Генерал-оружие

Роковая ошибка или явление гениальной мысли во имя спасения жизни — не играет роли. У этой истории печальный исход. Миротворец в белых одеждах, усмиривший кровопролитного. Свидетель с киноварной точкой во лбу, видевший безумие человека с лицом зверя. У свидетеля того брови жулика, глаза крысы. Мало ему быть змием, обращающего праведных в умалишенность, — он уползает к прародителю. Шепчет королю среди цветов — Цзинь Гуаншаню — сладкий яд в уши льется, соблазняя пиона воспользоваться своей властью ради мести над юным главой, не преклонившим колено. — Он более не человек и не жить ему как человек. Здесь не за что бороться. Нет здесь человеческой жизни, только начало лютого призрака. Пора распахнуть двери навстречу мудрости и стремлениям; осветить мир алым светом.— звучит из уст короля среди цветов. Низменные чувства его сокрыты за добрыми побуждениями, словно лицо уродливой невесты за алым свадебным платком. Совет собран в кратчайшие сроки. Судят Минцзюэ как преступника, но даже у преступника есть право выступить, замолвить за себя словечко. Его душа пребывает в умиротворении. Аргументы Гуаншаня как кинжал в руках меткого воина. Он играет на чужих эмоциях, пробуждая страх перед Минцзюэ. Давит гордость, припоминая дерзновения и непокорность старейшинам. Предостерегает, не мало ли будет этому воеводе истребления псов из Цишань Вэнь? Кто следующий войдет в его немилость и останется лишь в исторических книгах как злодей всея Поднебесной? Поздно апеллировать к общественному мнению. Совет, начиная от глав могущественных кланов, кончая малыми общинами, был изрядно разогрет речами пиона. Минцзюэ и сам несет вину. Его руки запачканы кровью неповинных выходцев Цинхэ Не. Если дракон показал зубы, никто больше не выпустит его из клетки, сколько не взывая к милости и не обещая выдрессировать зверя. Сичэнь тоже к этому причастен. Его руками дракон был пойман в клетку. Старший брат, наставник и просто друг. Когда решения приводят к таким последствиям, закрадывается мысль об уединении, пока не придет достаточно мудрости, дабы более не совершать такие ошибки. Три месяца уединения. Изоляции. Знал бы Сичэнь, что происходит за коконом. Только его душа пребывает в покое. Душа и тело Минцзюэ осквернены. Приглашенный ученик Ланьлин Цзиня находчив и умен, жесток и беспринципен. В его руках бывший глава Не стал оружием, живым мертвецом, чья воля подчиняется ему. Даже без собственного сознания Минцзюэ вселял страх в сердца заклинателей. К тому же теперь его действия не были продиктованы моралью, так как Сюэ Яну, хозяину мертвеца, неведомо такое понятие. Таким образом законичлась эра главы клана Не и началась эра генерала-оружия. Дрогнуло мягкое сердце, обливаясь гневом. Обманом затуманило разум: не мог же такое коварство задумать Мэн Яо? Эта идея всецело принадлежит распутному пиону. Впрочем доселе не знавший гнева Хуань решил распрощаться со своей безнадежной добродетелью. Столь он был шокирован от своей злости, что решил пойти на преступление и выкрасть генерала. Пойти против решения совета и пробудить его. И будет Сичэнь за это судим, зато смерть принесет искупление и не будет он мучаться от чувства вины. Исполнилась сия воля. Лань Сичэнь явился в Ланьлин Цзинь. Как волк в курятник. Под покровом ночи стащил из гроба генерала и унес с собой в Облачные глубины. В Минцзюэ по пробуждении было много необузданного. Нечеловеческих усилий стоило отговорить его от порывов мести, уговорить позволить избавиться от накопившейся ци, что путала потоки. Сичэнь поклялся жизнью избавить его от проклятия сабли и укрепить золотое ядро. Минцзюэ действительно необычный и ближе у небесам, чем он думает. Его ядро бы выдержало небесную кару. В один из дней Сичэнь урвал у торговца