THE LAST OF US

      «Сожалей о том, что говорила неправду, но не сожалей о том, что любишь его» — Рейчел Мид.

So cold — Ben Cocks

      — Итак, кого потеряли Вы? — голос мужчины эхом разнесся по просторной комнате.       Повисла тишина, в которой, кажется, осталась только женщина, сидящая ближе к выходу. Так комфортнее — всегда можно подскочить и сбежать. Но не в этот раз. Это место должно было стать ей родным, в точности как и любое другое место на планете. Этот кабинет был уютен: светло-желтые стены, на которых было множество детских рисунков, мягкие диваны, телевизор, кофемашина, и люди, которых что-то связывало. Все они были разного возраста, с разными историями, но каждый раскрывал здесь душу. Дверь была приоткрыта, что жутко напрягало женщину. В своей голове она все еще мусолила вопрос, заданный мужчиной. Кого она потеряла? А черт ее знает.       Женщина пожала плечами, окидывая взглядом всех незнакомцев, в один момент уставившихся на неё. Прийти сюда было дурной затеей. Одно дело просто снабжать пансион деньгами, другое — влиться в это все собственным нутром. На языке уже чувствовался привкус крови; мозг буквально вопил о том, что нужно было убираться, вот только тело приросло к мягкому креслу, а значит, она оставалась. Шепотом, едва слышно даже для самой себя, женщина вновь повторила вопрос. Кого она потеряла?       Ее. Его. Работу. Жизнь. Себя. Кажется, это все. У нее все было в периоде фрустрации, продолжающемся уже около пяти лет. Кого, а не «что», она потеряла? Ее. И его. Хотя, наверное, только ее. Да, только ее. Женщина прикрыла веки, чувствуя, как носовые пазухи заныли; она не позволит себе плакать здесь. Это была уже шестая попытка: шестой раз того, как все, что у нее получалось, это закрыть и открыть рот. Она уже около месяца слушала истории этих девяти людей, слушала то, как они боролись со своими потерями, а сама ничего не могла сказать. Всегда возле выхода, чтобы сбежать. Всегда молчалива, лишь бы не говорить.       Здесь, тот мужчина, реабилитолог, психолог и еще миллион профессий, которых женщина не знала, говорил о том, что никто из них не виновен в потерях, которые они пережили. А ей всегда хотелось смеяться. Она ведь виновна, — буквально заслужила этих мучений, по которым сейчас шастала, словно у нее здравого разума и вовсе не было. Вновь открыла и закрыла рот. Она потеряла ее. И как это нужно было сказать? Тут у всех родители, коты, друзья. А у нее? Поджала губы, чувствуя, как по щеке резво скатилась слеза, которую она тут же стерла. Женщина не знала, сколько вот так молча сидела. Но все ждали, сочувствующе на нее глядя.       Но она здесь была не ради сочувствия. Ей нужно было шагнуть за черту, перестать жить в том дне, избавиться от привязанности, пережить. Хоть что-то. Что угодно, что избавит от внутреннего диалога с вопросом: «Как ты справилась?» и ответом: «Я не справилась». Он и в тот момент у нее проигрывался. Куда бы женщина не шла, за какую работу не бралась — она всегда смотрела на мир глазами, какими бы смотрела она. Громко выдохнув, женщина дернулась. Хотелось вновь сбежать. Но она не сделала этого. Подняла зареванные глаза, вдохнула приторный запах кофе, и вновь начала ковырять заусенец.       — Ее, — едва слышно выдавила из себя и краем глаза увидела, как люди переглядываются. — Мою… — Твою? Твоей она перестала быть шестнадцать лет назад, когда появилась твоя липовая могила и мемориальный камень. И все. Твоей она была ту долю секунды после рождения, которую провела в твоих руках. Ты ей никто. И уже никогда никем не будешь. — Мишель, — имя созвучно со звуком клавиш фортепиано, с рассветом на берегу моря и букетом полевых цветов. Это имя дала ей ты, и отобрала тоже ты. — Моя дочь.       И сразу изменения в лицах людей. Она была здесь первой, кто пришел с потерей ребенка. Здесь были сироты, скорбящие друзья и просто те, кто переживал за смерть дальнего родственника. Но ни одного, кто смог бы понять боль, что выедала женщину целыми ложками изнутри. Она глядела на свои ладони в тысячах шрамов и прокручивала в голове момент того, как пуля пролетела сквозь тело Мишель. Все должно было быть иначе. Она должна была быть на том месте. Это было бы справедливо. И правильно.       — Расскажите нам о ней, — в этот раз это был голос молодой девушки, что сидела напротив. У нее были грустные, но в тоже время светящиеся глаза, смуглая кожа и заметный румянец на щеках. Одета в офисную одежду, но выглядела так, словно владела местом работы.       Женщина провела языком по сухим губам. Пять лет прошло, а она до сих пор помнила ее голос, всхлипывания и крик. Она помнила, как держала ее, новорожденную, на руках и принимала решение о том, чтобы пуститься в бега, лишь бы обеспечить малышке нормальную жизнь. Но ей не удалось этого сделать. Все с самого начала было понятно. Вдовы, что постоянно были рядом, потом Щ.И.Т. со своими оригинальными условиями, а потом снова Комната, Г.И.Д.Р.А., Щ.И.Т., что и привело к конечному результату. Защита оказалась абсолютно ненужной. Собственно, как и понятие «матери» в жизни Мишель.       