, Феликс выглядел бесполезным куском говна, способным выполнять только базовые задачи, такие как обслуживание за кассой, уборка, погрузка. «Не говори так», — попросил Ёнджун, качая головой, услышав его переживания. — «Ты сделал и делаешь бесконечно много важных вещей. Никогда так больше не говори». Ах, если бы это было так просто... Нервно тарабаня пальцами по столешнице, Феликс следит, как за окном с криком пролетают птицы. Хочется пить и, пожалуй, сдохнуть. Не смей. Это сложно. Если Ёнджуну со временем становилось лучше ну или он просто пытается убедить в этом, то Феликсу напротив с каждым прожитым годом становилось только паршивее. Чувства притупились, оставив базовые эмоции, наподобие злости, грусти и пассивной выцветшей радости. И теперь, каждый раз стоя перед зеркалом в ванной, Феликс видит в отражении то, что так боится снова увидеть в Ёнджуне, — пустоту. Невыносимо. Завались. Заткнись уже, нытик. Прикусив губу Феликс раздирает едва затянувшуюся плотной корочкой запёкшейся крови рану, слизывая тут же образовавшиеся свежие железные капли. Боль помогает прийти в себя нещадно мало. Ни расцарапанные в кровь руки, ни искусанные губы, ни вырванные волосы — ничего не работает достаточно эффективно, чтобы отогнать навязчивые тревожные мысли. Особенно когда ещё и об этом дебиле орут в новостях! Самюэль Хван красавчик. Самюэль Хван приносит штату Колорадо золотые кубки. Самюэль Хван в топе лучших бойцов MMA в среднем весе. Самюэль Хван Самюэль Хван Самюэль Хван Хёнджин Феликс замирает, будто заморозившись во времени. Упирается невидящим взглядом в столешницу, чувствуя холодную как весь ебаный безграничный космос пустоту в грудной клетке. Ту пустоту, что разрослась слишком сильно, слишком неуловимо. Ту пустоту, что заполнить не выходит, а игнорировать больше не получается. Из Феликса выдрали кусок, оставив рваную, открытую рану. Ничего живого не осталось, всё внутри разорвано, перемолото, выпотрошено. Феликс полый. И дыра, что, казалось, и так забрала всю жизнь без остатка, затопив могильным холодом оболочку из кожи, неуловимо продолжает расти. Феликс чувствует её в голове, в груди, в желудке. Будто раковые метастазы, пустота разрастается, вырываясь наружу через пробитую кожу, дожирая остатки. Я умер там, — трещит в мыслях шумовыми помехами в такт полосам на телевизоре. — Умер там, когда оставил его. — Это был правильный выбор, — хрипит Феликс, заглушая надоедливое свербение внутри. Да. Но это не делает тебя счастливым, придурок. — Ой, завались, — морщится. — Кому вообще какое дело? Поставив локти на столешницу, со стоном закрывает лицо руками. Ведёт ими выше, вцепляясь пальцами в короткие волосы на макушке. Размеренный шум вентилятора перебивает звук музыки из телевизора. Ебаное вонючее дерь-мо. В доме тепло и уютно, приятно пахнет готовой едой. Феликс не чувствует ничего, пока ужинает, пока говорит о прошедшем дне, пока смеётся, рассказывая про странного посетителя. Чувства атрофировались, искривились, поломались. Сильных эмоций больше нет, как нет и сильных желаний. Феликс ничего не хочет, живёт на автомате и старается меньше думать о прошлом, меньше думать о настоящем, меньше думать в принципе это может быть опасно для вашего здоровья. Моет посуду после ужина, протирает стол, убирает на кухне и решает, что лучше бы умер тогда, четыре года назад. Лучше бы спас Ёнджуна, вернулся и умер от его рук. И всем было бы хорошо, всем было бы замечательно. У кухонной раковины лежит нож, Феликс смотрит на него потухшим взглядом непростительно долго. Если попасть по сонной артерии, то всё закончится здесь и сейчас. Один точный взмах и Нет, — сжимает зубы. — Нет, нет, нет. Я не могу так поступить с Ёнджуном. Я не имею права так с ним поступать. Он жив из-за меня. Я не имею права его оставлять. Не сейчас. Отойдя к кухонной тумбе, Феликс торопливо достаёт полупустую бутылку текилы. Нервно откручивает крышку, делая несколько больших глотков обжигающего пойла прямо с горла. Ненавидя алкоголь раньше и ненавидя его так же сильно сейчас, Феликс всё равно начинает пить. Когда невозможно думать и хочется просто провалиться в сон. Когда прошлое настигает чувством вины и отчаянья. Когда не хочется жить, но и умирать сил нет. Пьёт так часто, что сам не может сосчитать пустые бутылки, уходит в запои, пропадая неделями, запоминая лишь обрывки из того, что делал. Но хуже всего... — Снова? Вздрогнув, Феликс быстро опускает бутылку он ведь сказал, что пойдёт в душ! Разворачивается, вытирая рот тыльной стороной ладони, и встречается взглядом с Ёнджуном. Конечно тот недоволен, смотрит устало, разочарованно. На душе паршиво. Феликс поджимает губы, стыдливо отводя взгляд. — Ты обещал, — напоминает Ёнджун, нещадно давя на чувство вины. Блять. — Обещал не каждый день, — хрипит Феликс, несмело возражая. — Вчера же не пил. — Нет, — отсекает попытку Ёнджун. — После прошлых выходных ты обещал не пить вообще. Блять. При мысли о прошлых выходных крутит желудок. Феликс хорошо помнит, как облевал весь порог, а потом и вовсе потерял сознание, так и не войдя в дом. Очнулся уже в ванной, лёжа под струями холодной воды, весь в грязи от прошедшего летнего дождя, холодном поту и своей блевоте. Ёнджун привёл в себя быстро, заставив полностью прочистить желудок. Про свежие засосы вопросов не задавал, да Феликс бы и не ответил: не помнил с кем, не помнил где. Нихера не помнил. Ну и похуй. Какая разница? Он всё равно не смотрит на их лица, а если бы и смотрел, то видел бы на их месте совсем другое. Со шрамом, рассекающим бровь и тяжёлым взглядом, заполненным стоялой водой. Ну хватит. Хва-тит. Подойдя ближе, Ёнджун мягко касается плеча, заглядывая в глаза. — Что не так? — спрашивает. — Ты пьёшь слишком часто и слишком много. Нет, Феликс не может сказать. Это жалко, это глупо. Это жалко. — Не могу уснуть, — озвучивает лишь половину правды. Ёнджун молчит, веры в искренность ответа у него явно нет. Тем не менее не давит, вместо этого предлагая: — Ляжешь со мной? Феликс кивает, облегчённо