help yourself

Пощёчина горит красным пятном на коже и растекается кровью во рту из порванной щеки. Сглотнув, Феликс поворачивает голову обратно к Хёнджину и упрямо повторяет: — Дай ему уйти. — Я точно вырву тебе язык, — опасно щурится тот, сжимая стальной хваткой пальцы на горле. Наклоняет голову, угрожающе смотря в глаза, и чеканит: — Хватит говорить про этого пидрилу или я разозлюсь. Так ты и так зол, мудила. — Дай Ёнджуну уйти, — упрямо повторяет Феликс. За что получает удар куда сильнее. Такой, что дёргает в сторону не только голову, но и всё тело вслед за ней. Едва удержавшись на ногах, Феликс выпрямляется, слизывает кровь с разбитых губ, смаргивая головокружение. И поворачивается обратно, смотрит на Хвана исподлобья озлобленно, упёрто. Феликс будет пробовать столько раз, сколько потребуется. За окном вечерние сумерки, ещё один день подходит к концу. Они просидели на сраной кухне несколько часов, только и делая, что споря, крича и ругаясь, а разговор так и не сдвинулся с мёртвой точки блять. Сглотнув колючую проволоку в горле, Феликс стоит не двигаясь и не сводя взгляд с Хёнджина при встрече с хищником не смотрите ему в глаза, это может вызвать агрессию. не провоцируй, мать его, хищника, ты, дебил. Тишина звучит громко до писка в ушах. Они оба упёртые, оба не хотят сдавать свои позиции. И это хуже всего. Потому что мирное решение конфликта в такой ситуации просто невозможно ну что за ебаное говно! Но Феликс упрямо пытается донести до Хёнджина всю ту важность, что имеет для него Ёнджун. Как последний идиот пытается переубедить, на деле делая только хуже своими нескончаемыми попытками. — Теперь мне хочется убить его ещё сильнее, — подтверждая это шипит Хёнджин. Резко дёргает Феликса за руку на себя, почти соприкасаясь носами. По губам бьёт горячее дыхание, Феликс не сводит взгляда с чёрных от ярости глаз. В груди скребёт и царапает невыносимо. Феликс думает об этом каждый час, каждую минуту и каждую секунду своей жизни. Анализирует все возможные исходы, все способы к ним прийти, подбирая наилучший. Думает об этом каждый час, каждую минуту и каждую секунду. Думает, думает, думает. И не приходит ни к чему, потому что Хёнджин по упрямости не уступает, потому что в данной ситуации все преимущества на его стороне и до поимки Ёнджуна считанные секунды. Проще в гроб. Нет. Уговоры не работают минус один вариант. Феликс не отводит взгляд ни на секунду, смотрит в бурлящую бездонную бездну не моргая при встрече с хищником не смотрите ему в глаза. хищника здесь два. Подавшись вперёд, целует яростно, голодно, кусая до крови губы. Хёнджин отвечает сразу с таким же пылом, обхватывает за талию, прижимая к себе. Голая грудь касается голой груди, Феликс чувствует, как полувставший член через ткань спортивных штанов касается его члена. Делает шаг назад, пытаясь найти точку опоры стабильнее, чем скользящий по полу ножками стул. Хёнджин с этим помогает, толкая к кухонной тумбе. Прямо туда, куда надо. Столешница больно упирается в поясницу, заставляя подавить в себе сдавленный стон. Руки Хёнджина жадно двигаются по телу, трогая, сжимая, царапая. От его прикосновений кружится голова и спирает дыхание. Стон срывается с губ, стоит Хёнджину коснуться паха, грубо, по-собственнически сжимая. Феликс опирается здоровой рукой о столешницу, запрокидывая голову, чтобы дать доступ к покрытой рубцами и кровавыми корками шее. Стонет громче, поворачивая голову чуть в сторону, пока Хёнджин спускается языком по шее вниз, к плечу. И скашивает взгляд, проверяя на месте ли то, что ему нужно. Ладонь двигается по столешнице вперёд, к ближе к стене, Феликс откидывается спиной ниже, чувствуя как ладони Хёнджина сжимают ягодицы. А затем обхватывает рукоятку кухонного ножа, быстро подставляя лезвие к шее Хвана. Дыхание сбивается и фонит от подскочившего адреналина, Феликс быстро дышит, глаза затягивает влажной пеленой. Почувствовав холодное прикосновение стали к своей коже, Хёнджин медленно разгибается. Проходит взглядом по подрагивающей от нервов руке Феликса, поднимается к глазам. Нож у его горла блестит в свете уличного фонаря острым лезвием. У Феликса дрожат руки и кружится голова от мысли провести им по горячей коже, прямо по сонной артерии. От паники сердце мечется как ненормальное, дыхание срывается. проведи и всё будет кончено просто сделай это отомсти за всё одно движение всего лишь одно давай он заслужил Испуг покрывает тело холодным потом, зубы стучат под дрожь тела. Феликс мечется взглядом по лицу Хёнджина. — Давай, — произносит тот, склоняя голову набок. Руки Хвана опускаются на столешницу по обе стороны от бёдер Феликса, жар тела оставляет ожоги на голой коже. Тошнота подступает к горлу вместе со стянувшимися тисками на шее. Феликсу сложно дышать, воздух