Тонкая работа распознавания феромонов

Сбегается охрана, но они успевают уйти. С главного компьютера он отдаёт приказ рассредоточиться на нужной ему территории, и так, чтобы они с Ильёй смогли незаметно выбраться наружу. Они уже добираются до парковки, когда люди в форме находят тело Уэверли. Снова звучит красная тревога. Илья выбивает стекло у одной из машин и заводит её без ключа. Он мается с проводами, но спасительный звук заведённого двигателя даёт надежду, что их здесь не похоронят. — Наконец-то! — говорит Наполеон. — Ты мог это сделать сам, Ковбой, если, по-твоему, я долго возился… Есть всего две хорошие вещи в происходящем. Во-первых, у них снова наступают перепалки. А, во-вторых, не звучат имена. Эти две вещи заставляют Соло усмехнуться. — Ты невыносим. — А ты — ужасный агент. И это всё правда. Из плохого: Илья не знает, к кому они могут обратиться. У них целый завод по изготовлению химического оружия. У них целый мир, с недавно умершим диктатором в нём. Какого чёрта, хочется спросить Илье, когда он в полной мере осознаёт, в какое дерьмо умудрился вляпаться. Машина сносит шлагбаум на скорости пятидесяти миль в час. Кто-то стреляет в них с поста охраны, попадая в зеркало заднего вида. Соло на сидении съезжает вниз, чтобы пули не попали в него. Ох, это обманчивое чувство безопасности. Но всё зависит от ракурса — знают оба. И пока что разбитое переднее окно, расколотое зеркало, не дают лишнего повода думать о том, что всё у них в порядке и спасение близко. — Нам нужно будет связаться с Габи, — говорит Илья. — Не самое лучшее время, чтобы делать предложение, если вдруг ты решился, — усмехается Соло. Они объезжают здание кругом, давая себе прострелить дверцу сзади. Где-то там в здании кто-то кричит «это, блять, моя машина». — Юмор к тебе вернулся, отлично. Может, теперь, подумаем о деле? — И что ты задумал? — У Габи больше сейчас связей. А ещё — её отец кое-что смыслит в оружии. И если кому доверять, то, пожалуй, ему. Человеку без замашек на место тайного мирового правительства. — Твоя правда, — нервно усмехается Соло. Он знает: им ещё предстоит об этом поговорить. Предстоит пробить не одну стену: и буквально, и фигурально. Сетчатый забор прогибается от удара их машины. Капот, как гармошка, съёживается, и всё искрит, когда они пытаются выбраться из машины. Вдалеке слышны голоса охраны. Соло понимает: недостаточно далеко их всех расставил. Они забираются на машину, чтобы перебраться через забор. Насколько будет странно бежать по лесу, будучи в одной грёбанной больничной робе? Илью, кажется, совершенно ничего не смущает. И даже перспектива, что им придётся часами пересекать этот лес, пока они не выберутся к безопасной дороге, — его тоже не смущает. Им придётся быть на ногах, пока они не смогут остановить машину, пока не смогут убедить водителя, что они не сбежали из тюрьмы. Они не сумасшедшие. Илью ничего не смущает. Ничего, кроме вопроса «как ты?» Чисто для протокола: Соло всё ещё ничего не чувствует. Соло всё ещё не хочет вспоминать имена. Соло всё ещё не может понять, выбрал он на этот раз себя или не себя. Они бегут часа два без нормальной передышки. Останавливаются только тогда, когда понимают, что позади нет толпы с оружием наперевес. Толпы с фонариками и шипящей рацией. «Где они? Их кто-нибудь видит?» — Я в порядке, Большевик. Что за волнения? Илья пожимает плечами. Он и сам в выражении чувств чуть больше, чем полный ноль. — Переживаю за тебя. И твоё состояние. — А какое моё состояние? — От тебя всё ещё тяжело пахнет. Больно дышать, понимает Наполеон. В медицинской практике есть такая особенность — проверять чужое здоровье по запаху. По его выраженности и по тому, насколько легко его вдыхать. Людям с тяжёлыми психическими расстройствами прописывают самые сильные подавители, чтобы люди рядом с ними не задыхались от боли. Запах депрессии — самый мерзкий из всех. Он такой гнетущий, что пациентов готовы принимать только в противогазе. Эти внутренние метаморфозы не останавливаются. Весь запах сгорает у кого-то за несколько месяцев. У кого-то — за пару лет. А потом наступает серая зона. Зона без запахов. Полная апатия. Соло надеется, что вскоре Илья задышит нормально. — Попробуй сосредоточиться на природе. На других вещах. Это помогает не анализировать только феромоны. От