1. Цепной пес.
«Его лишили оружия. Это не могло ослабить Кима, готового сражаться за самого себя, казалось бы, до последнего вздоха, выгрызать глотки врагам зубами, если придётся, ведь даже без оружия, оставался опасным противником. Вот только на оружии никто останавливаться и не собирался. Его раздели, не оставив даже нижнего белья, словно в попытке сделать ещё более уязвимым, униженным. «Животные не заслуживают одежды» — вот, что он слышал. И не единожды. Первые три дня не было ни воды, ни еды — это истощало. Спать дольше двух часов не позволяли, изматывая. Но даже это… лишь верхушка айсберга, в который Ким врезался со всей силы, из-за опрометчивого, из-за собственной самоуверенности. Удары следовали за ударами: руки, ноги, дубинки — в ход шло все. После ему, конечно, залечивали раны, чтобы не сдох раньше времени, но потом все начиналось заново. Каждые три дня ему давали скудный паек в миске, похожей на собачью. Это была отвратительная на вкус похлёбка — не знал, из чего ее готовили, но предполагал, что та была сделана из не свежей еды, которая годилась разве что в категорию «отходы» или вовсе из крыс, так как их тут было предостаточно. А потом снова, сводящий болезненными спазмами желудок, голод, иссушающая глотку, жажда. Сначала внутри тлела надежда, что его отец одумается, что его найдут братья. Но… Никто не станет его искать. Никто не придёт. Ким остался один. И в какой-то момент уже сам не хотел, чтобы его отыскали, чтобы увидели таким…голым, раздробленным, набрасывающимся на разящую вонью похлёбку с жадностью оголодавшего зверя. Больше не было никакой защиты. Разлетелась вдребезги на множество осколков, которые было уже не собрать воедино, не склеить, как было.»
Рваный выдох сорвался с губ юноши. Но сам Ким не пошевелился даже, продолжая все так же неподвижно лежать на кровати. И вроде он спал. Совершенно точно спал. Но, даже охваченный сном, разум не потерял свою способность к осмыслению. Почему именно он?..«Удар следовал за ударом. Паузы слишком выверенные, короткие — длинной в один рванный вздох. Первый тихий и болезненный стон звучит лишь после седьмого удара. Именно тогда Ким не выдерживает, а с прокушенной нижней губы скупо сочится кровь. Чужая рука запутывается в волосах, сжимает их, оттягивает, заставляя невольно запрокинуть голову, выгнуть шею. — Как думаешь… закончим на этом? — до слуха доносится вопрос, озвученный голосом одного из людей отца. — Или считаешь свое наказание недостаточным? — чувствовалась насмешка, неприятно оседающая на обнаженном, словно оголенный и незащищенный нерв, теле. Эти два вопроса всегда звучали, стоило первому стону сорваться с губ — своего рода кульминация. Они могли считаться бессмысленными, должны были считаться таковыми. На деле это было ещё одним ударом, по-своему заключительным, контрольным и… унизительным, ломающим юношу до хруста, который слышал лишь он и больше никто. Его словно заставляли признать вслух, что он не заслужил пощады, лишь больше ударов. Приводили к пониманию и принятию того, что согласен с тем, что вёл себя недопустимо, что заслужил наказание, хочет его, нуждается в нем. И это разъедало изнутри, практически убивало. А потом оглушающе громкий смех, больше похожий на скрежет, заставивший содрогнуться. Оборвался он лишь с новым ударом, что без жалости рассек кожу. И он был не последним…»