выдыхая. Спальня в доме всего одна. Небольшая, вмещающая в себя две кровати по обе стороны от окна, и шкаф у двери. Постель Ёнджуна всегда аккуратно заправлена, вещи сложены на полках. Территория Феликса по сравнению с ним похожа на свалку, с неряшливо разбросанными по кровати и полу вещами, но Ёнджун не говорит об этом ни слова. Для Феликса, выросшего без своего личного пространства, это значит больше, чем многое. Шрам на щеке Ёнджуна поблескивает белыми полосами, лёжа на боку Феликс касается его кончиками пальцев. Есть так много вещей в жизни Ёнджуна, которые он не заслужил получить, например, этот сраный шрам или смерть близких людей или длинная поездка в забитом гвоздями гробу. Феликс Ёнджуна не жалеет, жалость неуместна. Феликс им гордится. За стойкость, за то, что не сдался, за то, что не оставил. Приподняв руку, Ёнджун позволяет лечь на узкой кровати ближе, и Феликс этим с радостью пользуется, опуская голову тому на обтянутую майкой грудь. Под ухом размеренно стучит сердце, от алкоголя слипаются глаза. Ёнджун пахнет стиральным порошком и чем-то своим. Уткнувшись лицом ему в грудь, Феликс трётся о голый участок кожи носом, вдыхая запах. — Я очень тебя люблю, — шепчет приглушённо, касаясь губами под ключицей. — И я тебя, — отвечает Ёнджун, обнимая Феликса за плечи. — Очень люблю. Проводит тёплой ладонью по затылку, поглаживая. Быть рядом с Ёнджуном равно быть дома. Нет ничего уютнее. Феликсу нравится просто быть вместе, даже если они молчат, даже если они в бегах, даже если они совсем одни. Глаза закрываются сами собой, тело дёргается, проваливаясь в сон. — Не делай этого с собой, — тихо просит Ёнджун, врываясь в размякшее от алкоголя сознание. — Не будь к себе жесток, хорошо? — Я заслужил, — бормочет Феликс заплетающимся языком, упрямо возражая. Чувствует, как хватка на плечах становится сильнее, будто не давая упасть куда-то глубоко, куда-то, откуда нет выхода. — Неправда, — говорит Ёнджун твёрдо. — Ты заслужил жить счастливо. Заслужил всего самого лучшего. Это забавно, что Ёнджун думает так, потому что Феликс думает так же о нём самом. Забавно до жжения в глазах.

.҉.҉.҉

Утром субботы в доме солнечно, ослепляя даже через закрытые веки. Голова болит, во рту сухо, Феликс нехотя просыпается и так же нехотя встаёт с кровати, сразу плетясь в кухню. Выходя к проёму, ведущему в гостиную, улавливает между негромким стуком посуды обрывки речи на английском. Непривычно и странно, учитывая, что в этом недогетто говорят исключительно на латиноамериканском. — ... Нет, — голос Ёнджуна звучит непривычно серьёзно и даже грубо, что не вяжется с повседневным мягким тоном. Остановившись у дверного проёма, Феликс пытается расслышать диалог, но стук лопатки и шипение завтрака на сковороде мешают. — ... Давай. Только тогда не жди, что... Пол подло скрипит под ногой, когда Феликс пытается осторожно подойти поближе. Разговор резко обрывается. — Котёныш? — зовёт Ёнджун громко. Ну блять. Смысла быть тихим больше нет, Феликс вздыхает, выходя через арку в залитую солнечными лучами кухню. Телефон Ёнджуна, лежащий на кухонной столешнице у плиты, вибрирует входящим звонком. Феликс смотрит на него, пытаясь сопоставить цифры со знакомыми номерами. Не выходит. Заметив его взгляд, Ёнджун запихивает телефон в карман своих домашних штанов, улыбается мягко, переключая внимание: — Доброе утро. Завтрак почти готов. — Кто звонил? — спрашивает Феликс, глядя ему в глаза. Это странно. Здесь не с кем говорить на английском, кроме как друг с другом. Тогда кто это был? Номер точно местный. — Знакомый, — отвечает Ёнджун небрежно, очевидно уходя от ответа. Поджав губы, Феликс смотрит внимательно, изучая выражение его лица, и молчит, надеясь, что Ёнджун скажет что-нибудь ещё. Не выходит. Тот отворачивается обратно к плите, помешивая омлет. Конечно давить на него Феликс не будет, хоть тревога и щекочет мозг. Если бы это было что-то важное, то Ёнджун точно бы уже сказал, успокойся. Точно бы сказал?.. Точно, — припечатывает Феликс свои же тревожные мысли. — Так что просто, блять, успокойся и не переживай из-за ерунды. Громкий стук во входную дверь отвлекает от размышлений. Кто пришёл и так понятно, только один человек приходит утром в выходные. Вздохнув, Феликс идёт открывать. Стоит распахнуть дверь и в дом быстрым вихрем вбегает девочка в нелепой майке с Микки Маусом. Не обращая на Феликса ни капли внимания, она тут же несётся в кухню, крича: — Dan! Dan! Зашедшая следом высокая, длинноволосая женщина тяжело вздыхает. Поворачивает голову в сторону Феликса и улыбается мягко, виновато: — Hola, sol. Lo siento. — Hola, Susana, — вяло улыбается в ответ тот. — Dan está en la cocina. Сусана кивает, снимает босоножки и идёт в сторону кухни, её волосы и платье развиваются в такт шагов. От Сусаны всегда пахнет чем-то цветочно-сладким, оставляя после себя шлейф приятно. Прикрыв дверь, Феликс идёт следом, с нарастающим раздражением слыша как детский смех и крики наполняют дом. Нет, полюбить детей у него не выходит, и дети, явно видя это, не любят его тоже ну и нахуй пусть идут. Это Ёнджун рад проводить время в гомоне и бесконечном мельтешении вокруг, Феликсу этого и в доме-до-дома хватило. Конечно же Аида уже носится по кухне, вереща мелодию из Губки Боба как же бесит. Хочется либо заткнуть ей рот, либо себе уши. Усевшись за стол, Феликс подпирает голову рукой, лениво следя за тем, как Сусана помогает Ёнджуну с готовкой, периодически о чём-то с ним переговариваясь. Они хорошо смотрятся вместе, даже если сам Ёнджун себя достойным отношений не считает, продолжая испытывать вину за прошлое. Но это ничего, это не страшно. У него впереди много времени, чтобы это исправить, и ради Ёнджуна Феликс готов постараться тоже. Ради себя — никогда. Потому что Феликс мусор. Жалкий, тупой мусор. Феликс любит Ёнджуна, любит быть с ним, любит их разговоры, их объятия и жизнь под одной крышей. Любит, когда Ёнджун рад, любит, когда на улице ярко светит солнце. Любит, но есть ли смысл хоть