этого можно отключиться, говорит Соло. Просто щёлк, и, оказывается, вокруг ещё есть звуки, цвета, не только запахи. Соло нужно об этом напоминать самому себе. Он ведь всё ещё видит и слышит целый мир. — Какова вероятность, что нам попадётся машина? — выходя на дорогу, спрашивает Илья. — Какова вероятность, что машина остановится, завидев нас? — Соло разводит руками. Он в больничной робе. Весь взъерошенный. Бледный. Кое-где с каплями крови на одежде. Его забавляет то, с каким оптимизмом Илья надеется только на обстоятельства, ведь, по сути, им нужно чудо, как минимум. Машин на трассе совершенно нет. Ещё с полкилометра они идут пешком, а потом появляются яркие фары вдалеке. Машина не останавливается, и Соло их не обвиняет. Он бы и сам остановился только по той причине, что слишком уж самоуверен. За первой машиной появляется вторая, третья. И дальше их едет всё больше и больше. Не так много, чтобы поверить в удачу и обнадёжиться в ней, но достаточно, чтобы в голову закралась мысль, что хоть один человек решит рискнуть и с ними заговорить. Так, в общем-то, и происходит. Chevrolet Bel Air останавливается на обочине, и женщина их окошка высовывает голову с ярко-ярко розовыми волосами, и кричит: — Помощь нужна? Она открывает им дверь и с ухмылкой спрашивает, что они здесь забыли. Выглядят так, словно сбежали из ада. И если бы рядом была тюрьма, она бы ни за что не остановилась, но какие-то крохи логического мышления навели её на мысль, что перед ней не сбежавшие преступники. Отчасти, она права. И отчасти — не права. Соло думает, что в постправдивом мире, такие суждения можно будет применить ко всему. Свобода — это рабство. И ещё другие истины антиутопии, записанные людьми, пережившими великую депрессию. Она заставляет их петь гимн США, пока они добираются до отеля рядом с заправкой. Она не требует денег — ей достаточно патриотизма и того, что она не знает, что Илья — русский. Если бы статья была верна и от целой нации пахло особенно — у них не было бы и шанса на помощь. Как хорошо, что не всё, написанное людьми, является правдой. — Я куплю нам еды и новую одежду, — Илья умывается. Они расплачиваются наличными, теми, что Илья приберёг на всякий случай. Если пересчитать всё, то, быть может, им даже хватит на билеты до Германии. — Я свяжусь с Габи, — говорит Соло. И больше они ни о чём не говорят. Взгляд у Наполеона перестаёт быть потерянным только спустя сутки. Они оба спят в чём есть, а потом встаёт вопрос, как и куда им выбираться. — Всё же Германия? — спрашивает Илья. — Всё же Германия. Видимо. Наполеон знает, что это будет верно — обратиться за помощью. Позволить кому-то вмешаться. Позволить эту огромную рану хирургически изменить на ту, с которой дальше мир уже сможет справляться сам. Никаких тайных мировых правительств. Никакой конспирологии. Мир не становится лучше с хорошими людьми, мир становится лучше с хорошими поступками. Наполеон расправляется с больничной робой стоя на холодном кафеле в этой узкой комнатке — туалет в отелях оставляет привкус уныния и бедности. В углах душевой кабины, к счастью, нет плесени. Соло брезгливо осматривается, привыкший совсем к другой жизни. К той роскоши, которой его наделяла работа. И впервые думает о том, что Илье ведь не противно это всё. Илья просто видит мир как картины обычной жизни. Своей жизни. Они работали на одних и тех же людей только по той причине, что одному из них больше некуда было податься, а другой и не хотел куда-то уходить. Так приятно было думать о себе, как о ещё одном герое Америки. Но если бы не эта любовь к богатству и адреналину, что Соло смог бы сотворить со своей жизнью? Было ли бы там место прекрасному? — Тебе нужна помощь? — Илья заглядывает к нему без стука. Дверь тихо открывается, и сталкиваются два взгляда. Соло своей наготы будто бы и не замечает. — Решил потереть мне спину? — приподнимает бровь с ухмылкой Наполеон. — Если только ты сам не можешь. — А если могу? Илья дёргает уголками губ. — Ты невыносим. — Я знаю. — Ты в порядке? Наполеон пожимает плечами: ему уже лучше. Мир всё ещё блеклый, но оттенки в нём появляются благодаря другим чувствам. Илья решается переступить порог. — То, что произошло, — начинает он. — Я не ожидал такого исхода событий. — Невозможно добиться абсолютной предсказуемости в