Phönixschwur

      Коля валялся на кровати, бездумно пялясь в своё отражение, что чуть искажалось в зеркальной поверхности потолка. Пальцы сжимали ненавистное шёлковое одеяло, когда на столе завибрировал телефон. Коля тихо простонал, свешивая одну ногу и касаясь кончиками пальцев мягкого белого ковра. Он лениво и медленно поднялся с кровати, громко дыша, а затем направился к столу, переступая через валяющиеся на полу вещи. У него уже грязно, несмотря на то, что домработница убралась буквально вчера. Парень поднял телефон, на котором высветилось яркое «низкий уровень заряда, подключите зарядное устройство», а потом что-то о слишком высоких температурах.       Он подошёл к окну, взялся за ручку и быстро повернул, распахивая то. В лицо подул тёплый летний ветерок. Пара светлых прядок выбилась из причёски, а Коля запустил пятерню в волосы, окончательно их растрёпывая. За окном пели птицы, на которых до ужаса хотелось поохотиться, погода располагала к каким-либо прогулкам, но идти ему было некуда да и не с кем. Он человек замкнутый, необщительный. Пытался найти друзей, да только тщетно всё. Девочки к нему за статусом тянулись, ну и чтобы сфоткаться на его айфон в грязном зеркале раздевалки. Мальчики — так вообще стороной обходили. Он даже не знает, отчего.       Коля пытался быть как все — хулиганил по-всякому, заборы соседские граффити обрисовывая и воруя конфетки из ближайшего киоска, а родители, будучи не последними людьми в городе, расплачивались за всё это и краснели, стоя перед близкими знакомыми. Только Колю всё равно сторонились. Уж не из-за по-женски тонкой талии и изрисованных собственноручно во все цвета радуги, кроме голубого, кед?       Или это из-за породы его лисьей?       Хватает со стола смартфон, кидает в карман широких джинс, которые отцу казались слишком странными, но Коле никто ничего не запрещал. Джинсы такие он в американском журнале увидел, тут же попросив дядю привезти похожие. Тот похмурился полчаса-час, а потом плюнул и привёз — делать старику было нечего. Берёт из ящика стола сто рублей и ещё шесть монет по пять, а потом выходит из комнаты, хлопая дверью. Быстро спускается по деревянным ступеням, устеленным кроваво-красным ковром, кивает горничной и выходит за дверь, бросая неразборчивое: «К половине девятого вернусь, я в центр!»       На правой руке звенят разноцветные фенечки, на левой тикают швейцарские часы, которыми он не умеет пользоваться. Странно, непривычно — на него никто не посмотрит даже. Все и так знают. Он шагает то слишком быстро, то слишком медленно, потому что стабильность — не для него. И как только в Германию собрался?       До остановки идти далеко, к ним сюда трамваи не ходят. Понятное дело, такие люди, как Коля, слово «трамвай» слышали только от монстров в своих ночных кошмарах. А ему нравится. Колёса стучат, душно, а ещё в трамвае обязательно будет странная бабушка, которая уже является неотъемлемой частью любого общественного транспорта России.       Шаркает кедами по асфальту, кусая губы. Проходит мимо больших домов, похожих на его собственный, заворачивает за угол, к озеру, а затем в город. Озеро тут тихое, укрытое ветками многовековых деревьев. Купался он в нём редко, но посидеть посмотреть на звёзды приходил чуть ли не каждый день. Красиво здесь, спокойно.       Тут у берега, около большого бревна, на котором Коля и сидел обычно, росли цветы полевые — самые-самые разные. Ирисы, васильки, нарциссы, дельфиниумы. И где-то среди всего этого разноцветия виднелся одинокий, ещё не успевший сгореть, одуванчик.       Ступает по мятой траве, опирается на бревно левой рукой, чувствуя жёсткое, царапающее до белых полос, дерево. Срывает одуванчик, слыша тихий треск стебля, а затем потёкший по пальцам липкий сок. Крутит его меж средним и указательным, а затем перехватывает большим пальцем и одним движением вставляет себе в кармашек на футболке. Тот пахнет летом и… эм, одуванчиком?.. Ожидаемо.       