Юноша резко мотнул головой в сторону. С губ сорвался болезненный стон. Он помнил мерное капанье воды. Совсем тихое, но тогда оно казалось чем-то оглушающе громким. В камере кроме Кима тогда никого не было. Собственный голос сорван от криков. Руки больше не скованы, но разодранные в кровь запястья беспрестанно саднили, становясь напоминаем, что все это не кошмар, не бред воспалённого сознания, а самая, что ни на есть, реальность. Сам же юноша лежал на холодном полу, прижав колени к животу. Он дрожал. Зубы мелко стучали. И каждая рана на коже, казалось, пылала, буквально горела, разъедающим плоть, огнём. Ким будто бы лежал на ковре из плотоядных шипов, что вгрызались в него, пытаясь отхватить от него кусок побольше, и яд их отравленных, кривых и изъеденных гнилью зубов просачивался все глубже, достигая сердца.«Где-то раздался жалобный писк — очередная крыса, загнанная в угол, которая больше не выберется отсюда. И как он мог так подставиться? Глупая ошибка и от того… непростительная. Ким поднял взгляд к потолку. Темно. Нет выхода. Капли воды. Едкий запах медности крови, влажность, почти лишающая дыхания, сплеталась с гнилью в толстый, невидимый жгут, стягивающий глотку. Киму казалось, что он сходит с ума. Страх, лихо смешанный с яростью и осознанием собственного бессилия, подбирался все ближе и в конце застрял сухим комом в горле, не проглотить. Где он? Ким лежал на холодном каменном полу и практически не шевелился, лишь чуть вздымающаяся грудь говорила о том, что ещё дышит, ещё жив. Хотя уместнее было бы ко всему добавить слово «пока». Пока ещё дышит. Пока ещё жив. Да, так точнее. Ближе к сути. Сколько он уже тут? Ким не знал, сколько он уже здесь. Ощущение времени затерялось где-то среди этих камней, от которых так часто эхом отражались его стоны, крики, надсадное дыхание и скрежет ногтей по полу. Никак не получалось подсчитать с педантичной точностью ни годы, ни месяцы, ни недели, ни дни, ни часы, ни тем более минуты, попросту не хотелось. Ничего не хотелось. Ким и сам не понял, в какой именно момент в его голове появилась зыбкая мысль о том… а был ли вообще «Ким Тирапаньякул»? Но эта мысль все крепла. Собственное имя казалось чужим, почти незнакомым, неузнаваемым, а уверенность в том, что оно когда-то ему принадлежало таяла… подобно залежавшемуся снегу по весне. Все словно бы ускользало сквозь пальцы — никакой возможности удержать, ни малейшей. Зачем он здесь? Для чего? Шелест слабости и усталости нашёл своё место в его израненном, покрытом шрамами, теле, искушающе шептал, что может… стоит сдаться? Ему всего-лишь надо подчиниться отцу. Зачем он все ещё сопротивляется? Почему? Ведь так было бы проще. Легче. Боль, изнуряющая плоть, терзающая разум… она бы прекратилась. Так… почему не склонить голову? Кто он?»
Казалось, сама ночь стала вдруг темнее, а тишина глубже, концентрированней. Но даже если все так и случилось, юноша на кровати вряд ли заметил разницу. Сейчас все то, что происходило за пределами его тела было несущественным. Он продолжал свое падение дальше, все глубже в темноту, пока его так называемая «физическая оболочка» продолжала неподвижно лежать на кровати. И даже лунному свету было не пробиться в непроглядную темень бездны его сновидений.«Нити мыслей продолжали виться в истощенном разуме, соединяясь воедино, образуя неведомой сложности узор, невообразимо крепкий в своих плетения. И лишь за Кимом был выбор… ухватиться за него или поддаться шёпоту, позволить себе упасть в чёрную непроглядную бездну. Слаб ли он? Нет. И этот ответ в его разуме был стойким и несокрушимым монолитом. Сейчас Ким не мог даже толком пошевелиться — не было сил. Никаких причин для того, чтобы звучало столь непоколебимое «нет». Но Ким был уверен, что не слаб, никогда не был слабым… даже больше того, ненавидел слабость, презирал ее как в себе, так и в других. Кто он? Стена забытья внутри, казавшаяся непробиваемой, незыблемой… Первые трещины стали появляться. Был ли Ким Тирапаньякул? Юноша попытался собраться с силами — первая попытка принять сидячее положение. Собственные икры напряглись. Ноги двигались… медленно и неохотно. Ладони стали опорой, впечатавшись в каменный пол. Он был. И… Неудача. Правая нога подвела, неудачно соскользнув, так и не став надёжной опорой. Всегда был. Ким попытался снова. И снова… тщетно. Есть и будет. Исполнить задуманное действие, такое простое в своей основе, но сложное в воплощение, получилось с шестой попытки. Кто он? Ким Тирапаньякул. Младший из трёх сыновей Корна Тирапаньякула. Брат Танкхуна и Кинна. Наследник главной семьи. И пока дышит… не опустит руки. Даже если для этого придётся подчиниться отцу, сыграть ту роль, что выбрана для него. И как только бдительность ослабнет, Ким воспользуется этим и сорвёт «ошейник» со своей шеи. Грохот от соприкосновения металлической дубинки с прутьями камеры, где его держали, заставил, провалившегося в спасительное короткое забытие, Кима вздрогнуть. — Время принимать своё лекарство…»