мире, где торжествует случайный порядок. Снова статьи, думает Илья. Вычитанные из журналов истины. Новостные сводки. Жёлтая пресса. Соло впитывает всё, как губка, а потом подтекает этими истинами в голове, если мир слишком сильно его сжимает. Пожалуйста, мир, остановись. «Ты не справился со своей работой». Илья может теперь представить свою жизнь, как бесконечное бегство. Но Габи обещала помочь. Обещала познакомить их с людьми, которым можно доверять. С людьми, у которых свои интересы. Есть такая наука — психогенетика. Она изучает то, сколько в поведении людей взято из генов, а сколько — из окружения. И вот неприятный факт: гены с возрастом становятся сильнее, они выходят на первый план. И если ты, Илья, был рождён людьми, интеллекта которых хватило только на то, чтобы дать государству себя растоптать, то хватит ли тебе ума понять, что вероятность такого исхода для тебя велика? Илья не думает, что его жизнь теперь станет другой, потому что Наполеон сделал выстрел. Ему кажется, что сейчас небольшая рекламная пауза на счастье, но потом закрутится старая киноплёнка. Илье выдадут костюм, Илье выдадут имя, Илье скажут, что он обязан делать. И скажут: выбирай. Отель на Фридрихштрассе или отель на Унтер ден Линден? — О чём ты задумался? — Наполеон стоит к нему вполоборота. Он готов забраться в душевую или задержаться для разговора. Неуместного. Лишнего. Илье бы стоило подождать. Но если Илья никак не может, Соло будет перед ним обнажён не только телом. — Мне не нужно дышать тобой, чтобы понимать, что от тебя за версту несёт чем-то сомнительным. Илья думает о том, что этот запах креозота опасен. Но Наполеон мог бы возразить. Наполеон мог бы сказать, что петрикор может убить человека. После дождя в воздух поднимаются разные бактерии. Часть из них может быть патогенами заболеваний. Сибирская язва, бубонная чума, столбняк, ботулизм — и всё в одном запахе. Дыши глубже, если ещё в состоянии. — Я думаю о том, что будет дальше. С тобой. Со мной. С нами, — Илья не уходит, хотя мог бы. — Но, как ты и сказал, ничего не предугадать заранее. — Тебя тревожит, будем ли мы в бегах или будем работать с Габи? — В большей степени — да. — А в меньшей? — Наполеон приподнимает брови. — Если быть откровенным, то я думаю о том, что между нами. Соло усмехается, будто этот вопрос не ставит его в тупик. Вот нисколько. Совершенно понятная картина мира и взаимоотношений. — А что между нами? То, что заставляет некоторых морщится и вызывает тошноту. Под грифом запретно. Никак не объяснено, но точно вне закона в некоторых странах. Особенно — в России. Соло разворачивается и говорит: «если хочешь узнать, то присоединяйся». И он забирается в душевую. Он, давно расставивший для себя приоритеты, и Курякин, не понимающий, в каком зачатке эмоции нужно было подавить, чтобы они не вырывались наружу. Со вздохом, будто это тяжело, он снимает с себя одежду. Под тёплые струи воды он забирается, уже будучи уверенным в том, что не получит никаких ответов. Он хорошо знает Соло, чтобы понимать его запах. — Я заметил, что у тебя выделяются определённые феромоны рядом со мной, — Илья не улыбается, он только голосом даёт понять, насколько это важное замечание. Наполеон подставляет свою шею: так и есть. Если бы Илья ничего не чувствовал, ему было бы легче принять и смириться с тем, что он привязан к тому, кто так терпко, сильно и избыточно пахнет. Чья кровь добавляет оттенки. С кем поцелуй после этого отдаёт привкусом отчаяния на языке. И жажды. Такой нестерпимой, что во время поцелуя они сталкиваются зубами и рычат друг на друга, но не думают остановиться. Илья ещё помнит, что было в номере отеля между ними. Помнит, как было тяжело делать первые шаги, и думает, что сейчас ему тоже понадобится направление, однако руки действуют сами, не согласуя каждое движение с моралью в голове. Внутренний голос замолкает от ответного укуса в шею. Наполеон прокусывает тонкую кожу, слизывает кровь. Он всё ещё не чувствует запахи, но он чувствует тепло. Чувствует легкую горечь на кончике языка. И целует снова, делясь оттенками, которые ещё ощущает. Однажды он сможет с этим смириться. Илья пальцами скользит по его телу. От рёбер до ягодиц, упруго их сжимая и рывком притягивая к себе. Кожа к коже. Дыхание к дыханию. Они уже это проходили. Илье вовсе