не доходит до лёгких, голова кружится в такт барабанной дроби пульса в висках. Хёнджин наклоняется ближе и лезвие упирается глубже, образуя вмятину на коже. От дрожи в руке нож оставляет мелкие царапины. Убить Хёнджина равносильно умереть самому. Феликса тошнит, желудок кружит, сжимая в ком. — Дай Ёнджуну уйти, — выговаривает сквозь стук зубов. Лицо Хёнджина разом мрачнеет, взгляд тяжелеет, превращаясь в металл. Медленно обхватив рукой трясущееся запястье Феликса, Хёнджин с лёгкостью отводит от себя нож, сжимает до острой боли. Феликс морщится, но терпит, из всех сил стараясь не отпускать рукоятку. Помогает плохо. Нажим руки Хёнджина становится таким сильным, что на глаза выступают слёзы. Феликс разжимает пальцы и Хёнджин быстро отбирает нож. Холодная сталь касается шеи прямо под подбородком, глаза Феликса испуганно распахиваются. Нервно сглотнув, он смотрит на Хвана, боясь моргнуть. — Решил мне угрожать? — слишком спокойно для горящих злостью глаз говорит тот. — Ради этого уёбка? И срывается сразу, рычит, прижимая лезвие ближе к горлу: — Я могу убить тебя за все твои выходки хоть сейчас, мразь! Феликс испуганно подаётся назад, почти ложась на кухонную тумбу. В глазах Хёнджина злость, гнев, обида. В Феликсе крошит кости и разрывает внутренние органы. Свободная ладонь Хёнджина опускается на грудную клетку Феликса, давит до боли в солнечном сплетении. — Какого хуя? — шипит сквозь стиснутые зубы. — Какого хуя ты вообще творишь всё это?! Какого хуя упираешься?! Ради чего?! Я тебе нужнее, когда уже поймёшь?! Жадности в нём хоть отбавляй, вместе с ревностью она топит радужку в беспросветно чёрный. — Соври, — требует, прижимая лезвие к горлу сильнее. Феликс дышит через раз и молчит. — Ври мне! — рычит Хван отчаянно-озлобленно. — Давай, блять! Ври! Прижимается бёдрами к бёдрам, вжимая собой в тумбу. Феликсу хочется расплакаться от бессилия, от боли, от безысходности. Но не врать, нет. Не о таком. Не Хёнджину. Не себе. Потому поджимает губы и упрямо молчит, быстро смаргивая влагу в глазах. Видя это, Хёнджин хмурится смесью злости и боли, его рука, сжимающая нож, дёргается и опускается. Хёнджин выпрямляется, давая Феликсу наконец сделать судорожный вдох. — Плевать, — бормочет; в его глазах вспыхивает взрывом атомной бомбы и гаснет, теряя блеск. — Плевать, плевать, плевать... Пытаясь спрятаться от пронзительного взгляда, Феликс опускает голову. Дышит сорвано, быстро, жадно. Его расфокусированный взгляд опасливо замирает на ноже в руке Хёнджина. Секунда и глаза Феликса распахиваются, а надоедливый ком в горле растёт, выдавливая новую порцию слёз. Нож повёрнут остриём к Хвану. Всё это время был. Блять. Блять.

.҉.҉.҉

Может, Хёнджин сгоняет всю накопившуюся ярость, а может, слишком устаёт, но всё прекращается. Вместо хаотично смешанных часов, наступают медленные, тягучие как отравленный жжёный сахар. Сна нет, проорав всю ночь на кухне, они молча встречают горящий красным рассвет. Нервно барабаня пальцами по столу, Феликс смотрит невидящим взглядом на деревянную поверхность. Сидящий напротив Хёнджин смотрит на Феликса, выжигая кожу. В доме тихо и душно от терпкого, давящего напряжения. Феликс барабанит пальцами, игнорируя катящиеся из глаз без остановки слёзы. Считает секунды, отсчитывая оставшееся время жизни Ёнджуна. Всё кончено. Сколько бы Феликс ни думал об этом, сколько бы ни пытался найти нужный вариант — тщетно, бесполезно, безнадёжно. Медленно откинувшись на спинку стула, Хёнджин запрокидывает голову, лениво рассматривая его из-под полуопущенных век. Никогда не поймёт. Он никогда не поймёт. Не из тех людей, кто может, и не из тех людей, кто будет пытаться. Всё кончено. Феликс внутри разорван на части, переломан до костной муки, вывернут наружу как порожний грязный мешок. Спасти Ёнджуна возможности нет. — Иди сюда, — командует Хёнджин. В мёртвой тишине, объявшей дом, его голос звучит как раскат грома. Феликс не реагирует, продолжая смотреть в стол, усыпанный каплями слёз. — Хватит ныть и иди ко мне, — твёрже повторяет Хёнджин. Говорить с ним нет ни сил, ни желания. В горле туго от слёз, на языке кисло от отчаянья. Это конец. Это конец. Это конец. — Ненавижу тебя, — дрожащим голосом шепчет Феликс. — Ненавижу, мразь. Уговоры ни к чему не привели. Почти сутки кряду Феликс только и делает, что пытается изменить решение Хвана. Не работает ничего. Протянув руку, Хван манит пальцами, во взгляде мелькает гадюшная опасность и Феликс нехотя встаёт. Едва в состоянии держать себя на ногах, похрамывая подходит ближе. Хёнджин вскидывает голову, смотрит внимательно, а затем резко дёргает за руку, заставляя наклониться к себе. Феликс успевает вцепиться в его ладонь, чтобы не упасть. — Ты заебал ныть, — глядя точно в глаза говорит