1.
10 мая 2023 г., 17:00
Что он себе позволяет? Нет, серьёзно? Чонгук глотнул из высокого хрустального бокала и не почувствовал вкуса. Шампанское было явно дорогим — судя по масштабу и важности мероприятия — однако на вкус было как кислая вода. Отвратительно.
Чон отвернулся и уставился в окно. Не мог он больше смотреть на то, как сладко улыбается ёбаный Ким Намджун, как сверкают на его щеках проклятые ямочки, как сияют его глаза — и как направлено это всё в сторону человека, который вот уже два года приходит к Чонгуку в самых сладких снах, в самых чистых мечтах, в самых грязных фантазиях.
***
Ким Сокджин... Это имя с той самой презентации, где они встретились впервые, звучит в ушах Чонгука самой приятной музыкой, а когда он видит это имя рядом с милой фоткой на бейджике (вот скажите, у кого ещё на бейджике может быть милая фотка?), то глаз не может оторвать. Ему кажется, что оно такое же идеальное, как сам Сокджин — весь, от чуть небрежной укладки до кончиков начищенных до блеска туфель. Как подойти к такому идеалу? Как сказать, что ты хочешь отвезти его на необитаемый остров и спрятать ото всех, греть ночами в своих объятиях и кормить с рук? Что мечтаешь подарить ему все костюмы Ermenegildo Zegna, в которых он смотрится так, что на него оборачивались и девочки, и, сука, мальчики! Правда, таких костюмов у Джина было всего два, как выяснил Чонгук, но они были... Как ему, такому, сказать, что затащить его в постель и трахать до потери пульса стало твоей навязчивой идеей? Как? До зубовного скрежета, до хрипа, до стиснутого ревностью горла! О, Чонгук не удивится, если в ответ на такие его дикие признанья секретарь Ким — идеальный и всегда такой спокойный секретарь Ким — мягко улыбнётся своей несносно прекрасной улыбкой и покачает головой: что вы, господин Чон? Не говорите ерунды. Может, кофе? И ведь подаст, сука, этот кофе безупречным: в меру горьким, с миндальной крошкой и маленькой шоколадкой — всё, как вы любите, господин Чон, только выдохните и успокойтесь. И забудьте. А Чонгук не может. Ни забыть, ни выдохнуть. Ни тем более успокоиться! Вот с того самого момента, как впервые увидел секретаря Кима вблизи, как вдохнул потрясающий аромат его туалетной воды, смешанной с чем-то невыносимо мягким и свежим — возможно, его личным ароматом — так и не может выдохнуть. Ходит кругами, смотрит издали, кулаки сжимает — а выдохнуть не может. Почему? Хер его знает. Впрочем, нет, хер тоже не знает. Ноет рядом с ним, просит — нет, требует! — быть активнее, в конце концов, столько повидали, стольких попробовали, а тут такое рядом — и ты тормозишь, мямлишь и лишь зубами поскрипываешь?! Какого меня, спрашивается, хозяин?! А что может сделать Чонгук, вот что? Да, он не последний человек в Большом бизнесе, хотя, конечно, до своего отца, Председателя Чон Хосока, ему ещё плыть и плыть. Но, как говорится, какие наши годы? Его компания тоже вполне себе успешно развивается, и пусть она и дочерняя для компании отца, но управляет-то ею Чонгук, и ничего — вполне себе справляется! Полтора года как управляет, а смотри, на какие высоты поднял! На международный рынок вывел! Причём, что характерно, известен директор Чон Чонгук именно своей смелостью, даже дерзостью, склонностью к риску. Благо, характер бизнеса — компьютерные игры — способствует. Так что известен он как один из самых рискованных и удачливых молодых предпринимателей. А после каминг-аута так и вообще СМИ записали его в самые безбашенные и самые привлекательные селебрити. Как ни странно, этот финт очень легко сошёл ему с рук. Он был не геем, а би, однако даже если бы и чистым был любителем мужских задниц, наверно, и это бы приняли на ура — так спокойно и откровенно тогда, три года назад, он об этом рассказал. Отличное вышло интервью. Пять, что ли, или пять с половиной миллионов просмотров. И тоже — смелости выше крыши для этого надо было, потому что только так можно было отделаться от назойливого шантажиста, который грозился рассказать всё отцу и присылал фото, где Чонгук зажимает тогдашнюю свою пассию — милого блондинчика однокурсника — в углу какого-то там клуба, а