Если хочешь быть любимым - люби.

      В комнате, наполненной вампирами, царила гнетущая и тревожная атмосфера. Свет от языков пламени, играющих в камине, яркий и ослепительный, лишь подчеркивал напряжение, витающее в воздухе. Лица людей искажены беспокойством; кто-то нервно перебирает пальцы, кто-то бросает беспокойные взгляды на дверь, словно ожидая, когда же она наконец откроется.       Шепот и всплохи тихих разговоров переплетаются в одну общую симфонию тревоги, но все слова кажутся пустыми и бессмысленными. Каждый звук отдается эхом в замкнутом пространстве, усиливая чувство неуютности. Обостренные чувства заставляют мысли бегать быстрее, а в груди нарастает тяжесть, так несвойственная вампирам.       В воздухе ощущается напряжение — будто вместо кислорода вокруг витает что-то отдаленно знакомое с ароматом серы и тлена. Люди, находящиеся вокруг, безмерно близки друг другу, и эмоции Джаспера натянутые словно тетива ощущаются всеми без исключения. Здесь и страх, и отчаяние, и вина. Никто не знает, что произойдет дальше, и эта неизвестность давит на плечи, словно тяжелый туман застилает разум и лишает уверенности в своих действиях.       Каждый новый взгляд или движение вносят дополнительную ноту тревоги, и комната, полная людей, становится островком бегства от реальности, где каждый держит в себе свои страхи и переживания, не находя в этом хаосе утешения.       Кажется, что минутная стрелка, с каждым пройденным часом движется все медленнее. Время будто-то замерло вокруг них. Уже не слышно ни разговоров, ни тихого шепота. Каждый погружен в свои мысли. До рассвета оставалось два часа. — Я так больше не могу, — Роуз резко подрывается с кресла, на котором замерла, сидя последние пару часов, и стремительно покидает помещение, бросив сочувствующий взгляд на запертую дверь. Она скрывается в густой заросли деревьев через дорогу, мгновенно набирая скорость. — Я пожалуй пойду с ней, — Эммет неловко пожимает плечами, и в последний раз посмотрев на Джаспера, выходит из дома.       Теперь их осталось пятеро, дышать становится значительно легче и Джаспер чувствует как его плечи немного расслабляются. Эмоций, окружающих его вампиров слишком много и он с трудом выносит эту какофонию чувств. Его взгляд неотрывно следит за часами, словно подгоняя стрелку двигаться быстрее, но она остается невосприимчива к его молитвам.       Следующей не выдерживает Эсме, и он совершенно не винит её. Все же эмоционально она наиболее близка с Карлайлом и Эдвардом, несмотря на то, что в полной мере заботится о каждом из них. Ее взгляд полон печали, когда она покидает дом, с просьбой сообщить ей когда произойдут изменения.       В комнате практически ничего не напоминает о случившемся, за исключением участка пола, который он повредил. Книжный шкаф был заменен, так же как и туалетный столик, мебелью из маленького домика в середине леса, в котором каждый из них оставался когда хотел побыть один. Телевизор пришлось выбросить, как и большинство картин. Окна также зияют пустыми глазницами в отсутствии закрывающих их штор. Из-за этого, Джаспер прекрасно видит первые лучи рассвета, проникающие сквозь стекла.       Если они не уйдут сейчас, то останутся заложниками этого дома, пока на небе вновь не появятся тучи или не наступит вечер. Однако никто из них не собирается уходить. И если присутствие Элис и Карлайла понятно Джасперу, то Эдвард, просто молча сидит здесь, скрыв от него свои эмоции. Рассвет медленно растекается по небу, окрашивая его в бледные оттенки розового и серого, будто небо не решается по-настоящему проснуться. Свет, ещё слабый, но уже неумолимый, начинает касаться краёв подоконников, и Джаспер чувствует, как его кожа слегка зудит — не от боли, но от предупреждения. Как будто сама природа напоминает: вы не принадлежите этому времени суток. Элис сидит в углу, скрестив ноги, её поза — ложное спокойствие. Она смотрит в окно, но не на рассвет, а на точку за горизонтом, которую видит только она. В её глазах — не тревога, а ожидание. Что-то должно измениться. Что-то уже