в чём-то? Он живёт ради Ёнджуна, как Ёнджун живёт ради него. Открывает глаза по утрам и встаёт с кровати, потому что не имеет никакого права этого не делать. Феликс отдал бы ради Ёнджуна жизнь. Феликс ради Ёнджуна жизнь и отдал, оставшись пустым, с дырой внутри рёбер. И теперь есть ли хоть какой-то смысл? Нервно сглотнув, Феликс упирается взглядом в стол. Размышлять так — эгоистично и глупо. Сейчас у него есть всё и даже больше, как можно желать чего-то ещё? Но Феликс всегда был слишком жадным ну что за жалкий, тупой, эгоистичный мусор. Выпить текилы хочется страшно сильно. Завтрак проходит в гомоне, Феликса тошнит от запаха омлета так же сильно, как и от звонкого голоса Аиды блять, как она меня бесит. Присматривать за Лили в своё время тоже было тем ещё говном, но она хотя бы была тихой и молчаливой, в отличие от этой гиперактивной пиздючки. В любом случае, пока это приносит Ёнджуну радость, Феликс готов потерпеть. Очередной громкий визг режет по ушам сука да заткнись ты, усиливая головную боль. Феликс с силой прикусывает губу, не давая себе сорваться. Она просто ребёнок, просто ребёнок, просто ребёнок... — Vamos a dar un paseo, — слышит спасительную фразу Ёнджуна. И облегчённо выдыхает, когда Аида с радостным смехом несётся к выходу из дома за руку с Сусаной. — Я приберу, — говорит Феликс, быстро вставая, стоит Ёнджуну начать собирать тарелки со стола. Тот мягко улыбается, подходит ближе, убирая со лба Феликса прилипшие от пота пряди. — Спасибо. Феликс эгоистично хочет, чтобы Ёнджун всегда был таким нежным только с ним, чтобы заботился только о нём, чтобы никого другого в их семью не брал. Эгоистично и жестоко, потому что Ёнджун заслуживает счастья, заслуживает любви не только платонической, заслуживает всего самого лучшего. — Проводим Сусану до работы, — сообщает Ёнджун, смещая руку на всё ещё растрёпанную макушку. — А потом придём и будем смотреть мультики. Ты хочешь с нами? Чёрта с два Феликс пробудет под одной крышей с ребёнком дольше необходимого. Потому качает головой, смотрит с немой мольбой скажи что она никогда меня не заменит скажи что только я твоя семья скажи. За собственные мысли стыдно, Феликс никогда не осмелится их озвучить. Как хорошо жаль, что Ёнджун умеет понимать его без слов. — Она останется здесь всего лишь до вечера, — говорит мягко. Феликс слышит: «Она рано или поздно всё равно уйдёт». Кивает, быстро подаваясь вперёд мажет поцелуем по щеке Ёнджуна. — Повеселитесь, — говорит. — Я тоже прогуляюсь. Взгляд, которым оглядывает его Ёнджун после этих слов, слишком пристальный, внимательный. Феликс нервно сглатывает, торопливо принимаясь собирать тарелки со стола, относя их в раковину. — Ты обещал, — напоминает Ёнджун. Феликс отвечает излишне бодро: — Я помню, папуля. Как жаль, что он лжец. Разбитое лицо пылает болью, кровь катится из носа, капая на чужую постель. Феликс успел нарваться на удар, намеренно провоцируя мужика в баре, пока искал с кем перепихнуться ебаный допер! Выходные проходят на ура. — Nena, ¿quieres un trío? Поднимая заплывший от алкоголя взгляд, Феликс не в состоянии даже сфокусировать его на парне перед собой. Но всё равно кивает. Да. Что угодно. Плевать. Анус горит от излишней стимуляции, как и горло. Феликсу плевать, так сильно плевать. Что угодно, любая боль, достаточно сильная, чтобы заполнить дыру внутри фальшивым естеством, подойдёт. Кто-то щёлкает перед его лицом пальцами, привлекая внимание. Феликс даже разлеплять слипающиеся глаза не хочет, просто молча открывает рот, тут же чувствуя в нём горячую головку члена. На языке оседает горечью вязкое предсемя, Феликса тошнит. — Abre bien la boquita,— раздаётся незнакомый мужской голос. По сути, они все здесь незнакомые, Феликс видит их в первый и в последний раз. От обилия выпитого алкоголя даже с закрытыми глазами кружится сознание, да так сильно, что Феликса клонит вбок. Кто-то хватает его за волосы, удерживая на месте и заставляя взять глубже в глотку. Знакомые ощущения во рту вызывают дрожь внутри живота, в нос бьёт запах пота. Кажется, что стоит просто немного постараться и... — Hazlo con rudeza, — хрипит Феликс, когда член исчезает изо рта, а ануса касается другой, явно больший в размерах. Входит внутрь легко, хлюпая воняющим вишней лубрикантом, и двигается сразу быстро и резко. Внутренности плющит от размера, чужой стон раздражает ушные перепонки. Феликс ездит коленями по кровати и хочет умереть, раствориться в пространстве, исчезнуть. Поэтому что это всё не то, это всё не так и даже грубые толчки ничто по сравнению с — Hazme daño, — говорит Феликс громко, пытаясь перекричать свои мысли. Потные ладони сжимают шею, перекрывая кислород как банально. Губ снова касается член, просясь внутрь, Феликс послушно открывает рот. В голове мешанина из звуков шлепков, хлюпов и стонов. Отвратительно. От-вра-ти-тель-но. Удовольствие приглушено, Феликс едва ощущает его, даже когда член внутри бьёт по простате. Это всё такая хуйня. Такая хуйня. Хочется расплакаться, хочется, чтобы всё это закончилось. Хочется вернуться домой, лечь в кровать и забыться беспробудным сном. Хочется исчезнуть, боже, как же хочется исчезнуть. Сзади слышится стон, внутри обжигает горячим. Спустя ещё несколько минут заполняет горячей спермой ещё и рот, стекая вязким по горлу. Хочется вернуться домой и помыться, но вместо этого Феликс сипит: — Una vez más. Ещё, ещё и ещё. Пока солнце не поднимется над землёй, пока алкоголь не попросится обратно блевотой, пока не станет противно от самого себя достаточно, чтобы остановиться. Ещё, ещё и ещё. Ещё, ещё и ещё. Ещё, ещё и Окрашенная кровью вода бесконечным водоворотом течёт в смыв раковины. Феликс умывает лицо в полной тишине, игнорируя жжение и боль. Смывает всё, пытаясь сдереть с себя кожу. Ненавижу. Ванна кружится от алкоголя, тело болит от свежих синяков, горло дерёт от обилия сделанных минетов. Не-на-ви-жу. Впереди ещё душ, на который нет сил от слова совсем мне бы до кровати доползти. За окном горит рассвет. Отличная