не нужно думать о норме и о том, что в его стране за нечто подобное ему грозила бы тюрьма. Это не любовь, это что-то похожее на проклятие. Когда хочется быть вместе, но всегда есть какие-то невидимые преграды. Люди между ними говорят о том, что им двоим противопоказано работать вместе. Уэверли сделал Наполеону огромную услугу, позволив им двоим стать командой. И теперь он будет гнить под землёй, так и не успев пожалеть о всех своих решениях разом. Мёртвым плевать на живых. Только живым не плевать на мёртвых. — О чём ты думаешь? — Соло носом ведёт по плечу. Он ещё помнит этот идеальный путь считывания феромонов. И сколько он не повторяет это движение, он чувствует только тепло. Теперь Илья для него закрытая книга. — Как ты сейчас пахнешь? Илья не знает, какой он имеет запах. Он не принюхивается к себе, да и среди всех этих бутыльков с шампунями, он чувствует химозный цитрус, а не запах сырой земли. Он с трудом сейчас различает оттенки Соло. Это больше похоже на парфюмерный магазин — невыносимая смесь того, что по отдельности привлекает. — А какой запах исходит от меня? Илья бы мог соврать: «ты пахнешь как то место, в котором хочется остаться». А потом бы добавить: «ты пахнешь как дорога, как новая жизнь». Но он честен с собой и честен с Наполеоном, поэтому принюхивается и признаётся: — Я не знаю. — Ты в этом лучше, чем думаешь, — напоминает Соло. В экстренной ситуации он проявляет себя, как профессионал. Он в состоянии этим управлять. В состоянии держать в голове эти оттенки. Вечный анализ того, что происходит рядом. Разве не это называют жизнью? Для Декарта основой познания мира были именно мысли, которые служили подтверждением его существования. Cōgitō ergō sum. Соло вычитал это в какой-то статье ещё в детстве. У него были целые полки с энциклопедиями и журналами. Он вырезал оттуда яркие заголовки и клеил их в тетрадь. Он узнавал всё больше и больше о мире, в котором ему предстояло жить. Казалось, что это ему поможет. Но миром управляли люди, которые не читали научных трудов Дарвина, не знали Луи Пастера, ничего не слышали о теории относительности и могли разве что сказать, что траву в зелёный цвет окрашивает хлорофилл. Илье всё ещё сложно принимать происходящее за истину. То, что должно было быть для него отвратительным, сейчас является чем-то необходимым. Но эти шаги к принятию так тяжелы. Так невыносимо жестоки. Это как признавать свою вину, как работать над страхом, как быть тем, кого не уносит течение. Всех уносит, а он остаётся на месте и пытается плыть против. В детстве говорили: вот вырастешь и встретишь ту самую. Говорили о семье, о детях, об ипотеке, о домике с вечнозелёным газоном. Они знали, что зелёное — это хлорофилл. И больше ничего не знали. Не представляли, что солнце на самом деле не жёлтое, что атмосфера рассеивает и поглощает коротковолновый спектр. — Илья, — Соло обхватывает его нахмуренное лицо руками. — Я ничего не чувствую. Это трагедия с актом насилия над собой. Илья смотрит на Соло и понимает, насколько ему это важно. Он выключает тёплую воду и старается дышать всем вокруг. Справа от него средства личной гигиены. Слева лишь толстое стекло душевой кабины. Сверху капает вода. «Она плачет по тебе, Наполеон, по тому, что ты потерял». Кап-кап. Воде тоскливо за них. Илья дышит и говорит: — От тебя пахнет так, словно у тебя лёгкий жар. Если зайти в метро, в ужасную сырость. Думаю, тебе нужно будет ещё немного поспать, чтобы восстановиться. Я чувствую лёгкую горечь. Нотки полыни, которые перебивает твой основной запах. Если закрыть глаза, то всё застилает красным. Ты пестришь этими запахами, часть которых сложно разобрать по отдельности… Но я понимаю, что в сумме с тобой происходит. Илья и правда понимает. Понимает это желание между ними, чувствует эту связь. Понимает тоску. Горечь. И страх. Понимает растерянность и усталость. Соло сейчас как огромный метрополитен со станциями разных чувств, а Илья сидит в душном вагоне, обливается потом и не желает выходить. Он бы уснул в этом вагоне метро, дождался бы, пока станет лучше, и вышел на конечной станции, чтобы посмотреть на Соло снова. На нового человека, решившего двигаться дальше. Илья просто видит, что Соло с этим справится. — А теперь? — Соло наклоняет голову, но Илья сначала целует его губы, а только