Хван, понижая голос. В нём нет и капли заботы, только раздражение ожидаемо. Феликс поджимает губы, отворачивая голову, когда в глазах снова начинает щипать. Заметив это, Хёнджин грубо хватает его за лицо, возвращая голову в прежнее положение. — Выживают сильные, — произносит. — Слабые дохнут. Ты хочешь сдохнуть, Феликс? Да, — горит в глотке. — Да, хочу. Пусть всё это закончится. Я больше не могу чувствовать себя так хуёво. У меня нет сил чувствовать вообще. Феликс смотрит устало, измотано, изломано. Под торговым центром умирает Ёнджун и Феликс отсчитывает секунды оставшейся ему жизни. Не думать об этом не возможно. Феликс думает каждый час, каждую минуту и каждую секунду. Анализирует все возможные исходы, все способы к ним прийти, подбирая наилучший. Проще уложить Ёнджуна в гроб, — сверлит в голове как никогда ясно. — Хватит. Просто хватит пытаться. Это не сработает. Осознание вытесняет все другие мысли, Феликс застывает в пространстве и времени, переваривая рушащуюся реальность. Это не сработает. Хватит пытаться. Просто уложи Ёнджуна в гроб. Вариант ужасный, хуже не придумаешь. Выбирать его равносильно оторвать часть себя. Но Феликсу нужно сделать выбор, времени нет. И он его делает. Сдаётся. — Я скажу... где Ёнджун, — выдыхает дрожаще. В глазах Хёнджина мелькает удивление, а следом пылающее удовлетворение, губы дёргаются в усмешке. Он выглядит самоуверенно, нагло, будто другого решения Феликс принять попросту не мог. Будто и так знал, что этим всё закончится сука. Феликс смотрит на Хвана красными от слёз глазами, задыхается до икоты, просит в последний раз, выметая из себя ошмётки надежды, даже в такой ситуации, продолжая ждать чего-то и-ди-от: — Поклянись, что не убьешь. Пожалуйста. Пожалуйста, Хёнджин. Хмыкнув, тот склоняет голову набок, его улыбка становится шире, превращаясь в насмешливый оскал: — Не могу, ты же знаешь, киса. Тщетно. Чего ещё можно было ожидать? Хван никогда всепрощением не промышлял. И-ди-от. Тупой-тупой и-ди-от. — Тогда поклянись, что... — голос ломается, — ...что убьёшь... быстро. Без боли. Не будешь мучить... Внутри Феликса болит и умирает. Это конец. И если этот вариант — наименьшее зло, Феликс готов его принять. Через изрубленные внутренности и выпотрошенное нутро, готов. Хёнджин молчит, задумчиво заглядывая в глаза. От накатившей истерики Феликс едва может дышать, слёз так много, они топят стол, топят пол, топят бёдра Хвана. В груди так паршиво, так мерзко от себя самого, от вынужденного решения, что пришлось принять через нехочу. — Ладно, — отвечает Хван раздражённо. — Убью быстро. Только хватит ныть, заебал. Кивнув, Феликс торопливо прячет лицо в своей ладони, пытаясь успокоиться, пытаясь абстрагироваться от происходящего хотя бы на жалкие несколько минут. Говорит хрипло: — Я хочу выпить. У тебя есть алкоголь? Руки дрожат, Феликс давит в себе рыдания, давит стыд, давит боль. Хёнджин не двигается с секунду, а затем встаёт, подходя к верхней кухонной тумбе. Открывает, доставая полную бутылку виски, и с громким стуком ставит её на стол. — На, — говорит, садясь обратно на стул. Бросив взгляд на бутылку, Феликс нервно сглатывает. Алкоголь он никогда не любил, от одной мысли залить это в себя к горлу подступает тошнота. — Выпей со мной, — просит, поднимая взгляд на Хёнджина. Тот не спорит, с громким звуком стекла об деревянное покрытие тянет к себе бутылку. Открывает, бросая пробку на стол, и делает большой глоток из горла. Феликс смотрит как двигается его кадык, скользит взглядом по влажным от виски губам, поднимается к глазам. Хёнджин толкает бутылку к нему, но теперь куда аккуратнее, чтобы не разлилось. Подхватив холодный стеклянный бок, Феликс пытается усмирить дрожащие руки и хаотичные мысли, когда делает полглотка. И тут же морщится, с трудом справляясь в неприятным вкусом во рту. Толкает бутылку обратно к Хёнджину, Феликс тянется к нему сжимая пальцами левой руки голый бок. Хёнджин молчит, позволяет держаться за себя как за спасательный круг, пока пьёт виски с такой лёгкостью, будто это вода. Феликс прижимается лбом к его груди и сдавленно всхлипывает, протягивает руку, получая в неё бутылку, делает мизерный глоток и возвращает обратно. Свободная рука Хёнджина опускается между лопаток, замирает там, обжигая кожу горячей ладонью. — Правильное решение, любовь моя. Поддерживать Хван не умеет, успокаивать тоже, но этого хватает, чтобы снова расплакаться. Нос мгновенно закладывает, глаза горят, Феликс прижимается лбом сильнее, чувствуя как рядом спокойно бьётся сердце Хёнджина. Виски плещется в бутылке, Хван делает очередной глоток и ставит её на стол. Скосив размытый слезами взгляд, Феликс смотрит на бутылку пустая больше чем на половину. — Хули ты стал таким плаксой? — спрашивает Хёнджин