Ким проснулся с собственным хриплым криком, осевшим на губах, резко распахнув глаза. Кожа взмокла, блестела от пота. Сердце грохотало во вздымающейся из-за напрочь сбитого дыхания груди. С губ сорвался усталый вздох. Ладонь скользнула по собственному лицу, то ли в попытке вытереть пот, то ли чтобы избавиться от остатков дурного сна, кошмара — одного из многих за последние шесть месяцев. Ким поднялся с кровати с намерением пойти на кухню и выпить… нет, не воды, а следом кофе, много кофе, чтобы не уснуть снова в ближайшее время, хотя нет… сначала душ. Спустив босые ноги с кровати, тут же ощутил холод пола, но это даже к лучшему — помогало взбодриться. И именно в душ парень и направился, взъерошивая на ходу свои волосы, все ещё немного сонно щурясь. Зайдя в душевую кабину, включил воду, повернув кран до упора. Обжигающие своим холодом струи тут же окутали его с ног до головы. По телу пробежала череда хаотичных мурашек. Ким поморщился и закрыл глаза, откинув голову назад. Какая-никакая, но вода приносила облегчение. Он мог сделать воду погорячее, чтобы повалил пар, согреться и почувствовать себя немного уютнее, но почему-то не стал этого делать. Сейчас нужно было именно взбодриться, а холодная вода для этого подходила лучше всего. Немного приободрившись, вылез из полупрозрачной душевой кабины. Быстро отряхнулся, как это делают кошки. Взяв полотенце, он вытерся насухо, одновременно немного разогревая свою кожу мягкой тканью. Уже ставя на плиту турку, наполненную смолотым до мельчайшего крошева кофе, что был залит водой, Ким думал, как все вышло так, а не иначе. Ким запустил пятерню в ещё мокрые после душа волосы, зачесывая их назад, шумно выдыхая — этот жест был буквально пропитан какой-то растерянностью, даже отчаянностью, словно парень оказался перед проблемой, которую так просто не решить. Ким получил свободу — временную, ограниченную, эфемерную. Но этого было достаточно. Было достаточно выйти из камеры — именно этого добивался. Именно по этой причине склонил голову, согласился подчиняться отца, подобно цепному псу. Нет, не проигрыш, не добровольная сдача. Временное отступление, тактический ход. И ему пришлось сжать зубы и служить. От этого концентрированная ярость вставала комом в горле, который не проглотить. Но выбора не было. Необходимо было подарить ощущение власти над собой, чтобы выжить, чтобы заслужить доверие, чтобы узнать чужие планы. Все просто. Но мало кто знал, как тяжело Киму это давалось из раза в раз лишь с видимостью естественности и поразительной легкости. Внутри же он каждый такой раз задыхался в собственном бессилии, убеждая себя, что так или иначе все закончится, он заберёт то, что ему причитается, украдёт, убьёт, но сделает так, что каждый поклон, каждая унизительная реплика вернётся отцу, когда он окажется в том же положении уже у его ног и… не-е-ет, он не будет милосердным, точно не будет. Кофе в турке стало медленно подниматься, сигнализируя о своей готовности. Усмешка появилась на его губах. Но она была жесткая и даже какая-то усталая. Воздух с шумом покинул легкие. Ким прикрыл глаза. — К черту… — на выдохе, на грани слышимости. Да. К черту это дерьмо… В конце концов, он никогда не был силён в самокопании, жалости к себе и прочих не самых приятных вещах. Да, происходящее располагало к подобному, но все же… начинать не стоило. Это, в любом случае, не решило бы ни одной проблемы, а лишь усилило бы и продлило внутреннюю агонию — того, что было, и так уже в избытке.***