изменилось. Она не говорит об этом, но Джаспер чувствует: её внутренний ритм ускорился, как будто она слышит музыку, которую не могут разобрать остальные. Карлайл стоит у окна, спиной к свету. Его лицо в тени, но Джаспер знает, что за этой маской — усталость, глубокая и древняя, как сама его жизнь. Он не смотрит на часы. Он не смотрит ни на кого. Он просто ждёт. Не спасения — он давно перестал верить в него как в нечто внешнее. Он ждёт исхода. Его мысли словно рой маленьких пчёл, и даже не обладая талантами Эдварда, Джаспер знает о чём он думает, что его тревожит. Их мысли во многом схожи. А Эдвард… Эдвард по-прежнему сидит в кресле, руки сложены на коленях, пальцы сжаты в замок. Его эмоции — как тихая комната с запечатанными дверями. Джаспер не может их прочесть, и это пугает больше, чем крик или гнев. Он знает, что за этим молчанием — буря. Не внешняя, не физическая. Та, что рвёт изнутри. Эдвард держит её в себе, как держит дыхание перед прыжком в пропасть. Эмпат знал, что Эдвард, несмотря на свои же слова и убеждения, беспокоится о Гарри, оттого и закрылся ото всех. Эти чувства новы для него. Ещё ни разу он так не переживал ни за кого из смертных. И вдруг — тишина становится плотной, почти осязаемой. Не потому что кто-то замолчал. Напротив. Всё вокруг — и шелест листвы за окном, и далёкий крик птицы, и даже дыхание вампиров — вдруг замирает. Время не тянется. Оно застывает. Элис резко поворачивается. Её глаза расширены. — Началось, — с придыханием говорит она, и взгляды всех в комнате устремляются на запертую дверь. Джаспер чувствует, как его сердце — давно забытое, давно не нужное — делает один, короткий удар. А может, это фантомный удар, как бывает с ампутированными конечностями. На мгновение его грудная клетка сжимается, а затем чуткий вампирский слух улавливат робкий стук, едва слышимый, но ошибки быть не может. Спустя мгновение стук повторяется и его плечи непроизвольно опускаются. Теперь он точно уверен, что это не были слуховые галлюцинации. Сердце Гарри снова бьётся. Стук повторяется — чёткий, ритмичный, как будто кто-то считает про себя: раз, два, три… пауза… и снова. Сердцебиение. Не вампирское. Человеческое. Медленное. Неровное. Но настоящее. И этот звук в настоящий момент самое восхитительное, что он слышал до этого. Его душа трепещет, поднимаясь куда-то в область горла. Джаспер чувствует, как по комнате проносится волна — не звук, не свет, а что-то ещё. Как будто реальность слегка сдвинулась, как старые доски под ногами, когда кто-то идёт по чердаку. Воздух становится плотнее. Запах серы исчезает. В прошлый раз его не было рядом во время её пробуждения, и Джаспер не может с уверенностью сказать, каждый ли раз возникает такое чувство, как будто смерть, стоящая на пороге и держащая его сердце холодными костлявыми руками, тихо выходит за дверь, отступая. Но сейчас он чувствует это каждой клеточкой своего тела. Карлайл поворачивается к Джасперу. — Ты должен пойти. Джаспер медленно встаёт. Его движения — как у человека, который впервые встаёт после долгой болезни. Он смотрит на свои руки, будто видит их впервые. Он делает шаг. Потом ещё один. Он идёт к двери, за которой, помимо едва слышного сердцебиения, теперь можно различить едва сдерживаемые мучительные стоны. И это словно придаёт ему ускорение: в доли секунды Джаспер оказывается у двери и с преувеличенной осторожностью поворачивает дверную ручку. Дверь не скрипит. Она открывается бесшумно, будто её смазывали каждый день в ожидании этого момента. В комнате царит полумрак, благодаря не плотно задернутым шторам. В центре большой кровати под толстым одеялом лежит она... Его настоящее и будущее, та ради кого он готов на всё. Ещё один стон прорезает тишину, и Джаспер видит, как Гарри сворачивается клубочком, становясь ещё меньше. Он не успевает обдумать свои действия, как оказывается позади неё и нежно, со всей осторожностью обнимает её. Его руки остаются поверх одеяла, а прохладный нос утыкается в растрёпанные волосы.. — Всё хорошо, — шепчет едва размыкая губы. — Я с тобой. Ты не одна. Я тебя