потом и вполне откровенно трахает его на весу. Чонгук платить не стал — пошёл и выложил всё, как есть. И отцу, и всем, кто захотел узнать. Тогда у него были только перспективы и наглость. Сработало. Шантажиста он потом нашёл и поручил своим друзьям из "Феникса". Что уж с ним там сделал Юнги и его головорезы, он не уточнял. Вот, кстати, чтобы так откровенно иметь дело с "Фениксами", тоже смелость нужна была! И что, что Юнги его хён со школы, теперь-то он очень опасный дядя: силовые структуры, охрана и решение проблем самого высокого уровня, полумафиозные связи, все дела, так что... В общем, ничего в этом мире почти не боялся Чон Чонгук. Ничего. Кроме тёмных, как ночь в январе, глаз, обрамлённых короткими пушистыми ресницами, серьёзных и ласковых. Кроме идеально высоких скул и пухлых, невыносимо притягательных губ, которые всегда при виде него складывались в доброжелательную и, вроде как, чуть виноватую улыбку. Кроме длинной светлой шеи в идеально стоящем воротничке строгой деловой рубашки, обычно светлой, под синий или чёрный костюм. Кроме тонких запястий и длинных пальцев, которые так умело скользили по клавиатуре, или перебирали листы с докладом, или держали стилус, которым делались записи в планшете... Ничего и никого не боялся Чон Чонгук — кроме секретаря Ким Сокджина, который работал на Председателя Ким Намджуна, партнёра его отца. Встречались они нечасто. По крайней мере, чтобы Сокджин об этом знал. Чонгук не сталкерил, но всё, что мог, о предмете своих воздыханий узнал и иногда баловал себя наблюдением издали за этой высокой и такой изящной фигурой. А официальные их встречи носили исключительно деловой характер. Ну, или вот на таких вот открытых пафосных мероприятиях, как сейчас, где собираются акулы и пираньи бизнеса, чтобы сверкнуть винирами, похвастаться бриллиантами на своих спутницах и где-то за кулисами заключить пакт о ненападении или договориться о многомиллионной сделке. Например, договор о прекращении многолетней вражды и о сотрудничестве Председатель Чон Хосок и Председатель Ким Намджун заключили, по слухам, именно на таком вот светском рауте. С тех пор — уже лет пять — дружат домами. А то и семьями. Правда, у Кима из семьи только родители, которые где-то в Штатах живут, не тужат. А у Чона — только сын Чонгук. Жены не было никогда, воспитывал сына один, после того как мать Чонгука оставила ему шестимесячного малыша и исчезла из их жизни. После этого Хосок резко прекратил ходить по клубам в поисках одноразовых связей. Некогда было, да и повторения эксцесса не хотелось. А эксцесс рос смышлёным красивым парнем, отца уважал, пошёл по его стопам и заставил гордиться собой. Всем хорош был, девицы за ним толпами ходили, однако Чонгук был сдержан в своих аппетитах и предпочитал в скандалы не влипать: некогда было. Как увлёкся в средней школе компьютерными играми на уровне создания — так и занимался этим всё своё свободное время. Отец не возражал, дал свободу и стартовый капитал, помог набрать толковую команду. — Всё равно моим будешь, — спокойно сказал он. А на надутые губы Чонгука усмехнулся и кивнул: — Уже мой, Гук. Но ты обязательно вырастешь из своего теперешнего места, тогда я тебя не упущу. Предупредил. Но больше не лез. Чонгук принял к сведению и не нарывался. Когда Хосок с чего-то вдруг поладил с давним своим соперником Ким Намджуном, то первую же презентацию своей компании новому партнёру в целом доверил сыну. Чонгук без фанатизма, но серьёзно к делу подошёл. Готовился три месяца, перелопатил всё, что мог, объездил все филиалы, привёл в порядок их дела, вылизал вместе с маркетологами презентацию. До буквы. До цифры. А когда прогонял своё выступление в большом зале для совещаний в головном офисе, не заметил, как туда вошёл высокий стройный человек в деловом костюме и присел с краю, на первом ряду. В зале свет был потушен, так что Чонгук и не мог его увидеть: был занят, репетируя свою речь. Он никогда не боялся публичных вступлений, говорил свободно, только заготовленные шутки пропускал. Заодно ещё раз бегло отсматривал материал на слайдах. Закончил на бодром приветственном слове