Надо сказать, кабинет с прошлого визита не так уж сильно и изменился, несмотря на то, что прошло достаточно много времени. Кабинет отца был небольшим и по-своему даже уютным с выкрашенными в бордовый цвет стенами. На одной из них висела древняя африканская маска — дар одного из знакомых отца. На встроенных полках из красного дерева стояли античные статуэтки, одна из них напоминала черную кошку, богиню Древнего Египта Бастет — тоже подарки, символы попыток задобрить босса главной семьи в том или ином деле. В центре потолка блистала таинственным огнем роскошная хрустальная люстра с небольшими рубинами, которая сегодня не горела, уступая свою роль торшерам. Окна были наглухо задернуты окаймленными бахромой и кистями многослойными бархатными шторами с драпировкой цвета густого красного вина. То тут, то там можно было заметить бронзовые и металлические мечи, щиты, копья. Может, днем все это и вызывало неподдельное восхищение, но при приглушенном свете атмосфера создавалась на редкость гнетущая. Молчание все затягивалось, что было нежелательно, учитывая, что времени до встречу двух семей, второй и главной, оставалось все меньше — Киму лучше убраться до начала всего этого, если уж следовать уже установленным отцом правилам. К слову, оно не было некомфортным или что-то в этом роде, скорее, обычным. Со стороны можно было подумать, что они и и вовсе забыли о существовании друг друга, занимаясь каждый своим делом — отец погрузился в только ему известные размышления, а его сын с самым заинтересованным видом разглядывал африканскую маску на стене. Вот только… не совсем. Где-то на периферии едва уловимо чувствовалось напряжение. И если молчание было эдаким пологом, своеобразным покрывалом, то постепенно и незаметно оно натягивалось — возможно, если прислушаться, то можно было услышать треск, ведь именно этот звук издавала ткань, когда ее натягивали слишком сильно, но двое в кабинете не замечали ничего подобного, а точнее стойко игнорировали этот постепенно набирающий силу «треск». А если подумать… что такое это «ожидание»? Нет, правда. Сам Ким редко философствовал, но иногда случалось — прекрасно помогало занять голову и отвлечься от чего-то более реального и предметного. О том, как воспринимать «ожидание», раньше не задумывался. Но сейчас, кажется, мог подобрать подходящую ассоциацию. Это… это как ограниченный обрывок времени. Невольно вспоминалась точная наука чисел, а именно начерченный отрезок с буквами «А» и «В» на концах, где сам он — лишь точка, что стремилась от одного конца к другому. И… Вроде хотелось побыстрее, но максимальная скорость пересечения ограничена слишком многими обстоятельствами и факторами так, что увеличить ее не было возможности, хотя и хотелось до ломоты в костях и какого-то трепета где-то внутри, под рёбрами. Да, пожалуй, это и было «ожидание» в его понимании. И Ким не любил ждать, пусть ему и пришлось выдрессировать в себе некоторую терпимость в этом вопросе, но любви к подобному это не прибавило. Взгляд соскользнул с африканской маски, останавливаясь на массивных часах, что стояли у противоположной стены: маятник мерно и в какой-то мере убаюкивающе покачивался, даруя обманчивое чувство спокойствие, чтобы громовым ударом потом разбить все вдребезги, выбивая почву из-под ног наивно расслабившегося человека. Время невозможно поторопить, хотя порою хотелось сделать это до ломоты в костях, им нельзя управлять. Стрелки не бежали и не останавливались, они всегда будут двигаться в своём ритме, а если подгонять их, тормозить или вовсе уничтожить, то это будет касаться, к сожалению, только этих стрелок, и не более — факт, проверенный при помощи своего собственного будильника ещё в школьные годы. «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» — Гёте, несомненно, знал толк в неподдающемся, неподвластном, в том, что определяет, направляет и что невозможно уловить. Даже жаль, что порою люди это самое время