негромко, крепче прижимая к себе. Феликс трётся лицом об его грудь, как дворовой кот, молящий о ласке. — Рука болит, — переводит тему. — Завтра в клинику съездим. Феликс молчит, в ушах давит, как и в горле. Не глядя протягивает руку, получая в неё бутылку, наклоняет горлышко к губам, едва делая глоток, и пихает обратно Хвану, ожидая пока тот сделает тоже. Бутылка опустошается почти полностью, янтарные остатки плещутся на дне. Феликс поднимает взгляд, встречаясь со стеклянным от алкоголя взглядом Хвана. Внутри разрывает органы, кости впиваются в лёгкие. Он нужен мне, как горящему дому нужен бензин, как умирающему от жажды нужно палящее пустынное солнце, как тонущему нужна вода. Подчинить и подчиниться. Поглотить и быть поглощённым. Разрушить и позволить разрушить себя. Ты самое ужасное и самое восхитительное, что когда-либо со мной случалось, — думает Феликс обречённо. Вслух говорит: — Ненавижу тебя. Хёнджин переводит руку на заднюю часть его шеи, гладит грубовато, сжимая кожу до красноты. — Я тоже, любовь моя, — выдыхает. Внутри разрывает, заливая кровью. Невыносимо. Феликс отстраняется, осматривает кухню просто чтобы не смотреть в глаза Хёнджина. — Есть ещё алкоголь? — спрашивает. — Мне мало. — Есть. Движения Хвана становятся заторможеннее. Феликс отстраняется, позволяя ему встать со стула, и, немного подумав, встаёт тоже, рассматривая голую спину. Смотрит на очерченные мышцы, на синяки и царапины на коже, что оставил сам, пытаясь отбиться, на короткостриженный затылок. — Пойдём в спальню, — просит хрипло. — Хочу лечь. Развернувшись к нему лицом и держа в руке запечатанную бутылку с водкой, Хёнджин кивает. В спальне душно, Феликс кое-как открывает окно одной рукой, следом забирается на испачканную, пропахшую потом и спермой кровать. На светлой простыне разбросаны красными метками капли, местами сливающиеся в большие крупные пятна. Феликс садится, прижавшись спиной к изголовью. Огненный рассвет, разлив яркие лучи по спальне, перетекает в оранжевые полосы, сливаясь с небом. Голова болит от недосыпа и непрекращающегося потока слёз. Тошнота усиливается, грозясь выпустить наружу желчь. Зайдя в комнату, Хёнджин садится рядом, плечом к плечу, вытянув ноги, открывает бутылку, сразу делая глоток, протягивает Феликсу. От резкого запаха водки сильнее крутит желудок, Феликс прижимается губами к горлышку, делая несколько фальшивых глотков, и возвращает бутылку обратно Хвану. Мёртвое молчание между ними угнетает. За окном щебечут птицы, машины неторопливо проезжают мимо дома. Феликс предпочёл бы никогда не рождаться. Или никогда не встречать Хёнджина, — думает измотанно, повернув голову в сторону Хвана и положив щёку на притянутые к туловищу колени. Хёнджин смотрит в ответ, его глаза блестят от алкоголя. Учитывая, что никто из них двоих не спал около суток, а не высыпался и того дольше, от спиртного точно потянет в сон, и может тогда получится наконец отдохнуть, абстрагировавшись от реальности нет. Разглядывая лицо Хёнджина, Феликс изучает каждую деталь. Смотрит устало, забито, обречённо. Хёнджин смотрит тоже, прямо в глаза, не моргая. Бутылка водки осушается быстро, Феликс делает не больше одного глотка, но этого хватает, чтобы началось головокружение и запылали щёки. Медленно съезжая по кровати, подползает ближе к Хёнджину, кладя голову ему на грудь, слушает стук сердца под ухом. Это успокаивает. — Поцелуй меня, — просит сипло. Хёнджин ставит пустую бутылку на пол, сползая следом, переворачивается на бок, ложась лицом на уровень лица Феликса. Глаза у него совсем поплывшие, рука опускается на поясницу, сжимая будто бы с попыткой в осторожность. Тянется к губам, целуя так нежно, как неумеет. Дикий, дикий зверь, не знающий ласки. Прикосновение губ ощущается как что-то важное, как что-то нужное, как что-то правильное. Феликс кладёт руку на затылок Хвана, чувствуя под пальцами горячую кожу. Отвечает на поцелуй не голодно, не жадно и не грубо. Мягко. Ласково. Нежно. Хёнджин под новыми, доселе не изведанными прикосновениями, замирает. Позволяет целовать, едва двигая губами, словно в растерянности. Феликс целует его в щёку, целует в линию челюсти, целует в подбородок. Не бросай меня, — дрожит на губах. И замирает в области шеи, уткнувшись мокрым от слёз лицом под кадык. Хёнджин наклоняется к нему, медленно ведёт носом по щеке к уху, просит хриплым шёпотом: — Соври мне. Просит так отчаянно-упрямо то, что получить не может. — Нет, — поджимает губы Феликс; в горле стоит ком: — Не хочу врать. — Люблю тебя, — тихим, хрипящим от упёртости голосом говорит Хёнджин, замирая губами у виска. — Люблю тебя, Феликс. Это больно, внутри и так не осталось живого места, а он продолжает разрывать на части жалкие ошмётки внутренностей. В Феликсе болит. Болит так, как