новому партнёру — уважаемому господину Председателю компании "RM Entertainment" Ким Намджуну. И услышал одинокие аплодисменты. Он нахмурился и коротко скомандовал: — Свет в зал! Увидев на первом ряду человека, он сначала рассердился: кто разрешал пускать сюда посторонних? Быстро спустился и широкими шагами подошёл к мужчине, который при его приближении поднялся и светло улыбнулся, ничуть, видимо, не смущаясь. Тогда и увидел его впервые Чонгук вблизи. Увидел — и пропал. А вдохнул поглубже аромат, лёгкий, ненавязчивый, но отчего-то вскруживший ему голову, — и пропал окончательно. Может, из-за улыбки, может, из-за тепла в глазах, может, из-за мягкого, волшебно приятного тембра голоса: — Добрый день, господин Чон. Я — секретарь Председателя Кима, моё имя Ким Сокджин. Я прошу прощения, что помешал Вашей подготовке, однако Ваша речь была такой живой и выразительной, что я не мог пройти мимо... Чонгук, кажется, непростительно долго пялился на его лицо, пытаясь вспомнить, видел ли он раньше столь же красивых и обаятельных людей. Сокджин же, не дождавшись ответного реверанса, вдруг понизил голос и чуть виновато покосился на всё ещё не отмершего Чонгука: — Ваша презентация прекрасна: она понятна и доступна, иллюстрации богатые и со смыслом, графики очень уместны. Вы очень убедительны, позвольте выразить Вам своё восхищение. Однако... — Он замялся и нерешительно показал рукой на сцену, где на огромном экране светилась последняя надпись: "Мы счастливы приветствовать Вас среди наших партнёров, Председатель Ким Намджун!" Это было, конечно, слегка хулиганством, однако отец, посомневавшись, разрешил, так что... — Думаете, это слишком? — хрипловато выдавил из себя Чонгук, не отрывая взгляда от почему-то зарумянившихся щёк секретаря Кима. — Н-нет, — неуверенно сказал тот, — дело не в этом. У вас там ошибка в имени Председателя Кима. Чонгук вздрогнул и резко повернулся, прищурился... и тихо, но энергично выматерился. НамРжун? Серьёзно, Чон Чонгук? Намржун?? Покраснел он, кажется, не только снаружи — сердце его тоже облилось горячим алым потоком, и он, стиснув зубы, коротко простонал про себя. Это было фиаско, братан... Это было фиаско. Ну почему? Почему?! Как можно было, вымучив каждую букву чёртовой презентации, ошибиться именно... — Прошу Вас, не переживайте, директор Чон, — услышал он ангельский голос за спиной. — Это очень понятная ошибка, поверьте! Когда все работают над чем-то долго, глаза замыливаются, и стоит лишь ослабить внимание к тому, что и так понятно, как именно там и может появиться вот такая... мелочь. "Мелочь? — взвыл про себя Чонгук. — Ты ведь и сам знаешь, что это НЕ мелочь! Ошибиться в имени партнёра — это значит проявить к нему ужасное невнимание! А зная твоего выпендрёжника-босса — так ещё и напороться на обвинение в неуважении! И... ёб вашу налево! Конечно, спасибо, что ты заметил, мой ангел, но... почему, почему мне надо было опозориться именно перед..." — Это ведь хорошо, что мы с вами её заметили здесь и сейчас, директор Чон, — ласково успокаивал его Сокджин. — Вам было бы неудобно, если бы Вы увидели её на самом мероприятии. Поэтому прошу Вас, не расстраивайтесь так, есть время всё исправить! Чонгук нашёл тогда в себе силы повернуться, улыбнуться вежливо и искренне поблагодарить за неоценимую помощь. Мозг даже сгенерировал, пусть и не совсем ловкое, приглашение на благодарственный ужин. — Думаю, с ужином придётся повременить, директор Чон, — засмеялся Сокджин, — сразу после сегодняшнего мероприятия я улетаю на месяц в Японию с Председателем Кимом, так что... Благодарю за приглашение, однако, поверьте, не стоит об этом беспокоиться. Он легко и изящно поклонился растерянно и умоляюще глядящему на него Чонгуку и лёгкой походкой пошёл к выходу. А Чонгук ещё несколько минут пялился на закрытую дверь и пытался понять, что это было сейчас в его жизни — огромная удача или тотальный пиздец. По всему выходило, что одно в другом. Как-то так.***