слишком недооценивали. Древние греки боготворили Зевса, в Скандинавии главнее всех был Один, но никто даже и не подумал поставить во главе какого-нибудь часовщика. Создавай Ким свой пантеон, он бы сделал главным богом именно того, кто имел бы власть над временем — подобное было бы хотя бы практично. Казалось бы, лучше сконцентрироваться на отце, на разговоре, чтобы не допустить ошибку, не подставиться даже случайно. Но Ким предпочёл сосредоточить своё внимание на часах, а не на лице напротив — лишь бы в голову не лезли мысли о том, как он вспарывает отцу глотку, позволяя кровавым брызгам окатить себя, слыша его предсмертные хрипы, бульканье крови, что вырывалось бы из точного и быстрого разреза. Да, определённо. Лучше концентрироваться на стрелках, что двигались уже по давно известной траектории. — Ты уже знаешь о новом телохранителе Кинна, — не спрашивал, а утверждал отец, наконец, начиная разговор. И был не так уж и не прав. Конечно, Киму было все известно — уже успел навести справки. И был удивлён, узнал, что тот простой бармен с улицы. Да, когда-то был чемпионом по тхэквондо, но это все равно… было странно. Почему же? Слишком хорошо было известно, как строго подходил отец к отбору телохранителей. Он выбирал либо отставных полицейских, военных, либо растил людей чуть ли не с детства, буквально вытачивая в них нужные умения и навыки для работы. Надо отметить еще и то, что далеко не все справлялись с нагрузками, тренировками, показывая недостаточные результаты. Учитывая все это, вероятность того, что отец одобрит кандидатуру неизвестного и безымянного парня с улицы, была слишком мала. Но это случилось, порождая множество вопросов. Ким всегда доверял своему чутью — так уж сложилось. И, надо сказать, что оно его не подводило, помогать избегать неприятности, спасая ему жизнь в, казалось бы, безвыходных ситуациях. Больше всего он был благодарен своему чутью за то, что из-за него, Ким виртуозно отделял важное, имеющее для него смысл, от всего остального: самое странное, что порою именно ничего не значащие на первый взгляд мелочи и оказывались важными. И он понимал, что то, что отец нанял Порша, не было случайным событием, это было той самой важной деталью, которую уж точно нельзя было сбрасывать со счетов. Киму и правда нравилось ломать голову над какими-нибудь вопросами и загадками. Нет, он не был ученым и в это «звание» особо никогда не метил — просто ему нравился сам процесс поиска ответов. Внутри него клубилось множество вопросов, ни на один из которых найти ответов пока не получилось, а ведь нельзя сказать, что не пытался — ни одной подсказки, за которую можно было ухватиться и распутать, наконец, этот треклятый клубок. И с одной стороны, казалось бы, можно было просто махнуть рукой. Но отмахнуться не получалось. Пытливый разум юноши надежным и заточенным крюком крепко зацепился за несостыковки произошедшего, не желая отпускать. Вот только голова никак не хотела работать, собирая из имеющихся кусочков паззла хоть какую-то картину. Дисциплинированный разум лишь твердил о своеобразной ошибке в системе, ведь данных критически не хватало. — Ты вызвал меня из-за этого? — Отчасти, — отозвался отец. — Мне нужно ещё сильнее привязать Порша к нашей семье. К сожалению, усилий Кинна недостаточно. «А их хоть когда-то бывает достаточно?» — этот вопрос буквально рвался с языка, но так и не прозвучал. Несмотря ни на что, Ким любил своих братьев, по-своему, не открыто, но любил. Признавал ум Кинна и то, что тот ещё не растерял все то человеческое, которого так порою не хватало их отцу. Уважал стойкость Танкхуна, который несмотря на похищение в детстве не потерял себя и желание жить. Все это было важно, пусть сам отец в упор не видел этих достойных качеств в своих сыновьях. — И что я должен сделать? — спросил напрямик Ким, не желая затягивать эту встречу дольше необходимого. — Привязать к нам Порша через его брата. — Мне его пытать? Или пойти