не болело никогда, и так, как точно никогда больше болеть не будет. Голос дрожит, слёзы наворачиваются на глаза. Хёнджин неуклюже целует висок, целует щёку и уголок губ. В своей нелепой осторожности выглядит непривычно-нелепо, старается не давить губами слишком сильно, не сжимать пальцы на боку слишком крепко. Старается быть нежным. Невыносимо Блять, как драматично, что за цирк. — Любовь моя, — отвратительно ласково произносит Хёнджин, вызывая мурашки на коже от чувства нереальности происходящего. Феликс всхлипывает, хватая его за шею и пряча лицо в её изгибе так плотно, чтобы не было видно катящихся без остановки слёз. — Не будь таким, — молит сорвано. — Это больно странно. Тебе не идёт. Отстранив его от себя, Хёнджин целует в губы, смотрит пристально в глаза, будто всё знает. И Феликс хотел бы, чтобы да. Он готов плакать навзрыд. Отвратительное чудовище. Монстр из-под кровати. Жестокое, бессердечное животное. Феликс давится рыданиями, качает головой из стороны в сторону, пытаясь смахнуть слёзы. Хёнджин проводит по его волосам, убирая прядь с лица, и Феликс тянется к нему за поцелуем сам. В комнате стоит запах алкоголя и грязных простыней, за окном бушует жизнь пока Феликс здесь, умирает, разлагаясь до костей. Глаза щиплет от соли застоявшихся там слёз. — Ноешь и ноешь, — шепчет Хёнджин. Его губы касаются кожи. Феликс жмётся к Хёнджину будто пытаясь спрятаться от мира. Жестокое, мерзкое чудовище, не способное понять, не способное простить. Ёнджуну от такого не спастись, никогда и ни за что. Феликс и так перепробовал все способы переубедить. Бесполезно. Хёнджин упрямый, жестокий монстр. Но Феликс любит его всем своим тупым сердцем. Рыдания стихают спустя несколько длинных часов. Возможно проходит час, возможно больше, Феликс не может здраво оценить время. Из-за выпитого алкоголя, хоть и в мизерных количествах, всё равно слипаются глаза. Хватка на боку постепенно ослабевает: Хёнджина тоже тянет в сон. Подняв голову, Феликс смотрит измученно на его лицо. В этих отношениях изначально не было ничего хорошего и здорового. Словно почувствовав на себе взгляд, Хёнджин приоткрывает слипающиеся от навалившейся сонливости глаза, смотрит внимательно, устало. — Люблю, — шепчет едва слышно Феликс, глядя ему в глаза. — Люблю тебя, Хёнджин. Глаза напротив распахиваются, Хван шумно выдыхает. Тянет за поясницу ближе к себе, хотя между ними и так места не осталось. — Скажи ещё раз, — просит сипло, заплетающимся языком. — Всё равно забудешь, — шепчет Феликс. — Ты пьян. — Запомню, — возражает Хёнджин. — Всегда всё запоминаю. Даже когда пьян. — Тогда запомни, что я хочу колу, — шепчет Феликс, в неловкой попытке перевести тему, мягко гладит по затылку. — Купишь? Хёнджин кивает, просит по-детски упрямо: — Повторишь? Придвинувшись к его лицу так, что дыхания смешиваются, Феликс переводит ладонь на щёку. Гладит ласково, глядя в блестящие от алкоголя и переизбытка чувств чёрные глаза. — Люблю, — шепчет. — Очень люблю. Признание не приносит долгожданного облегчения, только сдавленную боль в лёгких и горле. Рвано задышав, Хёнджин смотрит взволнованно из-под полуопущенных век, а затем прижимается лбом ко лбу, закрывая глаза. Его сердце колотится как бешеное. Хёнджин засыпает спустя ещё несколько минут. Выбраться из объятий кажется сложной задачей, но на деле это оказывается достаточно легко: руки Хвана ослабели от крепкого сна, вызванного хорошей дозой алкоголя и недосыпом. Осторожно, стараясь дышать через раз, Феликс вылезает из захвата, аккуратно сползая с кровати. Тело дрожит как от озноба. Феликс упорно подавляет в себе рыдания, пока натягивает что-то из разбросанных по полу вещей, не особо заботясь о размере. От сдерживаемых слёз нападает икота, Феликс кусает губу до острой боли, заставляя себя успокоиться. Кое-как находит кошелёк Хёнджина, доставая оттуда наличку. Не так много, как хотелось бы где-то здесь точно есть ещё. Действуя как можно тише, Феликс осматривает все возможные места в комнате, выискивая что-то больше четыреста долларов. У Хёнджина есть деньги, конечно же есть. Скрученные купюры, обмотанные резинкой, находятся в тумбе у кровати. От шума выдвижного ящика у кровати, Хван начинает шевелиться и сердце Феликса испуганно ухает вниз, заставляя застыть на месте. Пульс стучит в горле и висках, пульсирует на кончиках пальцев. Феликс не двигается, пока не прекращает двигаться Хёнджин, перевернувшись на живот. Торопливо запихнув деньги в карман спортивной байки, поворачивает голову к кровати плохая идея, проверяя. Хёнджин выглядит умиротворённо, спит крепко, положив щёку на подушку. В Феликсе болит и умирает. Как до разрывающей обиды хуёво, что на Хёнджина не работают ни уговоры, ни угрозы, ни обещания, ни мольбы. Как хуёво, что Хёнджин