не оставлю. Никогда. Гарри дрожит — мелкой, непреконтролируемой дрожью, как будто её тело не может решить, то ли сжаться в комок, то ли разлететься на части. Каждый вдох — рваный, каждый выдох — почти стон. Она не открывает глаз, будто боится, что, если откроет, всё исчезнет. Или, что хуже — не исчезнет. Джаспер чувствует каждую её судорогу, как будто это его собственное тело бьётся в спазмах. Но он не шевелится. Он прижимается ближе, несмотря на то, что каждая клетка его кожи накалена до предела. Касаться её, дышать ей одновременно самое болезненное и самое прекрасное чувство на свете. — Джаспер… — выдыхает она, наконец, голосом, пересохшим, как пустыня. — Я здесь, — тихо говорит он, гладя её по волосам прохладной ладонью. — Ты жива. Ты вернулась. Я чувствую твоё сердце. Оно бьётся. Она слабо вздрагивает от его слов, будто не верит. Потом — медленно, с усилием — поворачивается к нему. Её лицо бледное, измождённое, глаза запавшие, но в них — огонь. Слабый, но настоящий. Человеческий. Живой. — Я не хотела… — шепчет она. — Я не хотела умирать. Но я не могла остановиться. Это сильнее меня. — Нет, — перебивает он, твёрдо, почти резко. — Не говори так. Она закрывает глаза, и по её щеке скользит слеза. Одна. Человеческая. Тёплая. Он ловит её пальцем, будто драгоценность, которую нельзя потерять. Его взгляд мечется по её лицу, считывая малейший изменения. Джаспер видит как глубокая склада между бровей постепенно расслабляется, как поджатые губы вновь наливаются кровью, чуть приоткрываясь и как мокрые ресницы поднимаются, являя ему чистый взгляд. За дверью — тишина. Остальные не врываются. Не спрашивают. Они чувствуют. Элис знает. Карлайл понимает. Эдвард, возможно, слышит каждый их вздох, но молчит. Это их момент. Единственный, хрупкий, как паутинка в утреннем тумане. Джаспер не знает, сколько они так пролежали, смотря друг на друга. Он больше не считает секунды, он просто впитывает этот момент близости, отбросив все тревоги. В какой-то момент, когда Джаспер чувствует, что плечи Гарри окончательно расслабились, он осторожно садится на край кровати, не отпуская её руки. Он смотрит на неё — на каждый изгиб лица, на каждую царапину, оставленную кошмарами, на дрожь её пальцев. Он запоминает. Навсегда. — Ты голодна? — спрашивает он мягко. — Что-то болит? Она кивает, сжимаясь снова. — Я хочу… еду. Хлеб. Чай. Что-то тёплое. Он улыбается — впервые за долгие часы. Не вампирская маска, а настоящая улыбка, дрожащая, счастливая. — Сейчас принесу, — говорит он. — Я всё сделаю. Всё, что нужно. Он встаёт, но она хватает его за руку. — Не уходи, — просит. — Хотя бы на минуту. — Я не уйду далеко, — обещает он. — Я буду рядом. Даже если выйду — я всегда рядом. Она кивает, отпуская его руку, но не отводит взгляда, пока он не исчезает за дверью. В гостиной — напряжённое молчание. Все смотрят на него. Элис первой встаёт. — Она жива, — говорит Джаспер, и в его голосе — не вопрос, не сомнение, а утверждение. — Сердце бьётся. Говорит. Плачет. Она вернулась. Элис закрывает глаза. На её лице — слезы. Не от печали. От облегчения. От прорвавшейся надежды. Карлайл подходит ближе. — Как? — спрашивает он. — Что с ней? — Не знаю, — честно отвечает Джаспер. — Но это не важно. Важно, что она здесь. И я не позволю никому — ничему — забрать её снова. Эдвард встаёт. Подходит к окну. Смотрит на рассвет, который уже окрасил небо в золото. — Я слышал её, — тихо говорит он. — В самый последний момент. Когда она… уходила. Она думала о тебе. Только о тебе. Джаспер кивает. — Я сделаю так, чтобы она больше никогда не думала о смерти, — говорит он. — Я сделаю так, чтобы каждый её день был полон света. Даже если мне придётся стоять между ней и солнцем. Элис улыбается сквозь слёзы. — Ты уже это делаешь, — говорит она. — Просто иди. Принеси ей чай. И хлеб. И, может быть, немного мёда. Джаспер кивает и направляется на кухню. Его шаги — тихие, но твёрдые. За спиной — рассвет. Перед ним — жизнь. И сердце, которое снова бьётся. Он знает, насколько Элис тяжело удержаться и не ворваться в комнату к Гарри, и