Людей вокруг было слишком много, они суетились, сновали, широко и неискренне улыбались друг другу, махали руками, подзывая своих, пили... К Чонгуку постоянно совались какие-то совсем ему не нужные дамы, к нему подводили для знакомства чьих-то сыновей и племянников, и он даже не пытался запомнить, кто есть кто. Девушек здесь было немного — именно девушек, а не молодых моделей, которых сюда тащили для солидности их покровители. Дочери богатых и властных искали себе развлечений на другого рода мероприятиях. А те, кто всё же по каким-то причинам пришёл сюда, не привлекали его внимания, хотя и были вызывающе красивыми, как и всегда на таких вот раутах. Чонгук не мог на них смотреть с прежним интересом. Нет, враньём будет сказать, что, влюбившись в Ким Сокджина, он перестал искать себе развлечений на одну ночь. Как частенько это было и раньше, секс без обязательств с раскованным и на многое готовым партнёром был его способом снять стресс, забыть то, что хотелось забыть, забыться в томном, чаще всего пьяном угаре и откинуть свои тревоги и боль. Это помогало. И в последние два года тоже, чего скрывать. Вообще-то он не был слишком развращённым человеком, одноразовые перепихоны не были его манией. Да, серьёзных отношений — чтобы по-настоящему, до гланд и в кровь — таких у него не было ни разу. Всё было поверхностно, чтобы не одному, чтобы потискаться и доставить друг другу удовольствие, чтобы было с кем, куда и главное — весело. А с Сокджином хотелось принципиально иного — но вот ведь... Оказалось, что дерзкий и рискованный Чон Чонгук в отношении секретаря Кима не может переступить через какую-то внутреннюю боязнь оказаться недостойным, получить в ответ равнодушно-вежливый отказ, а то и насмешку, или, что ещё хуже, — испуганное смущение от того, что человек боится отказать. Почему всё это крутилось в голове Чонгука — хер его знает. А только он мог всё на этом свете, но не подойти к тому, кого любил, и пригласить откровенно и прямо на свидание. Вот и шарился по клубам в основном, когда уж совсем было плохо и до смерти хотелось напиться и забыться в объятиях, к которым прилагалось бы смазливое личико. Парень, девушка — неважно. Ему никогда не отказывали, он всегда получал тех, кого хоте... А, да. Почти всегда. Правда, поводов быть в таком вот состоянии у него за эти два года было не так много. Но зато какие... Когда, вернувшись из Японии, Сокджин мягко, но вежливо несколько раз отклонил его неловкие и полушутливые приглашения на благодарственный ужин, а после Чонгук узнал, что у Кима кто-то есть и там всё серьёзно. Потом, правда, выяснилось, что со своей невестой Сокджин расстался: она ему изменила. Дура тупая. Тогда Чонгук впервые увидел Сокджина пьяным: случайно встретил в клубе, где он был с друзьями, а Ким — в компании какого-то милого паренька со светлыми волосами, глазами-полумесяцами и нежнейшими пухлыми щёчками. И Чонгук хотел подойти, правда, хотел, уже было даже собрался с духом — а потом увидел, как с этим милашкой Сокджин целуется взасос, прямо на диванах в своём углу, ничего не боясь и никого не стесняясь. Да, он был пьян, но... Было видно, что вот так сжимать крепкую мужскую задницу ему было не впервой. Чонгук тогда в бешенстве расхерачил в своей квартире бар, с отчаянием и злобой спрашивая своё отражение в осколках: за что? Вот за что? Невеста, значит, бросила, Ким Сокджин? Серьёзно? Изменила? А сам ты теперь по сладеньким мальчикам? Или не так чтобы теперь? Это был серьёзный удар: Чонгук был активом до мозга костей, так что... не судьба? Он месяца четыре старательно избегал любых упоминании о Сокджине, отказался под благовидным предлогом от двух деловых встреч, узнав, что там будет Ким Намджун. Где Председатель Ким, там, уж конечно, будет его верный пёс — секретарь Ким. Ах, да, ещё он перетрахал всех доступных высоких широкоплечих темноволосых парней в двух самых знаменитых гей-клубах Сеула. И отчаялся окончательно: заменить Сокджина оказалось невозможным. Кто бы мог подумать, экая неожиданность... Но потом его попустило, и он и сам не заметил, как снова стал долгими вечерами шариться по страничке в Инстаграме с милым, звонким, как капля, упавшая на камень, именем: Джин. Он боялся туда заходить раньше, так как думал, что там вот-вот появятся