Генерал-оружие

      Бася вновь напоминает об имени своем. Не потому что владелец прославил её, а потому что так решила она — держащая под железной пятой. Воистину великое оружие, превосходство оружейного дела — в ней непреклонная воля, власть и сила над адептом. Голос огненной стрелой пронзает разум, вославляя охоту и жертвоприношения. Сначала замогильным шепотом, щекоча нервы, а из-за непослушания переходит в неистовый крик. Голос никак не заглушить, ибо голова как клетка, в которой заперты он и она, в полной пустоте. Сливаются в единое целое. Он чувствует её жажду, её неудовлетворенность и возбуждение, а она — видит его глазами, слышит его ушами, рубит его руками. — Не сопротивляйся, — говорит она, — я возьму свое, но я не хочу терять тебя, поэтому подчинись. Уступи. Властвуй и разделяй.       Минцзэю пал в этой битве. Головную боль можно стерпеть. Рвущиеся меридианы можно стерпеть. Он с болью на ты, но беззащитен перед голосом власти.       Кровавая пелена застлала глаза. Исказились черты лица и все одно — поганая нечисть. — Кто твой друг? А кто твой враг? — голос в голове не унимается, торжествуя. — У них у всех одно лицо, — мысленно отвечает на поставленный вопрос Минцзюэ. — Правильно, потому что у тебя нет друзей, кроме меня, — удовлетворенно отвечает Бася.       И глава ордена Не полностью ей подчиняется, внемля каждому ее слову.       Раннее дрожащие руки и неуверенные движения, свойственные хмельному опьянению, преобразуются, хватка твердеет. Лишь присутствуют в движениях его животные замашки, но не грациозных хищников, а буйных быков. Минцзэю орет зверьем и захлебывается в кровавой пене. Сердце аритмично стучит об стенки грудной клетки, заставляя неосознанно хватиться, то ли сжимая ткани, то ли пытаясь их разорвать. Минцзэю яро рубит, описывает полумесяцы и круги. Позабыв о годах оттачивания мастерства, он двигается как новичок, рубака, которому впервые дали в руки оружие, но сила гнева его такова, что и мастерство не требуется. Ничто не способно оказать сопротивление, Бася режет плоть и камень как нож масло. Падают штабелями адепты, принявшие удар на себя, в попытках защитить юного господина и усмирить главу. На месте, где замахнулся своей саблей Минцзюэ, остаются руины, а от запасов жизненной энергии земля под ним пошла глубокими трещинами.       Он уничтожал все до чего могла дотянуться его рука. Кровавый след тянулся за ним, как и смрад потрохов и плоти. Взгляд был совсем отсутствующий. Голова вертелась в разные стороны, стоило уловить малейшие признаки жизни. Слабое дыхание. Сабля отрубает голову с плеч у адепта, что итак уже корчился в предсмертных конвульсиях, хватая главу за полы одежды.       Минцзэю приходит в себя, обнаружив, как нога упирается во что-то мягкое и хрупкое, относительно каменной плитки. А тут...       Картина восхваления варварства. Не Минцзюэ, омытый кровью, с поднятой вверх саблей и второй рукой держа за волосы чужую голову. Ногой он сдавливал грудную клетку своего второго названного брата. Благо, в нем еще дышала жизнь: убийство главы ордена Лань он бы никогда себе не простил.       Минцзюэ отходит назад, с ужасом взирая на бойню, которую сотворил собственными руками. В своей жизни он много убивал, видел такие зрелища, которые навеки разрушают психику, но то, что случилось сегодня, сломило его навсегда. Он смотрел на себя как на чудовище. Чудовище, которое нужно уничтожить, пока оно не причинло ещё больше бедствий. Сабля вызывающе сверкнула от света солнца, на лезвии мелькнуло отражение. Он поджал губы и сабля почти вошла в его плоть, но что-то остановило его. То был не страх. То был долг и дух воина, который отказывался смириться с такой позорной смертью. Минцзюэ подумал о младшем брате. О том, как он останется совершенно один. Но и навредить Хуайсану он тоже боялся. Но он должен был своей кровью искупить кровь адептов. Противоречия хлыстом ударили по голове. Все чувства заменила ярость. Искажение ци уже настигло. Последний раунд. Из семи отверстий цицяо полилась кровь, изолируя от внешнего мира. В поле зрения монолитная, чернеющая пустота. Ни звука, даже стук сердца не улавливается. Даже щекочущий ноздри запах крови рассеялся.       Для всех картина сложилась иначе, чем внутренние переживания Минцзюэ; но в них было нечто общее — замирание. Губы его едва шевелились и вместо слов выдавали стоны, переходящие в хриплый рык. Взгляд за алой дымкой потерянный, да и сам он походил на дикое животное, которое загнали в угол. Будто он затаился перед атакой. Грузное тело сгорбилось под тяжестью веса и стояло на ногах лишь потому что руки мертвенной хваткой вцепилось в рукоять сабли, вокнутой в плитку, что раскололась. Казалось, что достаточно одного прикосновения пальцем и это тело рухнет на землю, более не встанет или как камень разобьется.       Глава Не впал в беспамятство. Стерлись не только воспоминания, но и даже имя. Кто он теперь? Никто. Путник, уходящий в пустоту. Блуждающий в блаженстве неведения. Тот, кто не заслужил смерть в кругу близких. Презренный, заслуживший с смерть как у бездомной шавки. Тьма сгущалась, застилая крепкий мужской силуэт в белых траурных одеждах. Минцзюэ был как всегда уверен и бесстрашен: шел навстречу неизвестности, ни разу не кинув взгляд назад, хотя в голове крутилась мысль, что позади он оставляет что-то ценное, но не мог вспомнить, что именно. Вдруг он остановился, положив ладонь на грудную клетку. Дыхание показалось чем-то непривычным и сверхъестественным в этом месте. Как давно здесь появился воздух? Мелодия гуциня будто воскресила душу, а вместе с ней он услышал голос, что был одновременно ему знаком, одновременно и далек: — Старший брат этот младший брат поможет вам успокоить дух и побороть низменные инстинкты.       Это был никто иной как глава Лань, извлекающий щипками ноты, которые складывались в мелодию доселе никем не услышанную. Мелодия была уродлива, несмотря на то что ноты были в руках одного из самых талантливых исполнителей. Шелковые струны осторожно натягивались и резко отпускались, издавая мощный бас. Музыка застывала до тех пор, пока не прекращалась вибрация. Затем пальцы быстро бежали по инструменту, не давая возможности раскрыться нотам. Лишь к концу полилось нечто умиротворенное и прекрасное.       Минцзюэ впал в состоянии амбиоза. Руки выпустили саблю и тело повалилось назад, но Лань. Сичэнь подоспел вовремя, подхватив главу Не. Его голова упала ему на грудь. Сичэнь погладил лоб, смахивая холодный пот и прилипшие пряди волос, но затем вздрогнул, вспомнив о правилах клана. Без того печальное выражение лица сделалось сконфуженным. — Старший брат, этот младший брат дерзнул сегодня не просто усыпить вас, а убить, чтобы очистить от темной ци. Простите ли вы меня когда-нибудь?       Состояние Минцзюэ было не безвозвратным и смертью полноценной не являлось. Тайная мелодия "сон белых одежд" клана Гусу Лань была запретной оттого, что усыпляла не только тело, но и душу, что соизмеримо с умерщвлением. И лишь только тот, кто играл мелодию, сможет пробудить ото сна, сыграв её в обратном порядке.