путём шантажа и угроз? — Не стоит, — поднял ладонь в останавливающем жесте отец. — Мы собрали информацию о нем. Как выяснилось, он большой твой поклонник. Буквально готов целовать землю, по которой ты ходил, — неприятно усмехнулся. — Молодежь в этом возрасте, как по мне, слишком мечтательна. Но, к счастью для нас, это можно использовать. Тебе, как его кумиру, будет легко создать сказку о любви для него. Ким был уверен, что отец был способен придумать с десяток мудрёных и запутанных планов, которые бы в итоге привязали Порша к их семье. Но тот решил пойти напрямик, вульгарно и пошло, избегая любые обходные пути и прочие завихрения. От одного осознания, что Киму предстоит сделать, тошнота подступила — рождаясь в ногах, волной поднималась выше, своей едкостью щекоча корень языка, заставляя сглатывать снова и снова… снова и снова, лишь притупить это мерзкое ощущение. Парень всеми силами боролся со жгущим кости желанием сжать руки в кулаки, встать и уйти. Но он… не мог. — Теперь я не цепной пёс, а шлюха? — спросил Ким с ледяным спокойствием в голосе. — Ты станешь тем, кем я захочу.***
Уже на улице, что встретила его контрастным холодом и концентрированной влажностью, Ким, найдя слепую от камер зону во дворе позади особняка, достал пачку сигарет из внутреннего кармана куртки. Одним хлопком выбил одну из, тут же зажимая фильтр зубами. Щелчок зажигалки. И… Вдох. Первая его затяжка особенная. Глубокая. Едкий дым напополам с никотином легко проскользнул в глотку, пищевод, легкие. Юноша прикрыл глаза, с каким-то садистским удовольствием задерживая его внутри, выдыхая лишь через пару мгновений. Скоро должна была прибыть вторая семья для встречи с главной — надо было уходить. Но Ким решил, что у него ещё было время. Честно? Наверное, он мог бы сбежать из Бангкока и освободиться, но нет. Слишком любил этот город, особенно его теневую часть. Бангкок, тот самый Бангкок, который был знаком Киму, сложно было назвать хорошим городом. Если был бы выбор, многие жители перебрались в какой-нибудь поменьше… из тех, которые даже и на карте не всегда отмечались: тихий, безопасный, приличный, мирный. Ведь в маленьких городках все жители обычно знали друг друга с малых лет. Там вообще, как правило, ничего странного и необычного не случалось — лишь одна рутина изо дня в день, что становилась той самой необходимой деталью в идеальном механизме под названием «затянувшийся и набивший изрядную оскомину День Сурка». И уж тем более нельзя было предположить, чтобы кто-нибудь из жителей попал в какую-нибудь странную и загадочную ситуацию. Никто не испытывал никаких неудобств, наоборот… гордились своими ровно постриженными лужайками и тем, что они, слава богу, совершенно нормальные люди, неодобрительно относясь к любым странностям, загадкам, несуразицам и нелепицам. Наверное, именно поэтому жители крупных городов ближе к старости мечтали перебраться в один из таких вот маленьких и тихих городков — тогда хотя бы не придется следить за хроникой самых разных событий про ограбления, нападения и прочие события, которые оказывались бы в колонке «криминальная хроника». В Бангкоке же такие слова, как «тихий», «безопасный», «приличный», «мирный» не использовались… по крайней мере, по отношению к самому городу, к теневой его части особенно. Отсюда стоило бы поскорее убраться — и это было нормальным желанием. Вот только… Ким был далек от всякой нормальности. Впрочем, глупо было бы ожидать от младшего наследника мафиозной семьи, что прожил продолжительное время в плену своего отца, подвергаясь пыткам. И Бангкок ему нравился. Точнее, даже не так. Юноша любил этот город со всем его мерзотным очарованием, которое пробирало до костей. И ни за что бы не перебрался отсюда, даже появись у него такой шанс. Ким запрокинул голову вверх, выдыхая, пропитанный едким никотином, дым будто бы прямиком в небо. — Закурить не найдётся? Раздавшийся рядом голос заставил вздрогнуть, но именно что