суббота выдалась. Если бы я сдох прямо сейчас, то было бы чудесно, было бы прекрасно, было бы замечательно. Жалкое говно. Тупое и слабое. Жал-ко-е. Приближающиеся к ванной комнате шаги почти полностью заглушает льющаяся вода, а потому Феликс вздрагивает, когда слышит голос Ёнджуна за своей спиной. — Зачем ты так с собой поступаешь? — с неприкрытой печалью спрашивает тот, остановившись в дверях. От висящих в воздухе невысказанных нравоучений тошнит сильнее, чем от выпитого накануне алкоголя. Феликс сжимает дрожащими пальцами края раковины и рычит, не в состоянии сдержать вспыхнувшую за секунду злость, и не успевая себя остановить: — Отъебись! Хватит, блять, лезть! Ты нихуя не знаешь! В ванне становится тихо. Феликс тяжело дышит ртом, остывая. Злость тухнет так же быстро, на смену ей так же быстро приходит вина, заполняя органы и оседая горечью во рту. Зачем? Зачем? Как я вообще могу такие вещи ему говорить? Как вообще могу? Горло сжимает плотными тисками, глаза горят огнём. Выпрямившись Феликс боязливо оборачивается, встречаясь с Ёнджуном взглядами. — Прости, — шепчет торопливо, вмиг севшим голосом. — Прости, я... Я не хотел так с тобой говорить. Не знаю, почему вообще сорвался... Прости. Пожалуйста, прости. Что вообще значат твои извинения теперь, дебил? Слова уже сказаны. Ёнджун подходит ближе, осторожно касается разбитого подбородка, осматривает, проверяя ссадину на скуле и подтёки крови у крыльев носа. — Я просто переживаю за тебя, — говорит мягко. — Очень переживаю. Понимаешь? В его голосе обиды нет, будто ядовитые слова не задели вовсе. Никогда не задевают. Ёнджун всегда с Феликсом мягок, всегда добр, всегда заботлив. Стыд внутри жжётся кислотой, живот крутит спазмами. Феликс кивает, ему так невыносимо противно от себя самого. — Прости. Я мерзкий человек, — шепчет, отчаянно прижавшись к Ёнджуну и чувствуя его тёплую ладонь на своей спине. — Ужасный, мерзотный, гнилой. — Мерзких людей не мучает совесть, Феликс, — шепчет в ответ Ёнджун. И что-то внутри трещит по швам. Четыре года Феликс мёртв, четыре года воскреснуть не может. И даже если ему удалось сбежать, удалось спасти Ёнджуна и начать новую жизнь вдалеке от сраного Колорадо, всё это не имеет значения. Потому что мозг Феликса уже отравлен. — Сходи в душ, хорошо? — просит Ёнджун. — Я обработаю раны. В спальне темно как в склепе. Феликс идёт вслепую, шлёпая босыми, мокрыми ногами по бетонному полу. Ёнджун, судя по недавнему хлопку входной двери, ушёл точно к Сусане за лекарствами. Так даже лучше, потому что Феликсу как раз надо, очень надо чуть-чуть, всего минутку времени наедине с собой. Открыв шкаф, Феликс вытаскивает с верхней полки единственную лежащую там скомканную толстовку. Прижимает её к груди, как ценный хрусталь, и опускается на свою кровать, прижав колени к животу. Отчаянно прижавшись носом к чёрной ткани, вдыхает, пытаясь уловить хотя бы остатки запаха. Тщетно: толстовка уже давно им не пахнет и пахнуть больше никогда не будет. Жалкое, жалкое гов-но. Ёнджун возвращается спустя несколько длинных минут, когда Феликс уже засыпает, свернувшись в клубок. Осторожно садится на край кровати, нежно касаясь взмокшего виска. Приподняв веки, Феликс смотрит на него воспалёнными, слезящимися глазами. В руке Ёнджуна коробка с лекарствами, в кармане штанов горящий вызовом телефон. Простынь прилипает к щеке из-за свежей ссадины, Феликс морщится, отдирая её, смотрит сонно. — Тебе звонят, — сообщает хрипя. — Знаю, — слишком сухо бросает Ёнджун. — Я отвечу позже. Обрабатывает раны на лице осторожно, заклеивая пластырями ушиб на перегородке носа, царапину на щеке и воспалённый синяк на подбородке. Это больно, но недостаточно, поэтому Феликс терпит всё от и до с лёгкостью. Телефон продолжает звонить, даже когда они заканчивают, не останавливаясь ни на секунду. Не беспокойся о ерунде. — Прости, — сипит Феликс, ложась обратно в кровать. Просит искренне, от всего сердца, прекрасно зная, что это всё, что он может. Потому что изменить что-то сил нет, Феликс и так на грани, держится из последних сил, чтобы не упасть грузным мешком на землю, перестав двигаться вообще. И Ёнджун видит это, знает, чувствует, потому смотрит с грустной понимающей усталостью. — Просто говори со мной, — просит. — Я всегда тебя выслушаю и всегда помогу. Я всё для тебя сделаю, только не делай этого с собой. Пожалуйста. Феликс сонно кивает. Он был бы рад исполнить эту просьбу. Толстовка остаётся лежать рядом, сжатая в руке, Ёнджун бросает на неё взгляд, прежде чем выйти из спальни, аккуратно прикрыв за собой дверь. Говняное начало воскресенья.

.҉.҉.҉

Говняное начало понедельника, — думает Феликс, уставившись вникуда расфокусированным взглядом. Прошлый день прошёл скомканно и мутно, а ночь затравила очередными кошмарами, отцепившись окончательно только с наступлением утра. За окном духота, обещающая очередной ливень. Феликс не думает ни о чём, пока смотрит перед собой. В доме тихо, Ёнджун ушёл работать с очередной пригнанной ему на починку тачкой в гараж. Утреннее солнце слепит глаза. Феликс утро не любит, не любит всё, что заставляет его просыпаться. Всё, кроме Ёнджуна. Кофе стынет в кружке. Магазин нужно успеть открыть до девяти, перед первой волной покупателей, спешащей на работу пять человек такой себе наплыв. Феликс хотел бы исчезнуть, испариться в разогретом воздухе или в своих отравленных снах, где кусают его шею, кусают плечи, кусают рёбра. Ну что же ты за жалкий кусок дерьма... Шрамы на теле — единственное напоминание, что всё произошедшее не было помутнением сознания, что всё действительно было, что его действительно касались, действительно любили. Блядство. Невольно подняв руку к своей шее, Феликс трогает выпуклые бледные пятна шрамов от зубов. Касается подушечками пальцев так осторожно, почти невесомо, будто боясь нечаянно стереть оставленные навсегда напоминания о прошлом. Феликс дорожит ими очень сильно. Феликс хотел бы сдереть с себя кожу, чтобы больше никогда их не видеть. Блять. Б л я т ь.