потом носом прижимается к шее. Он был прав, когда думал, что раз Соло понимает все оттенки, он может ими управлять. Может делать так, что при следующем вдохе феромоны будут оседать внутри ощущениями, которые помогут обмануть оппонента. Помогут обокрасть его верные реакции и оставить ни с чем. — Как ты это делаешь? — шепчет в шею Илья. Соло, кажется, собой доволен. — Я научу тебя этому, — обещает он. — А сейчас расскажи, как пахнешь ты. Илье нужно больше концентрации, чтобы почувствовать себя. Он даже не думает о том, что может солгать. — Будто прошёл ливень, а мы в лесу, вот так я сейчас пахну, — говорит Илья. Соло даже закрывает глаза, чтобы ярко это представить. — Почти удушающе терпко. Будто если ты останешься в этом лесу, это станет смертельным. Очень трудно уловить другие оттенки. Если бы ты начал дышать глубже, ты бы точно ощутил, как они меняются. От лёгкого землистого запаха до запаха металла. Ты уловил бы даже ваниль от той щемящей нежности, на которую я только способен. На деле Соло бы почувствовал больше, но и то, что есть сейчас — уже хорошо. Он в голове своей прокручивает эти мысли. Лаванда — запах спокойствия. Ваниль — запах нежности. Розмарин — запах настороженности. Оттенки цитруса — знак хорошего настроения. Соло прокручивает это в голове, чтобы не забыть. Илья говорит о том, как будут меняться его феромоны. Говорит о том, как ощущается он сейчас. Соло даже не дышит — внимательно слушает о нём. И представляет словарь запахов в голове. Миндаль — запах болезни. Если закрыть глаза, то представляться он будет зелёным, уходящим в болотные оттенки. Цветочные ноты всегда раскрывают характер. Розы, нарциссы, пионы, ирисы. Молодые пахнут с оттенком базилика, который после переходит в запах свежескошенной травы. Старики напоминают запах сена. Соло имеет слишком богатый обонятельный словарь, чтобы прекратить об этом думать. Чтобы узнать человека, ему достаточно было дышать рядом с ним. Чтобы теперь узнать Илью — ему нужно слушать. Этот тихий и спокойный голос, что скрывает за собой целую постройку стереотипного мышления. Краеугольный камень его рассуждений — это мыль о том, что всё неправильно. Так быть не должно. Но в этот вечер он этому позволяет случиться. Его руки всё ещё находятся на горячей коже, он пальцами ощущает, как напрягаются мышцы внизу живота, как Соло слишком горячо выдыхает ему на щеку. Они снова целуются. Уж это в своей голове Илья смог нормализовать. Что-то должно происходить слишком часто, чтобы стать обычным. Естественным. Простым. И, быть может, даже необходимым. Горячая вода не льётся прямо над их головами, и то обжигающее, что чувствует Илья — это чужие руки, постепенно приходящие в движения. В ответную ласку, которую Илья бы ни за что не потребовал сам. Но Соло видит потребность в том, чтобы не только получать. — Если тебе тяжело, — начинает Соло. Он ведь не чувствует правду, он только помнит, что Курякин уже рядом с ним ощущал. — Если вдруг… — Пожалуйста, помолчи. Это для Соло любить очень просто и естественно. Как забрать чужую вещь из кармана и назвать это случайной находкой. Он душу чужую выковырять готов, это Илья на своей шкуре ощущает, потому что внутри кровоточит. И никак не желает затягиваться. — Я просто интересуюсь, — усмехается Соло. — Ты просто… помолчи, — повторяет Илья. И видно, что это сложно. Им двоим сложно. Но Соло давно для себя многое прояснил. И когда-нибудь Илья его в этом догонит, если не решит внезапно, что это всё не для него. «Прости, но это ошибка». «Прости, но этого быть не должно». Или что теперь люди говорят друг другу, прежде чем уйти в никуда. Кажется, что дорога будет вечной, но из вечного у них только смерть перед носом, отдающая запахом ментола. Илья гладит внутреннюю сторону бедра, пробираясь ближе к паху. Соло сдавленно стонет, когда на основание члена давят широкой ладонью. Илья особо не церемонится, ласкает недолго, и разворачивает Наполеона спиной к себе. Руки упираются в прохладное стекло, которое начинает постепенно запотевать от жара их тел. Их не видно во всем мире, они заперты в небольшом стеклянном ящике, и, кажется, вполне могут быть в нём счастливы. Без разговоров хорошо. Получается забыться от собственных мыслей. Влажные пальцы раздвигают ягодицы, и вскоре Илья вводит их внутрь по одному. Это