интереснейшую книгу об учении энергии. Этот Лань был настолько удивлен и доволен своей покупкой, что даже не заглянул за обложку, дабы прочитать содержимое. Ему не терпелось поделиться находкой с Минцзэю. Возможно здесь они найдут ответы на вопросы. Прижимая к груди трактат, он направился к озеру, всеми немыслимыми силами стараясь прямо сейчас не нарушить одно из правил клана, а вернее два: быстро ходить, бегать. — Я нашел то, что может нам помочь. Минцзюэ молча забрал у Сичэня книгу и стоило ему открыть первую страницу, как его лицо исказилось в гневе. — Что ты хочешь этим сказать? Намекаешь, что мне стоило бы обзавестись супругой, чтобы она подавляла мою ян? Только парное совершенствование может позволить достичь ц е л о г о, да? — гневно выпалил Минцзэю швырнув книгу, которая раскрылась. На странице было изображение голых мужчины и женщины, которые предавались ласкам в немыслимой позе, которая бывает только в книжках об искусстве любви. Стоило Минцзэю случайно бросить взгляд в сторону этой иллюстрации, как грязная фантазия подставила на место любвников его и названного брата. Избыток мужской энергии сделал свое дело. Мужчина поспешно ретировался в холодную воду. Сичэнь не хотел, чтобы все произошло таким образом. Ему стоило самому взглянуть глазком, прежде чем показывать это кому-либо. Он последовал в воду за Минцзюэ. Его голова плохо соображала, в голове будто туман гулял, поэтому все воспринималось исступленно. “Главное, чтобы он не вышел из себя. Главное, чтобы он не вышел из себя.” — молился Сичэнь, боясь, что все усилия по устранению искажения ци перечеркнутся одной неосторожной выходкой. Студеная вода. Холодный пар, поднимающийся клубами. И тело...Точно нерукотворная янтарная статуя. Идеальность и четкость линий в рельефах, мышцах и сухожилиях. Борозды будто удары от водного хлыста. Они и уродливые, и едва заметные, тонкие и широкие, глубокие и поверхностные. Достаточно сковырнуть одну, чтобы прочесть его. Рану за раной. Фигура оживает. Грудная клетка вздымается. Застывший грозный лик становится нежным. Почему эти хмурые брови изулучают иной спектр эмоций? Быть может из-за глаз, в которых этот ласковый свет? Или из-за томного дыхания и чувственно открытого рта? Губы раньше всегда были сомкнуты в тонкую нить. Прикрытые на мгновение глаза. Фигура уже настигла. Сичэнь в кольце её рук. Небесам отдана душа. Минцзюэ неконтролируемая человеческая единица: чего ему стоит сломать напополам человека в своих медвежьих объятиях? Дыхание всё ещё живет в нём и хруст костей запоздал. Надо же, какого приятно обжиматься в холодной воде, чувствовать тепло чужого тела. Губы на его губах. Всё это совсем так невинно по отношению к военной фигуре главы клана Не и так распутно. Одно Сичэнь знает точно. Он не хочет, чтобы это закончилось с е й ч а с. Если он его отпустит, то потеряет навсегда. Ответные объятия. Невинный поцелуй затягивается в более страстный — с применением языка. Руки нефрита скользят по спине ощутимо, чтобы прикосновения отразили твердость его намерений. Ладонь небрежно сжала ягодицу. Сичэнь старается разорвать границы, слиться в единицу. Прижимается к груди. Сердца бьются в унисон. Талия Сичэня в плену мощных бедер — задница Минцзюэ в надежных руках. Вновь разомкнулись уста, позволяя вкусить сладострастия вкус. Минцзюэ срывает налобную ленту, бесстыдно обличая распутство главы клана Лань, но лента всё ещё зажата в кулаке, ибо только одному ему можно претендовать на блуд со стороны этого главы. — Потерпи, — успокаивающе шепчет на ухо Сичэнь. Не отрывая от себя телес, он выбирается на берег. Что для знаменитых сильных рук клана Лань вес этого огромного главы клана Не? Хуань седлает Минцзюэ. Тот кладет руки ему на талию, двигая ближе к себе. Легкое