— ...Котёныш? Моргнув Феликс приходит в себя. И хоть убей не помнит, как давно сидит здесь, в кухне, перед кружкой с полностью остывшим уже кофе. Утро за окном успело перетечь в душный день, а Ёнджун успел закончить чинить машину. Это пугает. В последние месяцы Феликс залипает в пустоту слишком часто, выпадая из реальности жутко. Поднимая голову, оглядывает тусклым взглядом взволнованного Ёнджуна: — М? — Ты ещё не ходил на работу? — спрашивает тот От него пахнет машинным маслом и сигаретами. Феликс качает головой. — Отдохни сегодня дома, — просит Ёнджун; наклонившись мягко поглаживает заклеенную пластырем щёку. — Ты устал. Я всегда устал, — хочет ответить Феликс. — Это моё базовое состояние уже четвёртый год. — Лучше на работу, — отвечает и сам не узнаёт свой сиплый голос. Подавшись ближе Ёнджун обнимает его, ласково гладя по спине. Тёплая забота, уютная, как махровое одеяло, окутывает с головой. Феликс прикрывает воспалённые от слёз и алкоголя глаза, отдаваясь даримой ему нежности. Я так устал, — горит невысказанным в горле. — Я так устал, что не могу спать, что не могу есть и, кажется, не могу дышать. Уткнувшись Ёнджуну в грудь, Феликс обнимает слабыми руками в ответ. — Скажешь? — мягко просит Ёнджун. Не давит, никогда не давит. В горле режет острыми иглами, просясь наружу дрожащим шёпотом: — Он отравил меня. Я не могу спать нормально, не могу есть нормально, не могу жить нормально. — Ты его любишь, — констатирует Ёнджун. Признаваться в этом стыдно и тупо. Ну что за идиотизм? Хёнджин — кошмарный сон, монстр из-под кровати, жестокий убийца. Хёнджин — опасность. Хёнджин — ошибка. Хёнджин, Хёнджин, Хёнджин — Люблю, — сломленно выдыхает Феликс. — И что? Разве это значит хоть что-то, кроме того, что он идиот, не желающий отпускать прошлое? Всё это не имеет значения, всё это неважно. Феликс жив, спас Ёнджуна, спас себя, сделал так много ради этой жизни, отдал всё, что у него оставалось. И какого хуя, какого хера теперь не может этим насладиться? — Я не жалею, — тихо говорит Феликс, боясь что если заговорит громче хотя бы на полтона, то расплачется как тупой ребёнок. — Ни о чём не жалею и никогда жалеть не буду. Ты моя семья, я люблю тебя очень сильно. Просто... — голос предательски ломается, срываясь обратно в шёпот, — ну блять, понимаешь? Ну блять. Всхлип вырывается даже сквозь сжатые от нервозности губы, Феликс торопливо закрывает лицо дрожащими руками. Ёнджун молчит, продолжая ласково гладить по спине, прижимается губами к голове, в попытке успокоить. В его объятиях комфортно до невозможности, Феликс чувствует себя сраным эгоистом, ноя о своих абсолютно тупых недопроблемах, когда у них, вообще-то, всё хорошо, всё замечательно. Это ведь такая ерунда! Есть другие вещи, о которых стоит волноваться! Более важные, чем какие-то там непроходящие чувства! А Феликс, тупой эгоист, всё равно ноет, не в состоянии избавиться от этой жрущей пустоты внутри. Жалкий эгоистичный мусор. Экран телефона Ёнджуна в который раз надоедливо вспыхивает звонком. Осторожно отстранившись, Ёнджун достаёт смартфон из кармана, смотрит на него напряжённо, задумчиво, будто что-то решая. Свободная рука ласково поглаживает спину Феликса, пока сам Феликс кусает губы, заставляя себя замолчать. — Прости, — всхлипывает Феликс. — Прости... Я сопли развожу... на пустом месте. — Это не так, — мягко возражает Ёнджун. — То, что важно для тебя, никогда не пустое место. То, что важно для тебя, важно и для меня, котёныш. Его нежный голос успокаивает лучше, чем самые сильные транквилизаторы. Феликс обхватывает шею Ёнджуна руками, обнимая. Жить не хочется, как не хочется и не жить. Феликс заперт в своей больной черепной коробке. Усталый, опустошённый. Сраный нытик. Безнадёжно. Цепляется за Ёнджуна, будто тот может его спасти, будто подскажет, чем заполнить пустоту, будто может сделать хоть что-то. Это жалко, это эгоистично. Это жалко. — Люблю тебя, — сипло шепчет Феликс, пряча лицо в изгибе плеча. Слышит стук телефона, опустившегося на стол, чувствует, как Ёнджун крепко прижимает его к себе обеими руками, тяжело вздыхая, будто сдаваясь. — Я тоже люблю тебя, — выдыхает в макушку. — Всё будет хорошо, обещаю. Феликс хочет в это верить. В магазине стоит духота, предвещая скорый ливень. Феликс смахивает пот со лба, глядя в полностью закрытое полотном сумерек окно. Время близится к девяти, а значит скоро пора будет собираться домой. Навряд ли в дождь придёт хоть кто-то. Закрою кассу и позвоню Ёнджуну, — решает, сонно моргая. — Пока не начало лить. На улице гремит. В ушах, почти полностью перекрываясь размеренным шумом вентилятора, тихо бубнит новостями висящий в углу напротив маленький телевизор, переливающийся шумовой полосой и ей же периодически шипящий. — ...convirtiéndose en el campeón más joven de MMA en peso medio de Estados Unidos... — Кому не похуй... — бормочет Феликс, сглатывая вмиг образовавшийся колючий ком в горле. Не глядя водит рукой по исцарапанной поверхности пластикового прилавка, нащупывая липкий от грязи пульт. И так же не глядя переключает канал на другой. Бубнёж репортёра сменятся попсовой музыкой. Есть дела поважнее, чем о прошлом вспоминать. Пора уже это понять, клоун. Внутри грудной клетки холодно как в морге. За окном стучит по железной крыше каплями начинающийся дождь, снижая духоту вокруг и принося с собой приятную прохладу. Чудесно, теперь домой хуй доберусь. Колокольчик на двери звякает именно в тот момент, когда дождь превращается в ливень, обрушиваясь на землю сплошным потоком. Конечно это Ёнджун, кто же ещё попёрся бы сюда в такую говняную погоду а я ведь просил не ехать, если дождь начнётся. Феликс встаёт со стула и на мгновение отвлекается на вибрацию телефона, лежащего на прилавке, бросая быстрый взгляд на экран. И