не понимает и никогда понять не сможет. Как хуёво, что Ёнджун там, под торговым центром, один и времени совсем не осталось. Как хуёво, что Феликс должен сделать выбор. И он делает. Вариант ужасный, хуже не придумаешь. Но выбирая между смертью Ёнджуном и мизерным шансом на его спасение, Феликс готов рискнуть всем, чтобы Ёнджуна спасти. Главное не думать о том, что делаешь, главное не думать не думать не думать не думать. Поддавшись разъедающему чувству вины, Феликс берёт карандаш и первый попавшийся лист с конспектом на столе, чиркает несколько слов. И поспешно уходит. Уходит не оглядываясь. Набросив на голову капюшон, Феликс, морщась от боли в ноге, торопливо идёт вперёд, к автобусной остановке. Столько всего нужно успеть, пока Хёнджин не проснулся, пока не понял, что он ушёл, пока не бросился на поиски. Чтобы сократить время, Феликс ловит такси, называя нужный адрес в родном гетто. Просит ехать побыстрее, накидывая щедрые чаевые почти в сотку. Машина несётся на полной скорости, и Феликс молится несуществующему богу. пожалуйста, дай мне успеть пожалуйста, пусть Ёнджун будет жив пожалуйста, пусть Хёнджин даст нам уйти пожалуйста пожалуйста пожалуйста быстреебыстреебыстреебыстреебыстреебыстрее Водитель тормозит у нужного здания спустя тридцать минут, провожает Феликса пристальным взглядом, а затем быстро уезжает, оставляя один на один на замызганной, грязной улице. Гетто кажется совсем чужим. Оно и становится чужим, прекращая быть домом. Настоящего дома больше нет, он сгорел в пожаре. Но это ничего, они найдут новый. Феликс вскидывает голову, сбито дыша от волнения, с секунду разглядывает старую, потрёпанную вывеску, и решительно заходит в здание. Времени мало, времени совсем нет. Каждая секунда и каждое короткое мгновение отбирает крупицу шанса на осуществление плана. Феликс уверен, что Ёнджун всё там же, как уверен и в том, что тот его ждёт, ждёт до последнего. Совсем один в этом сраном торговом центре. Бежит по рыхлой земле, цепляясь ногами за сухие ветки. От боли в ноге темнеет перед глазами, Феликс вскрикивает и падает, дрожа всем телом. Нет, нельзя задерживаться, чёрт знает сколько у него ещё есть времени! Нужно вытащить Ёнджуна из торгового центра и довести до стоянки у выхода из леса. быстреебыстреебыстреебыстреебыстреебыстрее! БЫСТРЕЕ! Феликс бежит через боль, бежит через страх, бежит через слабость и усталость. времени нет! времени совсем, мать твою, нет, чтобы тут ныть!! Заброшенное здание виднеется среди сухих деревьев наконец! Распахнув тяжёлую дверь, Феликс забегает внутрь. Спуститься на самый нижний этаж, пройти четырнадцать шагов прямо, сразу после лестницы, а потом повернуть вправо и пройти ещё девять, до того, как вытянутая рука упрётся ладонью в твёрдую поверхность. Феликс дёргает ручку вниз, открывая металлическую дверь, и заходит в комнату. Темнота вокруг давит на глазные яблоки, без фонаря не разглядеть и, как назло, внутри так тихо, будто никого нет блятьблятьблять! — Ёнджун, — дрожаще от испуга и быстрого пульса зовёт Феликс больше всего боясь не услышать ничего в ответ. Тишину разбивает шорох где-то в глубине комнаты, Феликс не может сдержать облегчённого выдоха, торопливо идя на звук. Нащупывает холодное плечо, спускается к ледяной ладони и, сжав её крепко, уверенно, по памяти тянет прочь из комнаты. Прочь из торгового центра. быстреебыстреебыстреебыстреебыстреебыстрее!! Тащит не оборачиваясь, боясь увидеть состояние Ёнджуна. Хромая и тяжело дыша от боли, упрямо ведёт к выходу из леса. Ёнджун послушно идёт следом, не задавая вопросов и слабо сжимая руку Феликса в ответ. Ладонь у него совсем холодная, шаги вялые. Феликсу хочется расплакаться от одной мысли, что если бы он оттягивал ещё день, пытаясь тщетно переубедить Хёнджина ради своего тупого эгоизма, то Ёнджун точно бы... Нет. Иногда жертвовать чем-то просто необходимо. Ёнджун, что ждал. Сидел там один столько дней и ждал. И теперь идёт рядом, живой, не пытаясь сопротивляться или спорить. Потому что доверяет, потому что любит, потому что мы семья. Они пробиваются через высокие заросли кустов, выбираясь по склону из леса. Идут по трассе, к парковке. Боясь увидеть полицию или шавок, Феликс как можно быстрее идёт вперёд. Нога так безумно болит, что темнеет перед глазами и спирает дыхание. Хромая и почти таща её по земле, пытаясь не ступать слишком сильно, Феликс почти выдыхается окончательно, когда видит чёрный, старый внедорожник со знаком ритуального агентства на боку. И не может сдержать облегчённого выдоха. Из последних сил доходит до машины, сразу дёргая задние двери багажника и, торопливо запихнув Ёнджуна туда, залазит следом, падая на грязный пол у массивного деревянного гроба. — Поехали! — бросает водителю. — Живо! Только когда машина