уже с ним происходило. Это уже имеет в голове нейронный путь. Когда-нибудь Соло ему объяснит, что всё это значит. Когда-нибудь Илье придётся самому объяснять на пальцах, что Наполеон ни в чём не виноват. Сколько бы имён не было в его личном деле — сколько бы людей, которых не удалось спасти — это никогда не станет главным. Теперь уже — нет. Тот, кто нёс за это настоящую ответственность, лежит со свинцом в голове. Никого не будет после него. Имена сотрутся ото всюду, кроме жестокой памяти, говорящей Наполеону о том, что все эти люди ему доверяли. Они по-своему его любили. И по-своему за это расплатились. Всё будет хорошо. По крайней мере сейчас, в эту странную ночь, всё в жизни Соло будет хорошо. Илья придерживает его за бедро, не позволяя опускаться на пальцы самостоятельно. Он может этого желать, может думать об этом, но Илья внимательно следит: никто теперь Соло не сделает больно, даже он сам. Пальцы медленно погружаются в тепло. Медленно прорабатывают мышцы. Илья поцелуями покрывает плечи и загривок, вырывая из груди Наполеона низкий предупреждающий рык. Поцелуи переходят в укусы. И когда Илья смотрит на покрасневшую кожу, он хочет попросить время остановиться вот так. Когда вокруг всё мутное и неважное, и только Соло для него имеет настоящую ценность. — Ты мог умереть, — шепчет Наполеон. Ему важно, чтобы Илья это осознал. Чтобы он примерил на себе такую перспективу и больше никогда не ослушивался его инструкций. — Как и ты. Илья давит раскрытой ладонью на поясницу. Он всё делает преувеличенно медленно и осторожно. Там, внизу, где всё горит и раскрывается, Илья пытается не торопиться. Даже пульсирующее нутро не говорит ему о том, что можно бы и добавить пальцы. Можно их развести. Соло лбом упирается в прохладное стекло. — Ты боишься, — шепчет Наполеон. — С чего ты взял? — Ты не можешь не бояться, — усмехается Соло. Он снова становится тем привычным альфой: дерзким, нахальным и до раздражения самоуверенным. — Ты будешь удивлён, но я не развалюсь в твоих руках, если ты немного поторопишься. Член у Наполеона прижимается к животу и истекает смазкой. Но Наполеону нужно упираться в стену, чтобы держаться. И он шипит, когда пальцев становится больше и они расходятся внутри него. Внизу горит, и это то ощущение, которое Соло обожает на контрасте. — Я просто не хочу тебе делать больно, — признаётся Илья. Но Наполеону смешно: кое-кому придётся в действительности постараться, чтобы сделать ему по-настоящему больно. Чтобы переплюнуть Уэверли. Переплюнуть проклятия тех, кто ему доверял. Переплюнуть, в конце концов, самого Соло. — Я бы с тобой так не церемонился, — врёт Наполеон. И Илья догадывается, что Соло хочет боли. Что он думает, что заслуживает её. — А я буду, — Илья зубами цепляет кожу на загривке. Свободная рука перехватывает поперёк груди. Рывком Илья снова прижимает Наполеона к себе, пока ладонь не доходит до шеи, которую хочется сжать. И Курякин её сжимает. До момента, пока сделать вдох становится невозможно. — Буду делать то, что посчитаю нужным, — продолжает Илья. — Никаких инструкций. Никаких приказов. Никакой прошлой жизни. Всё это будет — знают оба. Но не сегодня, когда есть возможность пожить украденной жизнью двух дауншифтеров, нашедших самый дешёвый мотель в Америке, где пахнет бензином, пылью и старой мебелью. Где есть книжная полка со справочниками, которые не открывали с 1987 года. Где у девушки на ресепшене футболка с принтом художника, о котором никто ничего не знает. Страх не успевает накрыть с головой, потому что Илья разжимает пальцы. Соло на короткий миг ловит собачий кайф от недостатка кислорода, и когда приходит в себя, внутри него четыре пальца толкаются так естественно, будто всегда там были. Илья говорит: я не сделаю тебе больно. Но даже этими словами режет по чему-то живому внутри. — Дыши, — шепчет Илья ему на ухо. — Дыши. Всё хорошо. Как успокоишься, посмотри на меня. Соло рукой проводит по стеклу, но не видит ни собственного отражения, ни того, как выжидающе Илья на него смотрит. Голова поворачивается вбок, и в это же время его губы раздвигает язык. Илья целует его, едва придерживая за подбородок. Целует долго, настойчиво. Импульсы в его голове прослеживают этот привычный путь. Когда-нибудь он нормализует для себя близость с альфами настолько, что