замирает, растерянно смотря на имя контакта. «Ёнджун». Зачем звонит, если уже здесь? Шаги, неторопливые и тяжёлые, разносятся по магазину, заглушая все остальные звуки. Кожа Феликса покрывается мурашками, будто сигнализируя отсутствующим животным инстинктом о приближающейся опасности. Что-то не так. Что-то не так что-то не так что-то не так Посетитель останавливается напротив прилавка и сердце Феликса вдруг ухает вниз. Потому что даже не глядя Феликс может с уверенностью сказать кто перед ним. Он бы узнал этого человека где угодно, потому что такой навык сродни навыку ящерицы откидывать хвост — чрезвычайно важен для выживания. От подскочившего пульса закладывает уши, Феликс боится сделать лишний вдох, продолжая таращиться в исцарапанную столешницу прилавка. Это кажется галлюцинацией от недосыпа. — Сигареты, — раздаётся хриплый, знакомый до паникующего сердца голос, отрезающий все сомнения. Не может быть Этого просто не может, мать твою, быть! Торопливо нащупывая нужную пачку под прилавком, Феликс кладёт коробку Парламента, бормоча цену. Голову не поднимает, боится. Громкий стук пульса в ушах оглушает, руки ходят ходуном. Одна из них хватается за рукоятку ножа, лежащего всё там же, под прилавком, крепко сжимая. Феликс готов драться до последнего. От дрожи руки лезвие случайно и слишком заметно звякает об лежащий рядом железный контейнер, выдавая блять. — Вот так ты меня встречаешь спустя четыре года разлуки, — хмыкает Хёнджин. — Мило. — Я перережу тебе глотку, — тут же бросается угрозой Феликс. Что выглядит жалко, учитывая кто перед ним. — Вот так сразу? Даже не скажешь «привет»? Сжимая губы и рукоятку ножа, Феликс старается не расплакаться, это было бы позорно и глупо, особенно в такой ситуации, когда перед тобой тот, от кого ты бежал сломя голову. Ливень шумит за окном, пряча под водяным полотном магазин от внешнего мира. Хёнджин, стоящий напротив, не двигается с места. — Видел чемпионат? — спрашивает. — Я победил. Конечно это было не так легко, учитывая травму башки, что ты мне организовал. Зато «диета» сработала прекрасно, спасибо. — Свали, если ничего не покупаешь, — бросает внаглую ядовито Феликс, отворачивая голову в сторону, потому что предательские слёзы жгут глаза, застилая пеленой. Если решил убить, то пусть уже убьёт. На прилавок опускается несколько купюр, Феликс торопливо считает их, пытаясь отвлечься от накрывшего цунами смешанных чувств. Бросает свободной рукой всё в кассу и осторожно отходит спиной ближе к стене. От человека перед ним можно ожидать всего, чего угодно. Молчание затягивается, Хёнджин не спешит забирать пачку сигарет с прилавка, а Феликс не спешит нападать первым, хотя и стоило бы, учитывая характер Хвана. — Думаешь, я тут ради тебя? — произносит Хёнджин отрезвляюще. Его слова больно бьют под дых, потому что с чего вообще Феликс решил, что четыре года — это небольшой срок? Хёнджин мог уже давно забыть и забить, у него точно полно других, более важных забот, чем мстить какому-то придурку, с которым он ебался в старшей школе. Хёнджин должен был забыть и забить, в этом весь смысл. Четыре года, целых четыре, мать его, года — огромный срок. Посмотреть на Хвана хочется страшно. Сильно ли изменился? Выглядит ли таким же, каким Феликс его запомнил? Заработал ли новые шрамы? Не сдержавшись, Феликс осторожно поднимает голову, жадно осматривая массивную фигуру от ног до выбритой под базкат головы, останавливаясь на глазах. Тёмных, таящих в себе всю бездну. В груди сжимает рёбрами сердце, заставляя биться так громко, что бухает в ушах от волнения. Но ответить Феликс не успевает, Хёнджин смотрит ему в глаза пристально, не моргая и отвечает сам: — Правильно думаешь. Суёт руку в карман спортивной ветровки, заставляя невольно напрячься от страха увидеть оружие. Страх улетучивается, когда на прилавок с тихим стуком опускается жестяная банка колы. Глядя на неё, внутри скручивает, давит до того сильно, что к глазам подступают слёзы. Ну блять. — Вот, — говорит Хёнджин. — Прихватил на заправке, пока ехал сюда. Ты просил купить. Убил. Глаза жжёт сильнее некуда, как бы быстро Феликс ни моргал и как бы яростно ни сжимал рукоятку, пытаясь переключить внимание. Впиваясь зубами в губу, Феликс не может отвести взгляда от ебаной красной баночки, издевательски блестящей в свете тусклой лампы под потоком. Внутри обрушивается волной, прорываясь через выстроенную годами плотину и разом отбрасывая в прошлое. В Феликсе болит. — Только попробуй сделать что-то, — говорит тихо, пытаясь сместить фокус внимания хотя бы так, — и я- — Я скучал, — перебивает Хёнджин. — А ты? Скучал? Конечно! — орёт внутри. — Я ходил в твоей ебаной толстовке месяцами! Обнимал её, когда не мог уснуть! Я сходил с ума от того, что не мог коснуться тебя хотя бы на секунду! В Феликсе так, так сильно болит, снося всё на пути к чертям лавиной и заполняя ебаную дыру обжигающе-горячим, лавовым естеством. Рука на рукоятке трясётся так сильно, что Феликс не может держать нож прямо, когда поднимает его к груди. Остриём к Хёнджину. — Да, — выдыхает, пытаясь спастись от дрожи в теле. Не врёт. Потому что врать смысла нет. Теперь уже точно, когда Хван здесь и он, Феликс, маленький тупой Феликс со своими большими тупыми чувствами, не может ничего сделать. Убьёт меня, потом убьёт Ёнджуна. Нет, сначала Ёнджуна, потом меня, — думает, не сводя напряжённого взгляда с чёрных глаз. Хван всегда пугал животным ужасом своей хищной натурой, грубостью и жестокостью. Обходить его стороной — приоритет всех, кто хочет жить долго и счастливо. Как жаль, что Феликсу хватило мозгов к Хвану полезть. Всматриваться в бездну было заведомо плохой идеей. Теперь без неё Феликс не может, теперь без неё Феликс не хочет. Глаза Хёнджина распахиваются в удивлении. Точно ожидал другого