от неожиданности, нежели от страха или чего-то подобного. И да, Ким узнал голос, хотя то, сколько раз слышал его за всю свою жизнь, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Это был Вегас. Да, тот самый Вегас, наследник второй семьи — видимо, они пришли на встречу раньше назначенного времени. Ким Тирапаньякул всегда держался подальше от суеверий, глупых верований и прочего, предпочитая твердо и прочно стоять обеими ногами на земле. И эта острозаточенная «приземленность», которую тот в себе любовно взрастил, было единственным, за что, по его мнению, и стоило держаться. Так что, все те неудачи, что время от времени с ним случались, он сам никогда не называл именно «неудачами». Неудач, в принципе, не существовало — все они так или иначе были ошибками и просчетами, не более того. И то, что сейчас Вегас оказался рядом с Кимом в слепой от камер зоне, не было чем-то неожиданным. На самом деле, это прекрасно вписывалось в схему из сотни вероятностей, почти сразу прорываясь в основную десятку — «топ 10», именно так назывался рейтинг самых популярных песен. Что сказать? В матрице вероятностей все сложнее хотя бы тем, что у каждого случая, у каждого события, вне зависимости от его значимости, есть свой топ вероятностей. Этот «топ», как правило, мы выбираем сами с помощью нашего восприятия, мировоззрения, привычек и прочего. И если так посмотреть, то этот топ весьма субъективен и ненадёжен. Но какой есть… Просто нужно было уехать сразу после разговора с отцом, не задерживаться на территории этого проклятого дома. А еще… именно в этот момент Ким понял, что совершил ошибку. Нет, на самом деле, против самого Вегаса ничего имел. С чего бы? Виделись редко, а во время тех встреч и парой слов толком не перекинулись — просто неоткуда было сформироваться хоть какому-то отношению. Впрочем, тому же Кинну и Танкхуну никаких особых причин, чтобы не любить кузена и не понадобилось. Так что, в сравнении с ними Ким относился к нему нейтральнее, спокойнее. По правде говоря, даже уважал Вегаса, что легко заменял периодами своего отца на важных переговорах и встречах, что уже многое о нем говорило. Ким достал зажигалку, быстрым движением пальца зажигая огонь, позволяя кузену прикурить от него. Тот приблизился, оказываясь почти вплотную. Чуть горьковатый на вдохе мужской одеколон, нанес удар по обонятельным рецепторам Кима. Запах сигарет, точнее, запах табака, крепкий, горчащий, дымный, но не так, словно рядом опрокинули пепельницу, он оказался на удивление приятным. А еще… еще был сандал — аромат теплого дерева, с едва уловимым оттенком мускуса, бархатистый, сухой, сладкий, виртуозно смешанный с чем-то терпким, алкогольным. Ким так и замер, окутанный чужим ароматом, находясь будто бы в коконе. Впрочем, уже вскоре Вегас отступил на шаг, будто забрался на чужую территорию, а теперь спешно ретировался. Первая затяжка. Он не выпускал фильтр, зажатый собственными губами, казалось, целую вечность, закрыв глаза. Вспоминал или наслаждался никотином — со стороны сказать было невозможно. — Увидеть тебя здесь редкая удача, — проговорил Вегас. — А ты искал встречи? — бровь вопросительно изогнулась, в то время как в голосе легко слышался скепсис, с едва уловимой едкостью. — Если бы я искал, то ты бы об этом не спрашивал сейчас, — усмехнулся, а после сделал ещё одну затяжку. И впервые с того момента, как Вегас подошел к нему, Ким посмотрел на него. Взгляд парня медленно заскользил по высокой фигуре, фрагментарно выхватывая увиденное. Сначала были руки — именно одна из них держала сигарету, которую Ким прикурил не так давно. Потом чёрная рубашка, рукава которой были немного небрежно закатаны до локтей. Выше. Ни пиджака, ни галстука, который бы затянул удавкой крепкую шею, вместо него была золотая цепочка. Первые три верхних пуговицы были расстегнуты. Еще немного выше. На губах играло нечто, виртуозно балансирующее между улыбкой и усмешкой. А ещё… лисий прищур