ему не придётся подолгу себя убеждать делать ещё один новый шаг. Наполеону горячо. Внутри, снаружи — со всех сторон. Его отпечаток руки остаётся на стекле напоминанием того, что он теряет над собой контроль. Илья вынимает пальцы. Он ягодицы раздвигает, и член ложится прямо между ними, головкой проезжаясь по растянутому влажному входу. Достаточно одного движения, чтобы оказаться внутри. Но Илья медлит. Когда-нибудь он сможет нормализовать это в своей голове. А пока ему нужно время. Ещё два поцелуя, и смешок со стороны Соло. — И после этого ты утверждаешь, что не боишься? Илья убеждён, что не знаком со страхом лицом к лицу. Убеждён, что даже будучи под чьим-то прицелом, он будет испытывать гнев, недовольство, любопытство — что угодно, — но только не страх. Из старых воспоминаний звучит голосом Наполеона: «не забудь притвориться трусом». Отдай отцовские часы. Сделай вид, что влюблён в Габи. Подумай о матери. Подумай об отце. Выбери жизнь. Выбери дорогой костюм. Выбери платье, выбери пояс, который не сочетается с ним. Выбери недоверие, выискивая в своей одежде прослушки. Выбери не себя. Реши, что нет никакой стороны и признайся: твоя мать действительно пользовалась спросом у старых друзей твоего отца. Илья носом зарывается во влажные волосы на загривке Соло, и дышит его феромонами. — К чёрту, — говорит он. — К чёрту. Во-первых, к чёрту все эти сомнения насчёт людей, которым можно или нельзя доверять. Во-вторых, к чёрту это размытое будущее. Илья знает, что его не ждёт ни семья, ни слава, ни спокойствие в этом сумасшедшем мире. Илья мог бы взглянуть в отражение, в свои потемневшие глаза, и сразу понять, к чему всё идёт: он не менее сумасшедший, чем этот мир. Он выходец из него. Он часть этого огромного механизма. К чёрту. Какое будущее его ждёт? Только Колыма. Он будет птенцом в огромной мясорубке, которая заживо будет перемалывать его в субпродукты. Они проделывают это с животными. Они проделывают это с людьми. В-третьих, к чёрту этот сценарий жизни, который они могут продать разве что Вуди Аллену или Джону Клизу. К чёрту всё, подсказывает внутренний голос. И ему придётся повторять это всё по нескольку раз, чтобы хоть немного приблизить Илью к принятию своей жизни и самого себя. Болезненный стон приглушает на время мысли. Соло сжимает руки в кулаки и этими кулаками упирается в стекло. Илья входит медленно, осторожно, понимая, что не только ему нужно время, чтобы что-то принять. Это не так уж и сложно, говорит себе Наполеон. Он отдаёт приказ быть цельным, быть собой и не задыхаться от горячих рук и плотно прижатых бёдер. Илья налегает сзади, заставляя его дрожать. Но Наполеон говорит себе: соберись. Не сжимайся. Будь цельным. И держи глаза открытыми, даже если хочется их закатить с протяжным стоном и забыться. Илья рядом. Он ощущает, как туго внутри. Именно так Илья бы мог себе всё представлять, но реальность имеет куда больше красок. Ещё один болезненный стон со стороны Наполеона, но такой, после которого бёдра сами движутся навстречу, чтобы впустить внутрь член. Чтобы не остаться неожиданно пустым и растянутым. — Тебе больно? — Илья целует плечи. Он уделяет им такое внимание, что кожа начинает краснеть. Не сдержавшись, Илья кусает в изгиб шеи, оставляя на ней яркий след, который уже завтра превратится в синяк. В ещё одно напоминание, какой может быть их жизнь. Есть даже вариант, что именно такой она и будет, если принимать решения не в одиночку. Их запах смешивается — это ветивер. Маленькая душевая вмещает в себя озон, эфирные масла и геосмин. И после этого Наполеон мог говорить ему о том, что идеальное сочетание феромонов имеет Габи и Илья? Это чистой воды провокация. — Не больно, — шипит Наполеон. И после чувствует прикосновение пальцев на болезненно ноющем члене. Перед глазами появляются блики, пока Илья пытается ему дрочить. Со временем прикосновения становятся уверенными. Сильными. Ещё сильнее. Стоны разбавляются целым спектром оттенков. Почти как запахи, думает Наполеон. Если прислушиваться, то можно понять, когда Илье особенно хорошо в глубине его нутра. Когда он замирает с тихим стоном, и снова продолжает двигаться. Он ни в коем случае не смотрит вниз. Он не должен видеть, осознавать. Любоваться. Он не должен смотреть, как его член исчезает в горячем и желанном