фотки Сокджина с этим слащавым белобрысым малым. Но нет... Джин по-прежнему был одинок. Судя по фото, жил обычной жизнью, вечерами смотрел с попкорном кино, читал умные книги, покупал себе пирожные и сирень. И... пленял Чонгука всё больше. Далёкий, светлый, неприступный... Не выдержав и решившись, Чонгук поехал на семинар по новым направлениям бизнеса в сфере развлечений на Чеджу, куда, как он узнал, собирался и Ким Намджун. Однако сам Председатель там так и не объявился — прислал вместо себя секретаря. Эти три дня были самыми счастливыми в жизни Чонгука. Нет, он не кинулся к Сокджину с признаниями, он лишь вежливо поприветствовал его в гостинице, они вместе сидели на выступлениях разных спикеров, и Чонгук имел возможность наблюдать, насколько невообразимо органичен Сокджин в деловой среде. Он слушал внимательно, успевал записывать, отвечать на какие-то сообщения, что-то там снимать на видео — видимо, для босса, — и улыбаться Чонгуку. Да, они столькими улыбкам обменялись там... И столькими ничего не значащими фразами... И лишь вечером перед отъездом в холле гостиницы, куда Чонгук спустился, потому что не в силах был уснуть от мысли, что через пять номеров от него в постели лежит тот, по кому он сходит с ума, они столкнулись с Джином вне официоза. Ким тоже отчего-то не мог уснуть. Они сели в соседние кресла и разговорились. Для Чонгука это была самая счастливая ночь за последние два года. Он мог смотреть на своего ангела, он мог слушать, как тот рассказывает о себе и своих родителях, которые остались в Пусане, как шутит и сам смеётся над своими странными, но забавными шутками. Смех — неофициальный, искренний — у Джина был просто замечательным, похожим на звук стеклоочистителя, и он казался Чонгуку самым милым звуком в его жизни. Он был готов сидеть так вечность — и слушать, слушать, слушать, честное слово. Но он и сам рассказал тогда Киму о своём детстве, светанул — ненавязчиво, мимоходом — своими успехами и умениями, пригласил в компанию, в демонстрационный зал. К сожалению, Сокджин ничего почти не знал о компьютерных играх, однако слушал так внимательно, приоткрывал губы и распахивал глаза так искренне, что Чонгук и сам не знал, как не сорвался, не схватил его прямо там и не утащил к себе. Но не утащил. Обнаружив, что уже три ночи, они поднялись на лифте до своего этажа и, улыбнувшись другу другу с искренней теплотой, разошлись по своим номерам. А утром уже не увиделись: Сокджина срочно вызывали, что-то там у них стряслось, надо было всех спасать. И всё, что было на Чеджу, осталось, увы, на Чеджу. А потом, вот буквально неделю назад, отец мимоходом обронил — непонятно к чему, кстати, что Ким Намджун вроде как имеет какие-то виды на своего секретаря. Чонгук тогда мясом подавился, а Хосок, заботливо постучав его по спине, вздохнул и сказал, пожимая плечами: — Ну, ты понимаешь? Седина в бороду, хрен наперевес, все дела. Ты, кстати, знал, что он может и тем и этим дарить радость? Ну, Ким Намджун? Я говорю ему: мальчик молодой, почти что в сыновья тебе годится, а он всё о его глазах твердит... — Он скосил глаза на пялящегося на него исподлобья Чонгука, который удерживал всеми силами в груди матерное рычание, и, легко улыбнувшись, закончил: - ...и заднице. Чонгук промычал что-то невразумительное, от греха подальше быстро попрощался с удивлённым отцом и вылетел из его дома, где они устроили традиционный семейный ужин. Ебать, конечно, ужин семейным получился. Чонгук и сам не знал, как доехал до дому без происшествий. Весь вечер пялился на телефон, где был открыт диалог с абонентом по имени "Мой...", но так и не придумал, что написать. "Не смей, а то я за себя не ручаюсь"? "Привет, больше не могу без тебя, давай уже что-нибудь, а?" "Ненавижу себя за трусость"? В конце концов телефон отправился в удачно открытое окно, Чонгук — в холодную, как прорубь постель, а его самооценка, пробив дно, — к центру Земли. Потом была неделя полного, тотального погружения в дела компании, когда он засыпал уже в прихожей, не дойдя до ванной. И вот теперь он был здесь. И — да, у Ким Намджуна, блядь, действительно что-то такое