он благодарен ей за терпение и чуткость. На кухне всё по-прежнему. Стеклянные шкафы отражают первые лучи солнца, проникшие сквозь окна без штор, и Джаспер морщится: каждый отблеск режет глаза, будто напоминает, что они — не люди, что они — не должны быть здесь, в этом свете, в этом времени. Но он не останавливается. Он знает, где лежит хлеб — в герметичной коробке на верхней полке. Стеклянные баночки с чаем стоят на открытой полке рядом с плитой. Он выбирает с этикеткой Earl Grey, в надежде, что аромат бергамота успокоит ее. Мёд — в шкафчике рядом с раковиной, в керамичной баночке с трещиной на боку. Он включает чайник. Звук нарушает тишину, как выстрел в пустом соборе. Вода ещё холодная, но он ждёт. Не торопится. В его мире время всегда растянуто, но сейчас — оно сжимается, сжимается, будто пытается поместить целую вечность в эти секунды. Пока вода нагревается, он осматривает кухню. Всё здесь — часть её. Каждая царапина на столе, каждый след от пальца на холодильнике, каждый запах, скрытый под запахом чистящего средства. Чайник начинает шуметь. Джаспер аккуратно наливает воду в фарфоровый чайник, бросает листья чая. Два кусочка сахара — как она любит. Хлеб кладёт в тостер, потому что помнит, как она ела поджаристый хлеб. Когда тосты подрумяниваются, он кладёт их на тарелку, рядом — чашку, баночку мёда, ложку. Всё аккуратно, как будто сервирует не завтрак, а священный обряд. И тут он чувствует — не слышит, не видит, а чувствует. Где-то в доме — движение. Лёгкое, неуверенное. Шарканье ног по полу. Он замирает. Сердце, которого у него нет, снова делает удар. Она встала. Он собирает всё и идёт обратно, неся поднос, но уже не торопясь. Когда он входит в комнату, Гарри сидит на кровати, прислонившись к изголовью. Одеяло стянуто до пояса, руки обхватывают колени. Лицо бледное, но в нём уже нет той пустоты, что была раньше. Взгляд — живой. Испуганный, но живой. — Ты встала, — говорит он, ставя поднос на тумбочку. — Как ты себя чувствуешь? Она смотрит на него. Долго. Потом шепчет: — Я не помню, как вернулась. Я помню… тьму. Холод. Лица людей, много лиц...И голос. Твой голос. Ты звал меня. Джаспер опускается на колени у изголовья кровати, берёт её руку. Холод его кожи — контраст с её теплом, и это ощущение почти болезненно прекрасно. — Я бы звал тебя вечно, — говорит он. — Даже если бы пришлось кричать в пустоту тысячу лет. Я бы не сдался. Она сжимает его пальцы. Слабо, но достаточно, чтобы он почувствовал — она здесь. Она с ним. — А что… что со мной? — спрашивает она. — Я чувствую себя… по-другому. Она смотрит на него, и в её глазах — слёзы. Он чувствует каждую её эмоцию, каждое сомнение и тревогу. Ему хочется сказать ей так много, а спросить ещё больше, но он сдерживается, улыбается краешком губ и отвечает. — Мы со всем разберёмся. Я обещаю. — Дай мне чай, — просит она слабо. — И мёд. И, пожалуйста… не отпускай мою руку. Он улыбается. Берёт чашку, осторожно вливает туда мёд, размешивает. Подносит к её губам. Она делает глоток. Морщится от горячего, но улыбается. — Слишком горячий, — шепчет. — Как раз как надо. Он смеётся — тихо, с облегчением, как человек, который впервые за долгое время почувствовал, что дышит полной грудью. За окном рассвет завершает своё восхождение. Солнце уже не просто касается дома — оно заливает его светом. Вампиры в гостиной отступают в тень, но Джаспер не уходит. Он остаётся рядом с ней, и будет оставаться столько сколько потребуется, если это нужно, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Потому что теперь он знает: даже если она — не человек, не вампир, даже если её природа — загадка, которую никто не сможет разгадать, — она жива. И пока она живёт, он будет стоять на границе света и тьмы, держа её за руку. И этого — достаточно. Солнце, уже не просто рассветное, а полноправное, золотое, льётся через окна, заливая комнату светом, от которого стены кажутся прозрачными. Лучи касаются края кровати, но не доходят до Гарри — Джаспер инстинктивно сдвигается, закрывая её своим телом, как щитом. Она делает ещё один глоток