теле. А ещё — он даже не должен думать о том, что оно желанное. Илья рычит, вжимаясь бёдрами в бёдра, и борясь со своими мыслями, идущими наперекор простым желаниям быть, любить и обладать. Желаниям разделять, прислушиваться и отдавать. Пальцы трут под головкой, размазывая крупные капли смазки, что стекают вниз по всей длине. Наполеон в его руках течёт. Он мог бы трахнуть какого-нибудь омегу, причитая, что слишком влажно. И даже не понял бы, что течёт именно он, а не тот, кого он имеет, потому что, привет, Наполеон, ты ведь ещё помнишь, такое нормальность? Нет? Илья стискивает зубы, когда Соло сам насаживается на его член, как принимает в себя до шлепка, и это целое испытание, чтобы не вжать его в стекло и не взять всё в свои руки. Понимая, что между пальцев становится слишком влажно, Илья перестаёт ласкать чужой член. У него нет никакого желания доводить Соло так быстро. Он думает: к чёрту. Ему хочется продолжать. И он будет это делать. То есть, будет брать, будет трахать, будет присваивать себе рычащего, непослушного и самоуверенного альфу. И никто не посмеет ему сказать, что это — природная ошибка. Аномалия. Девиация префронтальной коры. В каких полях по Бродману происходят нарушения? Гипоталамус даёт сбой. Илья накрывает руки Наполеона своими, переплетает их пальцы, скрепляя в замок, и кусает его в загривок, выпуская всё больше и больше феромонов. Всё больше и больше запотевает стекло. Со стороны видно только руки. Со стороны слышны только толчки, словно это удары. Кожа о кожу. Илья уверен, что он не делает больно… но Соло издаёт такие стоны, что трудно разобраться. Кажется, ему хорошо. Кажется, он и сам себя сейчас не слышит. Кажется, он даже не осознаёт, что зовёт Илью по имени. Что просит его двигаться сильнее. Просит заполнить внутри абсолютно всё. Остаться там. Под кожей. Рядом с гулко бьющимся сердцем. Илье кажется, что все эти стуки происходят только у него в голове. Он ускоряется, короткими и быстрыми толчками припечатывая Соло к стеклу. И всё же смотрит вниз, заранее себя за это прощая, вниз, где красивый прогиб поясницы, где на упругую задницу приходятся размашистые толчки. Это всё Илья делает с ним. Это всё Соло делает с ним. Отрезвляющей становится пульсация внутри. Илья выходит, пока Соло кончает на стекло, даёт ему минутную передышку, и заполняет повторно, выжимая из оргазма остатки болезненного наслаждения на границе между «слишком» и «охренеть». Илья входит до упора, со всей силы, забывая о том, что самому себе уже пообещал. И вбивается до новых стонов, за которыми следуют дрожащие бёдра и ещё один оргазм, который на этот раз накрывает сразу двоих. А потом Наполеон отталкивается от прохладного стекла. Когда они становятся лицом к лицу, Илья всё ещё ощущает, будто бы сжимает чужие пальцы. Даже если это не так, ему нравится обманываться — будто бы чужое тепло ещё рядом. Будто бы он может вжать пальцы в запястье и нащупать пульс. Тёплая вода всё смывает в канализацию. Туда бы смыть и свои мысли. Но Илья не может так просто по щелчку пальцев отречься от всей своей жизни. Но он понимает, что может попытаться. Он хочет, чтобы шум воды заглушил его мысли, но слышит рядом спокойный и, кажется, уставший голос Соло: — Идём. Номер отеля — это тридцать шагов по диагонали. Это шесть шагов от двери до кровати. И чтобы было проще, Илья считает: один. Илья считает: два. Он это же проделывает и со временем. Шесть часов глубокого сна. Целый час рассматривания полотка в первых солнечных лучах. Новая одежда. Больничная роба, отправленная в мусорку. Нож, спрятанный в ботинке. Заблокированный счёт в банке. Наличка на то, чтобы взять на прокат Nissan Almera. Илья считает: один. Илья считает: два. — Не сочти меня сумасшедшим, — говорит Наполеон. Но он может быть совершенно спокоен: к сумасшествию Илья абсолютно равнодушен. — Но нужно ли нам в Германию? Полагаться на ещё каких-то надёжных людей, со своими нуждами и интересами. На людей, у которых может быть слишком много планов на химическое оружие. Динамит мог помочь в горнодобывающей промышленности, а люди придумали им убивать других людей. — Что ты имеешь в виду? Соло говорит, что Илья и без того знает, что он имеет в виду. И они переглядываются, закладывая маршрут не до аэропорта, а до места, из которого с трудом выбрались.