в отношении его секретаря было. По крайней мере, каждый раз, когда они оказывались рядом, воспалённый взгляд Чонгука ловил страсть и нежность в глазах Намджуна, обращённых на невероятно привлекательного сегодня Сокджина. А тот, невинная душа, ласково улыбался всем, кто к ним подходил, заинтересованно блестел глазами в ответ на какие-то тупые подкаты к нему со стороны престарелых прелестниц, которым надоели их вечно сонные мужья, с готовностью пожимал протянутые ему пальцы юных леди, чьи взгляды с явным удовольствием отдыхали на его прекрасном лице. Ещё бы — самое красивое и доброжелательное лицо на этом грёбаном рауте! Чонгук и сам, когда смотрел на него, испытывал тоскливое, щемящее ощущение, что оно — это лицо — его персональное спасение от всех бед мира. И Сокджин несколько раз поймал его взгляд. Видимо, Чонгук совсем уж потерял голову, раз попадался сегодня так часто. И каждый раз Сокджин радовался, когда они встречались глазами. Радовался! И никто не посмеет оспорить это, никто! Да, рядом с ним отирался, облизываясь на него, Председатель Ким Намджун, но никому Джин сегодня не улыбался так тепло и радостно, как Чон Чонгуку! Чонгук же хмелел от этой улыбки, внутри у него всё таяло. А потом собиралось в могучий ураган злобы, когда он видел, как Намджун, словно глотнув бессмертия и убийственных взглядов Чонгука откровенно не замечая, ласкал взглядом шелковистые волосы, пухлые губы и широкие плечи своего секретаря. А иногда и откровенно опускал взгляд ниже. Гораздо, сука, ниже. Когда не улыбался приторно и противно тем, кто к ним подходил, с кем он вынужден был вести светские беседы, этот старый хрен не сводил с Чонгукова мужчины взгляда. Ну... пусть не Чонгукова, но ведь это пока?.. Эх... Надо было на Чеджу поддаваться низменным инстинктам, хватать прямо у лифта Джина, перебрасывать через плечо и волочь в свою пещеру. Там бы разобрались... что к чему. Но теперь — поздно. Поздно! Потому что Сокджин волей, неволей ли, но отвечал на молчаливые приставания Намджуна: опускал глаза под его ласковыми улыбками, принимал его лёгкие и вроде как ненавязчивые поглаживания собственных плеч, краснел в ответ на что-то, что Намджун говорил ему тихо на ухо. А потом Намджун просто так посреди их беседы вдруг взял руку Сокджина и откровенно сжал в своих. И у Джина было такое лицо... Чонгук чуть не завыл от боли: оно было таким растерянным и нежно беспомощным, это лицо, что Джина хотелось тут же, немедленно прижать к себе, спрятать ото всех, защитить, присвоить... Но не в том пошлом и откровенном смысле, в котором частенько хотел это сделать Чонгук, а в самом трепетном и чистом, чтобы не дать его в обиду этому старому ловеласу! Чтобы он не смел трогать Джина, смущать и совращать! Слава богу, в этот момент к ним подошёл Чон Хосок и закрыл их от испепеляющего взгляда Чонгука, а тот смог выдохнуть, когда увидел, что Намджун тут же, словно испугавшись, выпустил руку Джина. Чон, склонившись, что-то прошептал Намджуну, и когда развернулся, чтобы отойти, на лице у того было такое виноватое и, кажется... испуганное??... выражение, что Чонгук нахмурился: что такого мог сказать ему отец, чтобы могучий, непробиваемый и наглый Председатель Ким выглядел таким... расстроенным и потерянным? Впрочем, с Чонгука было достаточно. Он увидел слишком многое на сегодня, и ему срочно надо было всё это забыть. В клубе "Nightmare", которым владел его друг Ким Тэхён, была нынче ночь текилы, так что там будет достаточно шумно, грязно и весело, чтобы дикая тоска, которая грызла Чонгука, развеялась. Хотя бы на короткое, безнадёжно короткое время. И мальчики, и девочки у Тэхёна были великолепными, так что и танцевали прекрасно, и гостей могли развести на дорогие напитки, а для друзей хозяина были полностью к услугам. Тэхён не одобрял Чонгукову страсть впадать в разврат от отчаяния. Узнав по пьяни, историю его безответной влюблённости, он нещадно стебал Чона и упорно толкал в пропасть признания. Но сволочью не был никогда и уж точно не откажет другу, даст возможность оторваться с кем-нибудь... кто никогда не сможет заменить... Чонгук решительно