срывается с места, судорожно выдыхает. Смогли выбраться. Смогли. Смогли! Тело дрожит от адреналина, от мысли, что им обоим конец, если поймают по дороге, если развернут на границе. Отдыхать времени нет. быстреебыстреебыстреебыстреебыстреебыстрее!! — ¡Pequeño mocoso! ¡Esto vale más de diez mil! — раздражённо кричит мужской хриплый голос с переднего сидения. Игнорируя его, Феликс берёт всю свою силу воли, заставляя себя посмотреть на Ёнджуна. И тут же жалеет об этом. В груди сжимается в плотных тисках сердце. Лицо Ёнджуна совсем неживое. Щёки впали, губы посинели и иссохли, рана на рассечённой брови снова открылась, залив кровью висок. Синяки под глазами чёрные, а глаза... Всхлипнув, Феликс быстро и крепко обнимает его, прижимая к себе. Плачет сдавленно, сжимая холодное, исхудалое тело, чувствуя каждую торчащую кость под пропахшей потом и затхлостью одежде. — Прости, — выговаривает через всхлипы. — что так долго. Прости. Прости. Ладонь Ёнджуна касается спины между лопаток, гладит мягко, пытаясь успокоить. Нет, — хочет сказать Феликс. — Я не заслужил. Я не заслужил. Страшно представить, что он чувствовал, сидя там, в темноте, в полном одиночестве. Это так больно, что выть хочется. Дрожащей рукой сжимая плечо Ёнджуна, Феликс отстраняется, смотрит в пустые глаза и произносит вкрадчиво: — Доверься мне. Это единственный возможный выход. Ёнджун заторможено кивает. — ¡Paga al menos otros diez mil o vete al diablo! — продолжает возмущаться всё тот же голос, а его обладатель перелезает через сидушку, оказываясь в багажном отсеке. Мужчина старше тридцати, смуглый, крупный мексиканец, смотрит недовольно, сжимая в руке молоток и гвозди. — На английском, блять! — раздражённо шипит Феликс, поворачивая голову к мужчине. — Я не ебу, о чём ты пиздишь! — ¡Estúpido estadounidense! — морщится мужчина, но послушно переходит на ломаный английский. — Десять штук мало! Ещё десять или нет! — Будет тебе ещё двадцать, только завали! — морщится Феликс. Поворачивается обратно к Ёнджуну и просит: — Ложись в гроб. Голос предательски ломается. Слова звучат просто отвратительно, в контексте Ёнджуна особенно. Но у них просто нет другого выхода. Это шанс один к ста. Чтобы спастись, Ёнджуну нужно умереть. Феликс думал об этом каждый час, каждую минуту и каждую секунду своей жизни. Анализировал все возможные исходы, все способы к ним прийти, подбирая наилучший. Думал об этом каждый час, каждую минуту и каждую секунду. Думал, думал, думал. И не пришёл ни к одному, что устроил бы обоих, потому что Хёнджин по упрямости не уступает, потому что в данной ситуации все преимущества на его стороне и до поимки Ёнджуна оставались считанные секунды. Но Феликс упрямо анализировал все возможные исходы, все способы к ним прийти, подбирая наилучший. Спасти Ёнджуна через Хёнджина возможности нет на двух стульях не усидеть, Феликс Ли, а потому нужно решать всё самому, своими силами. И если живым Ёнджуну не уйти, то ничего. Феликс унесёт его «мёртвым». Переведя взгляд на гроб, чью крышку со скрипом стягивает мужчина, кладя на грязный пол, Ёнджун молчит. В его взгляде смирение. Феликса тошнит так, что кислота подступает к горлу. Он наклоняется к Ёнджуну, прижимаясь к его лбу своим, смотрит в глаза, стараясь сдержать дрожь в голосе. — Я никогда тебя не брошу, — обещает твёрдо, вкладывая в эти слова всю свою уверенность, всю свою любовь и верность. Это клятва на крови. Клятва, что Феликс даёт, без права нарушить. Ёнджун смотрит в его глаза не моргая. — Хорошо, — шепчет едва слышно. Облегчённого выдохнув, Феликс нервно сглатывает, смещает голову в сторону, целуя в щёку, а затем оборачивается к мужчине, кивая. Гвозди вбиваются в дерево со скрежетом, зубы Феликса стучат вместе с ударами молотка. Он смотрит на крышку, украшенную огромный крестом с распятым на ней Иисусом, неподвижно. — Точно провезёте через границу? — спрашивает сипло. Мексиканец, кладя на пол молоток, поднимается с колен, смотрит пристально и сообщает уверенно: — Да. Сделаем. Докинуть ещё пять штук — документы. Граница будет хорошо. Феликс заторможено кивает. Денег у него теперь предостаточно, свёрнутые купюры оттягивают карман спортивной байки. Всего двести сорок девять долларов. Не так много, как хотелось бы, но и не так мало, как ожидалось изначально. Всё будет хорошо, — уверяет сам себя. — Всё точно будет хорошо. Когда выберемся из этого ебаного США, то всё будет чудесно. Не помогает, слёзы катятся из и без того воспалённых от них глаз, горло душат рыдания. Феликс задыхается, прижимая ноги к груди и пряча в них лицо. Он не знает, откуда в нём так много слёз, откуда в нём остались силы двигаться. Почему он до сих пор жив. Толстовка пахнет Хёнджином так ярко, что кружится голова. Внутри пусто и мёртво. Это конец.