чая, медленно, будто пробуя мир заново. Её пальцы дрожат, но теперь — не от ужаса, а от усилия, от жизни, возвращающейся в каждую клетку. Она опускает чашку, смотрит на него. — Я помню… — начинает она, и голос её звучит тише, чем шелест листьев за окном. — Я помню, как умирала. Это было… Прости... — она качает головой опустив взгляд. Джаспер сжимает её руку. Он не отводит взгляда. — Но ты вернулась, — говорит он. — Ты выбрала вернуться. — Я не выбирала, — шепчет она. — Я никогда не выбирала вернуться. Я хотела покоя. — она замолкает, глотая ком в горле. — Но он... Он отпустил меня. Впервые за столько лет я увидела его, — слезы снова начинают течь по бледному лицу и Гарри вытирает их свободной рукой, — а он просто отпустил. Джаспер чувствует, как что-то внутри него ломается и тут же срастается по-новому. Он уже принял решение. Не смотря ни на что, он выслушает её, он поймёт мотивы её поступков. — Я хочу встать, — говорит она вдруг. — Я хочу выйти. Увидеть деревья. Почувствовать ветер. Я… я боюсь, что если останусь здесь, снова начну бояться. Джаспер кивает. Он понимает. Замкнутое пространство, тяжесть прошлого, стены, видевшие её страдания — всё это давит. Ей нужно небо. Простор. Жизнь. — Тогда пойдём, — говорит он, вставая и протягивая руку. — Только не быстро. Медленно. Я с тобой. Она опирается на него, когда встаёт. Её ноги дрожат, тело будто забыло, как ходить. Он обнимает её за талию, поддерживает, шаг за шагом, как будто ведёт ребёнка, делающего первые шаги. Каждое движение — усилие. Но она идёт. Они выходят из комнаты. В гостиной — тишина. Остальные стоят у стены, в тени. Элис смотрит на них с благоговением. Карлайл — с облегчением. Эдвард — с чем-то, что похоже на зависть. — Мы выходим, — говорит Джаспер, не останавливаясь. — Она нуждается в воздухе. Никто не возражает. Никто не задаёт вопросов. Они просто кивают, как будто это — часть ритуала, которого все ждали. Дверь за ними закрывается. За порогом — утро. Лес, омытый росой. Пение птиц. Ветер, ласкающий кожу. Гарри замирает на крыльце, закрывает глаза, вдыхает. — Спасибо, — её голос едва громче шелеста листвы. — Спасибо, что вернулся. Гарри поворачивается к нему и в её изумрудных глазах он видит целый мир, который ему только предстоит узнать. Она делает шаг вперёд. Потом ещё один. Он идёт рядом, не отпуская её руки. Они идут к опушке, где деревья расступаются, и видно небо — огромное, бескрайнее, ещё розоватое от рассвета. Они останавливаются у самой границы леса, где трава ещё влажная от ночного тумана, а солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, рисуют на земле узоры, будто живые, отражаясь от его кожи и словно солнечные зайчики скачут вокруг. Гарри медленно опускается на колени, касается пальцами земли — холодной, сырой, настоящей. Она проводит ладонью по траве, будто проверяя, существует ли всё это на самом деле. Джаспер опускается рядом, не отводя взгляда. Он видит, как её грудь поднимается и опускается — ритм, который он считал утерянным навсегда. Каждое дыхание — чудо. Каждое мгновение — дар. Она улыбается — слабо, но искренне. Потом встаёт, медленно, опираясь на его руку. Ветер подхватывает её волосы, и она поднимает лицо к солнцу, закрыв глаза. — Я хочу жить, — говорит она. — Не просто существовать. Не просто дышать. А жить. — Тогда живи, — шепчет он. — Я буду рядом. Каждый шаг. Каждое утро. Каждый рассвет. Она делает шаг вперёд — и он идёт следом. Они идут по опушке, вдоль границы леса, где свет и тень переплетаются, как прошлое и будущее. Птицы поют. Ветер шепчет. Земля помнит каждый их след. А в доме, позади, остальные стоят у окна. Элис улыбается, зная, что видела это — не как предсказание, а как обещание. Рассвет стал днём. Солнце — ярким. А в лесу, на опушке, два силуэта идут рядом — один тёплый, дышащий, живой. Другой — прохладный, молчаливый, вечный. Её душа поёт от радости за Джаспера. Она знает, что теперь всё будет по-другому. Им был нужен этот момент, этот последний миг ужаса и разрушения, чтобы на выжженных обломках построить что-то новое и прекрасное.