Женщина ничего не смогла сказать. Сегодня и так для нее был сделан огромный прорыв. Она вскочила с места и, быстро моргая, выбежала из кабинета, словно на ее облили ледяной водой. Так хотелось рассказать о том, что дочь знала множество языков, была влюблена в Капитана Америку, обожала «Время приключений» и… Это все было детством. До шести лет. А дальше она ничего не знала. Не знала, как девчонка мысленно хоронила обоих родителей, как курила по несколько пачек сигарет в день и как рыдала ночами напролет, моля Бога смилостивиться над ней. В этот момент женщина вливала в себя литры алкоголя, находясь на другом конце света и не желая что-то менять.       Она шла по коридору быстро, глотая слезы. Куртку в руке сжала так сильно, что по кожаным вставкам расходились трещины. Ведь она сама была виновницей всего этого. Вернуться в Нью-Йорк из так называемой Индонезии, где провела последние пять лет, казалось простым. Но едва нога ступила за пределы аэропорта, все внутренности обожгло словно кислотой. Это было больно. Намного больнее, чем сидеть в окопе и отстреливаться в надежде, что кто-то придет и спасет. Видеть, что ничего в этом городе не изменилось. Все те же люди, билборды и бешеный ритм. То, что убивало Мишель; то, что в скором времени убьет и её. Где-то в новостях ей на глаза попался заголовок о миссиях нового Капитана Америки, о том, что компанию Старка передали Питеру Паркеру. Но ни одного слова о том, что в городе что-то новое.       Ничего. И чуда не случилось. Мишель не воскресла, не решила с распростертыми объятиями разыскать свою нерадивую мамашу. Но ведь и сама женщина так не сделала со своей матерью. Луиза Хоппер осталась в далеком прошлом, там, где ее оставил Сергей, уносящий ноги куда только глаза глядели. Стоило ли тогда рыдать и пытаться себя заставить начать жить настоящим? Это такой прекрасный ад, в котором ей нужно было страдать бессонницей и мыслями о мертвой дочери. Такое наследство чуть ли не у каждой Черной Вдовы. Но ведь она не была частью Комнаты. Она всегда была с меткой «деффективная».       Остановилась. Только теперь почувствовала, как стучало сердце, и тряслись руки. Все еще находясь в пределах «Центра помощи и реабилитации», женщина прислонилась лопатками к стене и закрыла лицо руками. В кого она превращалась и сама не знала. Пять лет без движения, выполняя приказы и зарабатывая те самые кровавые деньги, что и раньше. И это вновь был ее выбор. Мозг не способен был на большее, лишь: «Я только и умею, что убивать». И все пять лет пожинала плоды собственного труда. Помнить о каждом убитом, о тех, кто умер, спасая вселенную, и о Мишель, что была совсем ребенком.       Воспоминания ничего не давали. Теперь это приносило только боль, за которой ничего не скрывалось. Рвано выдохнув, женщина подняла глаза к потолку. В «Центре» сейчас тихий час, поэтому в коридорах не было детей и стариков. Это немного успокаивало. Ей нравилось то, куда она вкладывала все заработанные миллионы. Это место. Место, где люди, подобные ей, могли найти успокоение. Возле приюта и дома «для стариков», она смогла соорудить то, в чем сама нуждалась. Здесь дети были в безопасности и не были обделены, а количество людей, нуждающихся в поддержке, за день могло превысить сотню человек.       Спонсорство. Оно должно было помогать ей морально. Но теперь, когда она месяц жила на верхнем этаже не желая заезжать в квартиру в Бруклине, все тяжелее становилось от пребывания здесь. Женщина не могла смотреть на детей, все они напоминали о погибшей дочери, не могла смотреть на стариков, потому что видела в них своего отца. И лишь некоторые из группы реабилитации влияли на нее более-менее нейтрально. Лишь директор «Центра» знал ее имя и то, чем она занималась здесь. Он ей чуть ли пятки не целовал, а женщина лишь пыталась отнекиваться, словно не построила это место с нуля. В мире все решали деньги, а не жизни. Наверное, именно поэтому она была киллером.       Окончательно из мыслей вывел стук каблуков по гладкому паркету. Подняв красные глаза, женщина увидела ту незнакомку, что задала ей вопрос в кабинете. Она была выше на голову, и точно пережила что-то душераздирающее. Только не удавалось предположить что именно. Женщина стояла в коридоре, что поворачивал налево от входных дверей, а девушка шла прямо. И сначала она предположила, что незнакомка двигалась к ней, когда услышала скрип автоматических затворок. Расслабившись, она опустила подбородок к груди.       — Как все прошло? — послышался мужской голос, и сердце женщины болезненно отозвалось.       — Та новая девушка вновь сбежала, — тихо ответила девушка, кратко целуя мужчину в губы. — Но сегодня мы узнали, что она потеряла дочь.       Повисла тишина, и женщина подумала, что пара покинула центр, как вдруг случилось продолжение.       — Представить не могу какого это, — кажется, она начинала плакать. — Ужасно растить человечка, а потом вот так его терять.       — Не знаю, Лис, не знаю, — вздохнув, отозвался мужчина и придержал дверь девушке.       Теперь женщина выглянула из-за угла, видя кому принадлежал голос. Мужчина держал девушку за руку, открыл ей дверь в машину и, нагнувшись внутрь, вновь поцеловал. У нее в тот момент так трепетало сердце, словно вовсе не билось, а дрожало. Это был он. Тот самый мужчина в списке тех, кого она потеряла. Джеймс Бьюкенен Барнс говорил о том, что не знает, какого это — терять ребенка.