.҉.҉.҉

Хёнджин просыпается, когда за окном заливаются свинцом вечерние сумерки. Первым делом со стоном вслепую пытается нащупать Феликса рядом. Проводит рукой по холодному покрывалу один раз, другой. И резко открывает глаза, садясь. От слишком быстрого движения приправленная похмельем голова начинает кружить и болит в висках. По воспалённым глазам бьёт тусклый вечерний свет из окна. Игнорируя боль, Хёнджин судорожно оглядывает комнату. Пусто. Паника пинает сердце, подгоняя пульс. Хёнджин торопливо встаёт с кровати, несётся к ванной, резко дёргая ручку. Пусто. Бежит вниз, на первый этаж, рыская там по каждой комнате. Пусто. Пусто, блять! Злость пульсирует лавовыми потоками в голову, быстро закипая до ярости. Эта мерзкая сука! Опять решил в прятки поиграть?! Сжав зубы до боли в челюстных суставах, Хёнджин стремительно возвращается обратно в комнату, обыскивает в поиске телефона. Вместо него взгляд цепляет оставленный посередине стола лист. Сначала Хёнджин непонимающе застывает, затем медленно, будто опасаясь, подходит ближе. Поднимает лист, быстро пробегаясь взглядом по кривым буквам. Внутри что-то тугое как медицинская шина сжимает, тут же лопаясь от натяжения. Слова с листа выжигаются на роговице. Боль, кислотная как ядерные отходы, растекается по внутренним органам, заражая ядом, выжигая изнутри до зияющей пустоты. Хёнджин не может дать этому название. Такая боль не похожа на ту, с которой он сталкивался ранее. Больнее, чем сломанные рёбра, больнее, чем треснутый череп. Лист мнётся в ладони, превращаясь в ком. Замахнувшись, Хёнджин с силой швыряет его в стену. Ком тихо стукает, встречаясь с твёрдой поверхностью, и падает вниз. Это просто смешно. Просто, мать твою, смешно! Поэтому Хёнджин смеётся. Смеётся, запрокидывая голову. Слишком громко, неестественно, будто пытаясь заглушить свои же сжирающие мозг мысли. Замолкая, проводит ладонями по лицу, трёт с силой, заставляя кожу покраснеть. Будешь предан — будешь предан, — звучит в голове строгим, раздражённым голосом отца. — Так какого хера ты вообще кому-то предан, мелкий, тупой засранец?! Горло сжимает тисками, такими сильными и плотными, что напрочь перекрывает доступ к воздуху. Как вообще можно было снова поверить этой лживой мрази?! — думает Хёнджин обречённо-злобно. Верну, — следом вспыхивает в мыслях, перекрикивая остальные. — Верну! Моё! Сломаю ноги! Сломаю руки! Блядина! Как смеет наёбывать меня?! Как смеет говорить такое, чтобы после просто свалить?! Быстро вертит головой, наконец находя телефон на кровати. И тянется к нему, когда сознание неожиданно качается в сторону, а громкий писк в ушах оглушает. Хёнджин не успевает даже понять, как оказывается на полу, дрожащий и задыхающийся от спазмов в горле. Воздуха предостаточно, но Хёнджин не может его вдохнуть. Перед глазами темнеет, сердце стучит так быстро, будто он бежит. В ушах нарастает противный писк и тело само собой начинает слабеть. Хёнджин знает, что с ним происходит, он чувствовал это раньше, когда мама висела в гостиной, качаясь из стороны в сторону. А потому изо всех сил пытается справиться с помутнением, не давая себе потерять сознание. Старается, сжав до острой боли своё запястье, царапая его ногтями, раздирая до крови. Тело должно подчиниться! Просто обязано! Превозмогая помутнение и нехватку кислорода, Хёнджин хватается за угол стола, стараясь встать. И неуклюже как мешок рухает обратно на пол. Задышав тяжело, рвано, чувствуя как по лицу крупными каплями катится пот, Хёнджин пытается встать снова, тут же падая обратно на пол. И снова, и снова, и снова. Снова, снова, снова. БЛЯТЬ!! Ноги не хотят двигаться, тело не слушается и страх, никогда не испытываемый раньше, топит под собой. С ним происходит что-то странное, что-то пугающе странное. Даже имея отличную физическую подготовку, Хёнджин не может справиться с этим. Просто не может. не могу, не могу, не могу, не могу, не могу Ещё никогда ему не было так страшно. От непонимания, от незнакомой разрывающей боли, от помутнения сознания. В состоянии лишь свернуться в клубок на полу, Хёнджин застывает, растеряв остаток сил. Тело дрожит как в ознобе при лихорадке. В глазах вспыхивает чем-то горячим, картинка вокруг размывается окончательно. так страшно, так страшно, так страшно Хёнджин никогда не плакал раньше, а теперь лежит на полу, как жалкое говно, давя в себе слёзы. Всё из-за какого-то лживой суки. Убью. Будешь предан — будешь предан, — думает он, задыхаясь. И все же. И всё же. Хёнджин не быть преданным просто не может. Потому что не любить Феликса всегда было таким же невозможным, как его же и не ненавидеть.