ответа. На нож не смотрит вовсе, вместо этого изучая лицо Феликса жадно, голодно, будто пытаясь уловить все появившиеся за это время шрамы, морщины, раны. Осматривает так старательно и пристально, возвращаясь в конце к глазам. Феликс смотрит тоже, потому что не смотреть просто не может. Изучает повзрослевшие черты, свежую ссадину на щеке и в уголке губ. Смотрит, смотрит, смотрит... От происходящего кружится голова и магазин кружится вместе с ней. — Как жизнь? — хрипло спрашивает Хёнджин, пробегаясь жадным взглядом по всему телу. — Почему опять такой дохлый? Что с лицом? Я всё ещё люблю тебя, кстати. А ты? Бьёт прямиком в душу, оглушая сердце нокаутом. Убилубилубил. Нет, нельзя дать себя запутать, это всё приманка, это всё галлюцинация, созданная воспалённым от усталости сознанием. Нельзя поддаваться. И так понятно, зачем Хёнджин здесь. — Просто сделай уже это, — сквозь стучащие зубы пытается выговорить Феликс. — Хватит тянуть. Только... только Ёнджуна не трогай. В глазах Хёнджина скользит мокрым пятном грусть, расплываясь кляксой на волнах стоялой воды. Взгляд меняется, мрачнея и набирая обороты раздражением. — Выбрал его дважды и выбираешь снова, — с напускным спокойствием произносит Хёнджин. — И всегда выбирать будешь, да? — Он моя семья, — чеканит Феликс, поджимая губы. Склонив голову набок, Хёнджин произносит неожиданно, заставляя растерянно застыть: — А я? Глупый вопрос, ужасно глупый. — Никто, — тихо-тихо отвечает Феликс, борясь с желанием отвернуться. Хёнджин качает головой: — Нет. В своей сраной прощальной записке по-другому назвал. Жадно оглядывая его голую шею, широкую грудь, закрытую спортивной ветровкой с вышитыми на груди инициалами, Феликс спускается взглядом к оголённым закатанными рукавами рукам. Во рту сухо. Это не возбуждение, нет. Это голод. Ужасный голод. Феликс так, так скучал. Ах, блять, не смотри, не смотри, еблан. Жалкий, тупой идиот. — Как назвал? — требует Хёнджин. С чего ты вообще решил, что я помню, что писал в той сраной записке? Это было четыре, мать его, года назад! В противовес этому помнит каждое слово. — ...моё... — тихо отвечает, упираясь взглядом Хёнджину куда-то в шею. Дождь тарабанит по крыше вместе с выпрыгивающим из груди сердцем. Хёнджин кивает. Пытается говорить ровным тоном, хотя у самого заметно подрагивает голос: — Ты хоть знаешь, что со мной сделал, Феликс? Разорвал и выпотрошил. Записку свою бросил, как подачку, и исчез. Я думал, что свихнусь, пока тебя найду. Ты меня в могилу сведёшь. Говорит так, будто они поругались вчера, будто прошло всего ничего, будто не было всех этих лет. И, чувствуя, как стремительно затягивается дыра внутри, Феликс готов в это поверить. Нет. Нет, нет, нет. Это всё закончится тем же самым. Нельзя поддаваться. Хёнджин здесь не просто так. Всё помнит, а значит решил мстить. Волнение кружит голову сильнее с каждым ударом пульса в висках, Феликс сглатывает сухость во рту снова и снова, тщетно пытаясь успокоиться. — Не трогай Ёнджуна, — повторяет упрямо, до смешного твёрдо. — Не смей его трогать. Ёнджун- — Как ты меня заебал со своим Ёнджуном! — взрывается Хёнджин. Тут же пресекает сам себя, делая глубокий вздох и на мгновение замолкая. Феликс молчит тоже, напряжённо ожидая. — Давай поговорим, — вдруг просит Хёнджин, глядя ему в глаза. Это что-то новенькое. — Не буду я с тобой говорить, — сипит Феликс торопливо и тихо, хотя голос безбожно дрожит. — О чём нам говорить? Обо всём уже поговорили. То, что было между нами, закончено. Ты мне никто. Нас ничего не связывает, чтобы что-то обсуждать. И слышит раздражённый цок языком. Дёрганным движением Хёнджин берёт пачку с прилавка, разрывает упаковку, бросая пластиковую плёнку на столешницу, и лезет в карман, доставая зажигалку. Вытаскивает одну сигарету, и, поджигая, отправляет в рот, делая нервную затяжку. Пытается сбить нервозность, но помогает это слабо, потому что следом, не удержав гнев, рычит: — Как это, блять, никто?! Как это ничего не связывает?! Ты думай, что несёшь хоть иногда, любовь моя! Я ничего не заканчивал, значит нихуя между нами не закончено! Хули закончено?! Ты ёбу дал?! — Закончено! — вспыхивает в ответ жизнью Феликс; сердце скачет от адреналина. — Я не буду с тобой говорить! Нет ни одной причины! О чём с тобой говорить, животное тупое?! Из-за тебя я ушёл, из-за тебя! Из-за твоих ебанутых принципов! Думаешь ты один такой разорванный?! Ха! Да я сдох ещё когда ты заставил меня выбирать, тварь! Между вами выбирать! Выводить Хёнджина — это всегда плохая идея, но глядя на его родное лицо, слыша его голос, чувствуя его кожей, Феликс не может сдержаться. Просто стоя здесь и ругаясь он впервые за четыре года чувствует себя настолько живым оказывается для счастья нужно не так уж много. — И ты выбрал его! — выплёвывает Хван. Стряхивает пепел на пол, щёлкнув большим пальцем по сигарете. — А я должен был выбрать тебя и смотреть, как Ёнджун умирает?! — опасно щурится Феликс. — Ты совсем идиот, если не можешь хотя бы предположить, почему это не сработало! — Я понял! Понял я! Понял! Не трону твоего ебаного Ёнджуна! Подавись! — Как мило, что ты умеешь учиться только на своих, блять, ошибках! Молодец, Самюэль! И десяти лет не прошло! — саркастично шипит Феликс, сверля озлобленным взглядом. — Но знаешь что?! Мне похуй! Раньше надо было думать! А теперь причин общаться у нас нет! Они оба замолкают, тяжело дыша. Хёнджин смотрит напряжённо, не двигается, оставаясь стоять на одном месте, хотя давно мог бы закончить этот разговор, вырвать нож, потому что Феликс и так едва держит его в ходящих ходуном руках, и затащить в свою тачку, что сейчас мокнет под ливнем снаружи. Но вместо этого криво усмехается обидой, опускает взгляд, будто не веря в то, что слышит: — Причин у нас нет... Да ты, блять, издеваешься!.. Чеканит