допил бокал и пошёл к отцу, который снова подошёл к Намджуну и Сокджину и о чём-то с ними любезно беседовал. Они все замолчали при приближении Чонгука, а на лице Сокджина появилась та самая растерянная слабая улыбка. Но Чонгук и не смотрел на него. Хватит. Он вежливо поклонился им и сказал отцу: — Я уезжаю. С Ли я о встрече договорился, а Мины, как видишь, прислали лишь сына, но он нам без надобности. — Уже уходишь? — как-то нерешительно спросил отец и вдруг кинул взгляд на Намджуна, который почему-то хмурился. — Дела? — Тэхён приглашал, хочу успеть. Он, наконец, мазнул взглядом по Джину, и сердце его тут же сжалось от того, каким пронзительно несчастным выглядел секретарь Ким. На миг Чонгук растерялся, замешкался, потерял мысль, он застыл, глядя мимо, вниз, на какую-то напольную вазу с дурацкими жёлтыми цветами, но все молчали, ожидая что он скажет дальше, так что он собрался, тряхнул головой и продолжил: — Там... весело будет. А здесь что-то... — Он сглотнул и коротко усмехнулся. — ...как обычно. — Хорошо, — медленно выговорил Хосок, — тогда что же... — Он снова как-то странно посмотрел на Намджуна, но тот глядел в сторону и прикладывался к своему бокалу. — Ладно, тогда увидимся в понедельник. Не забудь о договоре с "Ян-групп". Они прислали факс, но там нужны правки, я тебе отправил: у них, скорее, для твоих креативщиков предложение. Чонгук кивнул и, снова поклонившись молчаливым Кимам, решительно пошёл на выход.***
Сокджин проводил взглядом удаляющуюся фигуру мужчины своей мечты, который собирался снова в проклятый клуб проклятого Ким Тэхёна трахать своих шлюх, и, стиснув зубы, развернулся к своему шефу и его партнёру, отцу мужчины Джиновой мечты. Ему очень хотелось с пристрастием и пытками расспросить чёртова Ким Намджуна, какого хера тот сегодня лапал его взглядом и не только, но его останавливали, во-первых, тут же ставшие виновато-щенячьими глаза шефа, а во-вторых, мрачное лицо Чон Хосока, который смотрел какое-то время вслед сыну тяжёлым взглядом, а потом, обречённо вздохнув, отвернулся, чтобы взять новый бокал с шампанским. Джин мысленно пообещал шефу кару небесную, но в ответ на суровый взгляд Хосока вежливо улыбнулся и негромко сказал: — Что же, господа, я, пожалуй, тоже пойду. Думаю, моя помощь вам больше не понадобится. — Сокджин, я... — начал было Намджун, виновато щурясь. Но Хосок его перебил, опустив явно очень тяжёлую руку ему на плечо: — Да, спасибо, секретарь Ким. Простите, что Вас задержали сегодня. Может, вызвать Вам такси? Он пытливо заглянул в глаза Джину, и тот сразу отвёл их. Способность Чон Хосока читать эмоции других людей была ему слишком хорошо известна, а ему совершено не хотелось бы, чтобы старший Чон понял, что именно сейчас чувствует Джин. Вот только не он. Потому что было стыдно. И больно. И горько. Так горько! Впрочем, он был сам во всём виноват. Влюбиться в двадцать семь в юношу на два года тебя младше, да ещё и по статусу на порядок тебя выше, влюбиться только потому, что у него невозможно красивые оленьи глаза и мягкий тёплый голос, только потому, что он проявил к тебе немного интереса — и то лишь когда ты ему невольно помог (засмущав его при этом чуть не до смерти!) — это изначально была идея спорной ценности. И сколько бы мама ни твердила, что Джин очень умный и всегда со всем разберётся, он — с тех пор как узнал, что Вонхи ему изменяет, — был уверен в обратном. Он ни с чем не мог разобраться. Даже со своей мутной ориентацией. Тогда, два года назад, почувствовав невероятный вайб горячего внимания со стороны дерзкого и нахального Чон Чонгука, он возбудился — впервые возбудился на мужика. Испугался этого страшно, шифровался, как мог, избегая встреч с Чонгуком, вот только и на Вонхи, свою подругу детства, а теперь и невесту, больше не мог смотреть по-прежнему. И раньше-то их любовь была скорее похожа на нежную дружбу, а как тёмные, почти чёрные глаза Чона стали являться к нему во снах, так всё пошло-поехало наперекосяк. И поцелуи Вонхи, её намёки и желания, которые по-прежнему были на первом месте в их отношениях, стали не просто смущать — досаждать. И Вонхи