глаз — он знал, что его кузен смотрел, от чего собственный взгляд после этого стал казаться чем-то неправильным. Ким отвёл взгляд. Следующая его затяжка была какой-то спешной, словно бы нервной. Хотя как таковой нервозности парень не ощущал или не хотел признавать, что та неприятно скреблось внутри. — Если бы смотрел чуть дольше, я бы посчитал себя музейным экспонатом, — раздался насмешливый голос кузена. — Мы давно не виделись, — отозвался Ким. — Просто захотел посмотреть, изменился ты или нет. Это нормально для родственников, которые видятся раз в год, если повезёт. — И как? — стряхнул лишний пепел на асфальт. — Что? — Я изменился? — Ни капли, — короткий, даже рубленный ответ. — Все так же похож на сутенера дешёвого борделя, как при нашей последней встречи. Зазвучал смех. Именно смех. Вегас смеялся… смеялся нагло, слишком ярко, непривычно искренне, запрокинув голову. Впрочем, его смех оборвался так же неожиданно и резко, как и начался. Киму вдруг показалось, что в его глотке резко пересохло. Нестерпимо захотелось пить. Даже сглотнул, силясь прогнать это не самое приятное ощущение. Кадык под кожей судорожно дернулся. Ким затянулся снова. — Радует, что хоть кто-то из нашей чокнутой семейки не растерял чувство юмора, — сказал Вегас, склонив голову набок и смотря на своего кузена с лукавым прищуром и усмешкой на тонких губах. — Я бы не стал так быстро сбрасывать Кхуна со счетов. Его шутки бывают весьма забавны. Вегас на это ничего не сказал. Неудивительно, если так подумать. У него с братьями Кима вообще, казалось, беспричинная глубокая непереносимость друг друга. Хотя… не такая уж беспричинная — отцы сделали изрядный вклад во все это. Просто как-то так получилось, что Ким оказался неподвластен их болезненному влиянию в той же степени, раз мог спокойно стоять и курить рядом с Вегасом, разговорчивая с ним на относительно дружелюбной ноте и без желания наставить на него ствол, чтобы выбить наружу содержимое черепной коробки. — Так… какими судьбами здесь? — через некоторое время вновь заговорил Вегас. — Почему нет? Это пока ещё мой дом, — отозвался Ким. — Да? — снова этот раздражающий насмешливый тон. — И когда ты в последний раз здесь ночевал? «Откуда тебе знать?» — глупый вопрос. Что ни говори, а Вегас всегда удивлял своей осведомлённостью, впрочем, Ким редко ему в этом уступал. — Так ничего и не скажешь? — кузен сделал ещё одну затяжку. — Хотя… я, кажется, догадываюсь, — хмыкнул. — «Дядюшка Корн» опять что-то задумал, раз дернул тебя сюда. Скажешь нет? Ким уже хотел было ответить. Даже приоткрыт рот, а фраза, что должна была стать надёжной защитой от расспросов, почти сформировалась, готовая сорваться с языка. Но… — Господин Вегас, господин Ким!.. Ещё один знакомый голос. Ким даже не стал оборачивать — было ни к чему. И без того знал, что к ним на все парах приближался Пит, один из телохранителей Кхуна. И почему в месте, которое не охватывали камеры, стало вдруг так неожиданно людно?.. Этот паренёк вообще постоянно околачивался где-то неподалёку, стоило Киму появиться дома. Поначалу он даже думал, что это проделки отца, что тот просто так следит за ним, найдя дополнительный способ контролировать каждый его шаг. Но потом понял, что у Пита были явно какие-то свои причины, разбираться в которых, если честно, не было никакого желания. — Господин Вегас, собрание почти началось. Все ждут только вас. — Спасительный звонок, — усмешка кузена стала шире. — Надеюсь, ещё увидимся. Где-нибудь вне этих стен… И ушёл, толком даже не прощаясь. Ким ещё некоторое время смотрел ему вслед, пока не перевёл взгляд на Пита, который все ещё стоял рядом и с каким-то непонятным волнением смотрел на наследника главной семьи. — С вами все в порядке, господин Ким? — все же спросил он. На это Ким лишь шумно вздохнул. Бросил сигарету на землю, подошвой ботинка, растираясь ее до мелкого серого крошева, почти в пыль. — А со мной разве может что-то случиться?..