случайное касание к крайней плоти сквозь трущиеся штаны возбуждает нижележащего. Лань Сичэнь настойчиво скидывает с себя руки. Закидывает над чужой головой и сжимает в своем кулаке. Сие действие налаживает доверие, когда весь процесс вверяют ему. Он кротко улыбается, не видя на грозном лице и капли раздражения, лишь молчаливая просьба продолжения. И он продолжает. Мягко целуя изгиб шеи. Сичэнь освобождает Минцзэю из плена, покрывая румяные горящие щеки ладонями. Лицо к лицу. Уста к устам. Ощущая чужое возбуждение, он было потянулся, чтобы облегчить страдания, его член тоже неприятно упирался в ткань штанов, но внезапно Минцзюэ поднимается на локтях. — Мы не должны пересекать эту черту, — произносит он, тяжело дыша. Ему было тяжело прерваться здесь и сейчас, но именно он должен был стать гласом разума, будучи зачинщиком этого непотребства. Сичэнь молча соглашается, кивнув головой. Оба изрядно разгорячены телесной близостью, но не теряют самообладания, предпочитая оставаться людьми, а не животными. Двое мужчин. Главы клана. Предосудительно. Позор праотцов. На этой ноте прахом развеялся образ благородных мужей, поучающих своим существованием юные дарование заклинательского клана. — Я не считаю тебя своей ошибкой или пороком. Просто я не готов к тому, что ждет нас дальше. Дай мне время свыкнуться с мыслью, что мне придется обрезать свои рукава. — первым эту мучительно долгую тишину прерывает Минцзэю. Тянет названного возлюбленного ближе к себе, устроив его голову на своем плече. Ночь насыщена ощущениями. Никто не спит. В покои проникает легкий ветерок, заставляя трепыхаться листы тех самых трактатов на столике. Сичэнь вынимает из пояса бамбуковую флейту. Минцзэю лежит к нему спиной, но даже так ощущается его тяжелый взгляд. — Гуцинь я могу использовать только как оружие, но Лебин — другое. Моя душа обращена ко всем невидимой стороной, но её свет для тебя. Когда я играю, то только для тебя. Будь то музыка для души или смертельный яд для нежити. Сражаться и жить ради человека, не звучит ли это слишком безумно? Сичэнь тихо усмехается, не ожидая ответа. Мелодия флейты убаюкивет колыбелью и охраняет сон. — Я не могу более отсиживаться. Должен вернуться в клан, — невпопад отвечает Минцзюэ, — ты знаешь, у меня есть младший брат. — Я всё понимаю. Близится собрание. После него поступай как велит твое сердце, но до него сохрани нашу тайну. Мелодия флейты выходит особенной. Она не была сложена из секретных нот, которые клан Лань хранил в запретной секции библиотеки. Она была признанием в любви. Она как палитра, но вместо цветов были эмоции. Эмоции, которыми Минцзюэ раскрасил бесстрастное лицо первого нефрита. Его слепили по-новому, когда сильные руки ласкали и подчиняли себе. Ныне Сичэнь больше не камень, не художественный материал. Он — законченная скульптура. Поцелуи вдохнули в него жизнь. Минцзюэ, очарованный мелодией, видел сон. Он блуждал среди тысячи огней, будучи таким же огоньком. Но эти огни были так далеки, как бы Минцзюэ не старался приблизиться к ним. Было холодно и темно. Ему не было одиноко. Изолированный от шума и суеты. Душа заклинателя достигла покоя. Кровожадный шепот утих под эгидой флейты. И постигла его истина: "до звезд не дотянуться руками, потому что они уже мертвы, их свет лишь картина прошлого. Он и есть эти звезды, распыленные временем. Его прошлые воплощения." Минцзюэ внемлил чужому голосу, звучащему как мантра. Отчаянно пытался разобрать слова, но он и таинственный голос говорили будто на разных языках. И тогда скупые слезы хлынули из глаз. Отец. На душе до сей момента было так легко и спокойно, а тело будто из эфира было соткано, но теперь на груди ощутился тяжелый камень и Минцзэю потонул в черных водах. Отец поведал ему, что ждет его там.