следом, грубо впечатывая недокуренную сигарету в прилавок, затушив: — Ты должен мне двести сорок девять штук плюс проценты. Вот тебе причина. — У меня нет таких денег сейчас, — тут же отвечает Феликс, нервно сглотнув. — Конечно у тебя их нет, — хмыкает. — Долго возвращать придётся. Подняв взгляд обратно на Феликса, смотрит пронзительно в глаза. Разговор не о деньгах, разговор совсем не о деньгах. Хёнджин даёт возможность ухватиться за причину, даёт сделать выбор. И ждёт решения так, будто не должен был давно решить за них обоих, наплевав на мнение Феликса. Смотрит напряжённо, с усталой гнилой нежностью. Нервно облизывая губы, не в состоянии скрыть рвущееся наружу приятное волнение, смешанное с разрушающим напряжением, Феликс молчит. Смотрит в глаза Хёнджина не отрываясь, оценивая серьёзность. И медленно, очень медленно опускает нож. Не смог бы навредить Хёнджину, даже если бы очень захотел. Потому что Феликс жалкий, трусливый, эгоистичный мусор. Потому что Феликс по-прежнему его любит. — Как ты меня нашёл? — спрашивает дёрнувшимся от неуверенности голосом. Лицо Хёджина искажается в очевидном раздражении. — Договорился, — отвечает нехотя. — И какова нынче цена за мою задницу? — горько усмехается Феликс. — Огромная. Моя гордость и самоуважение похерены. Услышав это, Феликс сначала удивлённо замирает, а затем внимательно оглядывает лицо Хёнджина, пытается найти там намёк на шутку. Но нет. Шутки нет и в помине. Да ну... — Правда? — недоверчиво. Хёнджин выпрямляется, расправляя ставшие только шире за эти годы плечи, и кивает. Уверенно, не колеблясь. Ого. Ого. Помедлив, Феликс нерешительно поднимает свободную руку, не отводя настороженного взгляда от Хвана, и осторожно подзывает ладонью. Тот медленно, будто боясь спугнуть, подходит ближе, обходя прилавок. Останавливается напротив, непростительно близко, обжигая жаром тела и запахом сигарет, бегает жадным взглядом по лицу. Точно хочет коснуться. И Феликс хочет тоже. Рука мелко дрожит, когда он боязливо касается кончиками пальцев щеки Хёнджина горячая. Хван послушно опускает голову, подставляя лицо, сам подаётся за новыми прикосновениями, закрывая глаза. И шумно выдыхает, стоит Феликсу, осмелев, пройтись ладонью по шраму над ухом, скользя к затылку. Короткие волосы колют пальцы, Феликс осторожно гладит горячую кожу, едва заметно притягивая за заднюю часть шеи ближе. Хёнджин с готовностью подаётся вперёд, упираясь лбом в изгиб плеча. Его горячее дыхание поджигает кожу даже через ткань футболки. — Привет, — тихим, сжимающим от поступивших слёз шёпотом выдыхает Феликс. — Привет, — в тон ему выдыхает Хёнджин. Не сдержавшись, Феликс обхватывает его рукой со сжатым в ней ножом за шею. И Хёнджин тут же, будто сорвавшись, жадно обнимает в ответ, крепко прижимая к себе. — Феликс, — шепчет, скользя губами по виску. — Завали, — всхлипывает тот. — Просто заткнись. — Любовь моя. — Ненавижу тебя. Заставил меня выбирать, а теперь уже плевать? Сука ты мерзкая! Жестокая тварь! — Мне не жаль, — признаётся Хёнджин. — Я не простил Ёнджуна и тебя не простил. Я не считаю, что был не прав. Единственная причина, почему я здесь, — это ты и твоё тупое упрямство. Понимаешь? Я иду на уступки не потому что считаю, что ты прав. Я иду на уступки, потому что ты отказываешься это сделать. Поступился принципами, перешагнул через гордость. Это кажется нереальным для такого человека, как Хёнджин. И тем не менее, он стоит здесь, перед Феликсом, не принимая его выбор, но ставя его как равный своему. Нет. Как выше своего. Хёнджин целует старательно-мягко в щёку, сжимает в своих руках так сильно, что болят кости, трётся носом о скулу. — Ты должен мне, — шепчет огнём у уха. — Много должен. Что делать будем? Эгоистичная, жестокая мразь. Феликс ненавидит себя за неспособность Хёнджина не любить. Нож выпадает из ослабленной руки, со звоном падая на бетонный пол. Феликс цепляется непослушными пальцами за ветровку Хвана на спине, обнимает крепко-крепко, не в состоянии оторваться ни на миллиметр. Прячет лицо у него в шее и плачет, плачет, плачет... Отстранившись, чувствует как Хёнджин нехотя отрывается от его лица, заглядывая в глаза перекорёженной преданностью. На его шее призрачный ошейник, Феликс чувствует кожаную пряжку под пальцами, проводя ими по шее. Тянет за неё, заставляя Хёнджина замереть губами у губ. Сердце стучит в горле, слёзы сохнут на щеках, Феликс никогда не чувствовал себя настолько живым. Обманчивая радость, потому что всё это ничего не меняет, потому что это тот же упрямый, жестокий зверь, не знающий пощады, не знающий жалости. И даже держа его на поводке Феликс рискует проснуться однажды обглоданным до костей. Довериться такому как он — ужасная идея, просто отвратительная. Как жаль, что мозг Феликса давно отравлен ядовитой, стоялой водой тёмных глаз. — Я так тебя ненавижу, Хёнджин, — хрипло, устало. Тот склоняет голову набок, как большое тупое животное. — Я тебя тоже, — отвечает, подаваясь ближе, так, что губы едва-едва двигаются по губам. — Очень люблю. Хёнджин выглядит очаровательно-отвратительно. Смотрит в глаза преданно и ждёт, пылая жаждой. «Ну же, ну же, ну же». Немая просьба. Ах, будто у Феликса вообще есть выбор, когда внутри так трепещет, так горит и тянется навстречу. Глаза Хёнджина вспыхивают пламенем в своей бездонной бездне всё ярче и ярче. Губы растягиваются, обнажая хищный оскал, тело дёргается от нетерпения. Феликс не может оторвать от него заворожённого взгляда. Это он. Мой монстр из-под кровати, мой худший кошмар, моё дикое, жестокое животное. Моё, моё, моё. А я твоё. Ах, будто у Феликса вообще есть выбор. Прижавшись лбом ко лбу Хёнджина, Феликс нетерпеливо облизывает губы, смотрит в почерневший от животного голода глаза и выдыхает, отдавая команду: — Жри.