Телефон вновь вибрирует, вызывая неприятный зуд в районе бедра, затем ещё и ещё, пока Коля не понимает, что ему звонят. Он хмурится, останавливаясь, а затем суёт ладонь в карман, вынимая смартфон. Действительно, звонят.       «Мама»       Он поднимает трубку, сжимая губы, а затем тянет, крепче стискискивая гаджет в руке:       — Ну ма-а-ам, ну что такое? — Коля пинает лежаший на дороге камешек и идёт дальше, не убирая телефон от уха.       — Коленька, а ты помнишь, что нам с твоим папой нужно будет уехать на пару недель в Санкт-Петербург по работе?       — Ну? — Он подходит к пустой остановке, опираясь спиной на ту, а затем прищуривается, создавая ладонью козырёк у лба. Сорок третий. — Я могу поехать с вами или хотя бы остаться один дома?.. Мне шестнадцать всё-таки.       — Коленька, ты, конечно, можешь… — Он буквально слышит, как она кусает губы, сминая подол платья. Она всегда так делает, когда нервничает. А значит, ни один из предложенных им вариантов не рассматривается. — Но мы подумали, что тебе нужно больше находиться в социуме, а ты ещё и в Европу собрался. Ты только представь, сколько там говорить придётся, сколько новых друзей и знакомых завести…       — К чему это? — вероятно, звучит слишком резко, но он правда не понимает, о каком социуме идёт речь. Заходит в трамвай, садясь на первое попавшееся место. — Я в центр еду, как тебе такая социализация?       — Нет, это всё хорошо, но ведь тебе ещё немецкий практиковать нужно, вот мы и решили, что тебя нужно в лагерь…       — Куда?       — В Гейдельберг.       — Это… где?       — Германия.       — Дома не жди.       Он сбрасывает звонок, выходя на следующей. В центр уже не хочется. Незнакомые хрущёвки не рады ему, как и их жители, косо смотрящие на него из-под капюшонов толстовок. Вот вроде лето, везде жарко настолько, что капли пота по спине бегут, а тут холодно, сыро и темно, как в октябре. Он никогда прежде тут не был — случая не представлялось. Часто проезжал, проходил, пробегал, но никогда не останавливался. Странно даже как-то: там, в метрах двухста буквально, дорогой коттеджный посёлок, а тут — невзрачные хрущёвки и люди в чёрных толстовках, плюющие ему под ноги.       Коля проходит дальше, тяжело дыша из-за какого-то непонятного страха — чувства незащищённости. На него смотрят. Странно так смотрят. Он на этой земле чужак. Ему всегда было страшно гулять в таких районах, даже чуть более дорогих. Кто-то из тех парней, сидящих на корточках у подъезда с мигающей лампочкой, поднимается, направляясь к нему, сжавшемуся моментально. Подходит ближе, выплёвывает почти догоревшую сигарету, задавливая ту носком кроссовка, а затем хватает его за руку, поддевая пальцем ремешок часов.       — Часики-то дорогие, — улыбается он злобно. А Коля брови сводит, громко выдыхая. Желание перекинуться растёт в геометрической прогрессии, но нельзя. По всему городу разнесут. — Ты, парниш, чего тут ходишь такой нарядный? На этого похож… придурка того, что полрайона нам снёс под свой офис. Уж не сынок ли?       Парень наклоняется к нему предельно близко, кладя ладонь на его карман. Выуживает оттуда смартфон и пару купюр, кидает те на лавку. Коле не сбежать — он за руки вора схватить пытается, отодвинуть от себя как-то, а у того хват стальной и взгляд какой-то надменный и слишком спокойный, когда он шепчет чуть слышно, подтверждая свои же слова:       — Сынок.       — Да какой там… — отмахивается Коля дрожащими руками. Дёргается, желая забрать телефон. — Мне он сам поперёк горла стоит, чёрт этот. Я тут из-за этого… Знакомый у меня тут живёт, парень такой рыжий, веснушки у него ещё. Демьян его звать, во! Он болеет сейчас, я вот навестить его приехал. Не подскажешь, где тут магазин какой, я ему хоть апельсинов куплю… — Он действительно назвал имя давнего друга, с которым расстаться пришлось, когда их отцы поссорились из-за фирмы. Демьян как раз где-то тут и жил.       — Волчок-то? Знаем таких. Да, чего-то он слёг там или что там с ним, — кивает парень, вновь доставая из пачки сигарету. — А аппарат такой откуда, деньги? Не врёшь ли ты часом?       — Не-не, я украл… Со склада вынес, у меня папа там работает, а деньги… Деньги бабушка дала, я только от неё возвращаюсь.       — Ой, хрен с тобой. — Парень пихает деньги себе в карман. Кивком указывает на телефон: — Бери, пока дают, а то ж я за такую трубу пять банок пива смогу купить. Тут грех не взять…       — Ага, спасибо огромное, — улыбается он смущённо и чуть заторможенно хватает с лавки смартфон. Проезжает ладонью по жёсткому дереву, сжимая губы. — Я пойду то-тогда.       — Ну бы-бывай, — передразнивает парень Колю, а затем окидывает того презрительным взглядом, шаркая кроссовками по неприятно скрипящей щебёнке. Асфальта тут и не было никогда. Коля это знал.       Он был здесь, когда приезжал к отцу в офис. Не видел того, что происходило за его пределами, — всегда заходил с главного входа, а там всё было совсем не так. Всё забетонировано, фонтаны стоят, на ресепшене ему улыбается миловидная девушка. А оказывается, там, куда ни одно окно не выходит, люди ходят по скрипящей щебёнке, курят сигареты по цене пачки сахара и удивляются каким-то часам?       Коля обходит офис по огромной дуге, боясь быть замеченным. Отец если его заприметит — притащит к себе, начнёт носиться вокруг него, всех коллег созовёт, чтоб на наследника поглядели. Коля такого не любит, внимания такого ему не надо. Он же ничем от других не отличается — даже чуть хуже — а к нему такое отношение. Но такой уж у него отец, любит он его. Коля тоже любит, но показывать это не стремится — сами поймут.       Подходит к незнакомому парку, останавливаясь у ворот. Людей тут мало, дело к вечеру идёт. Солнце медленно опускается за горизонт, облака окрашиваются в светло-розовый, а в воздухе витает запах чего-то сладкого — цветов каких-то, что ли? Уж больно приторно, ему не нравится. Становится прохладней, руки покрываются мурашками и он дёргает рукав своей футболки, желая согреться. Денег нет — он даже не может вызвать такси, а до дома пешком добираться пару часов. Одна из стрелок на часах указывает на цифру восемь, но он не уверен, что она часовая. Лисом быстрее добежит, людей всё равно нет. Скоро стемнеет, а в темноте с собакой бездомной спутают.       Ему на плечо ложится чья-то тяжёлая ладонь, Коля дёргается, в голове всплывают кадры сегодняшнего дня. По инерции перекидывается, взвизгивая, а потом убегает в ближайшие кусты, виляя пушистым хвостом. Увидели.       — Да чего ты пугаешься, Коль? — Знакомый голос заставляет его высунуть из укрытия холодный мокрый нос и заинтересованно фыркнуть. — Сам испугался и меня напугал. Выходи давай, лисья морда.       Он выбегает на дорогу, цокая отросшими когтями по остывшему асфальту, и останавливается у ног отца, потираясь. Тот наклоняется, приглаживая жёсткую рыжую шерсть на макушке, а потом подхватывает лиса на руки и грозно шепчет тому на ухо:       — Ты чего трубки бросаешь и полдня шатаешься неизвестно где? Я почему следить за тобой должен? — Коля скулит, пряча морду в сгибе отцовской руки и замирает. — Тебя на камерах видно было, не скроешься ты от меня. И в лагерь ты поедешь, не надо истерить. — Они подходят к машине, Колю сажают на сиденье. — Там не так, как ты себе это представляешь, поверь мне.       Коля лишь недовольно фыркает и скребёт лапами по кожаной обивке сиденья.