не выдержала. Сбежала с его другом по универу, Ким Джихуном. А утешаясь в клубе, Джин впервые ответил на заигрывания своего лучшего друга Пак Чимина, который никогда и не скрывал своей ориентированности на Джинову задницу. Даром, что был булочкой и лапочкой, но так целовал, так прижимал к стенке в туалете клуба, что чуть было не. Вовремя Джин очнулся, упаковал пьяно рвущегося ему в штаны Чимина в объятия, довёз до дома на такси и уложил спать, хотя тот активно предлагал ему разделить ложе и продолжить прерванное на самом интересном месте веселье. Чимин был милым. У него был один недостаток: он был полной противоположностью тому, с кем бы Джин разделил и ночь, и ложе, и жизнь. Да вот только через пару дней до него дошли слухи, как отрывался Чонгук в клубе Ким Тэхёна, самого знаменитого скандального селебрити Сеула. Отрывался во всех смыслах этого слова. Джин продолжал жить. Сцепив зубы, стиснув кулаки, набычившись, он шёл вперёд, потому что слишком долго "делал" свою жизнь, чтобы бездарно разрушить её из-за любовных неудач. Он улыбался Чонгуку при редких встречах и быстро проходил мимо, не задерживая взгляда на его румяных губах или мощной шее, на его сильных руках, покрытых татуировками — следы бурной юности, — на его рельефном торсе, который хотелось обнять и... да, сука, хотя бы просто обнять... А потом случилась та поездка на Чеджу. Ким Намджун, любимый шеф, который её организовывал три недели, внезапно сказал, что не поедет. На изумлённый взгляд Джина отвёл глаза и равнодушно пожал плечами: дела, мол. А ты поезжай. Полный отчёт с конспектами, видео ярких моментов и презентация по возвращении — с тебя. Джин тяжело вдохнул и покачал головой. Намджун самодуром никогда не был. Наоборот, отличным был мужиком и идеальным начальником, но, может, возраст? Хотя сорок пять — ну, какой это возраст? Вон, Чон Хосоку сорок семь — и что? Кремень. Стильный, подтянутый, всегда с шикарной стрижкой и в охрененных костюмах. Выглядит на тридцать пять, красавец, умница, сын у него опять же... Не туда. Опять не туда. Всегда так: о чём бы ни начинал думать Ким Сокджин за эти два года — всё когда-нибудь, да сводилось к мыслям о Чон Чонгуке. Там, на Чеджу, Сокджин пропал окончательно. Чонгук смотрел на него. Чонгук говорил с ним. Он ему улыбался, он его слушал, он касался его руки — невзначай, легко и непринуждённо. Чонгук... Он был идеальным. А Джин терялся, как мальчишка рядом с ним, краснел, как идиот, ловил себя на том, что опять приоткрывает рот, когда слушает... Ненавистная ему привычка, над которой так смеялась в своё время Вонхи и от которой он всё пытался избавиться, да только безуспешно. Это была мука. И это было счастье. Разрываемый противоречивыми чувствами, он был даже рад, когда ему в панике позвонил Чимин, который работал в их же компании в Западном Сеульском филиале, и умирающим тоном попросил помочь: у них случился форс-мажор из-за полетевшей системы, и надо было переделывать кучу документации, а строгий и жестокий Ким Намджун обещался приехать не сегодня — завтра с проверкой. И Джин полетел спасать круглую и аппетитную задницу своего друга от разборок с начальством. Чимин был весь в тот момент погружён в свои новые отношения с каким-то там шикарным музыкантом со странным именем Феликс, так что вытаскивать его в реальность надо было осторожно, чтобы не разрушить эти хрупкие пока отношения. А потом... А что потом? Ничего. Странные взгляды Ким Намджуна и тоска, с новой силой опалившая сердце Сокджина — не в счёт. Хотя вот шеф реально удивлял. Он будто пытался облегчить Джину жизнь? То спрашивал, не хотел ли бы секретарь пораньше домой. А то — не надо ли ему для чего-то сходить развеяться? Может, в клуб? Вот говорят, "Nightmare"... — Нет, — с содроганием ответил Джин. — Спасибо. Я лучше дома, пиво и Хемингуэй. — А-а... А в компьютерные игры не играешь? Ну, бля-я-я...***
Выяснять, что нашло на шефа и почему он так странно вёл себя последние три часа, у Джина не было ни сил, ни желания. От помощи Председателя Чона он отказался, сам вызвал такси и остановился в вестибюле огромного дома семьи Ли, где проходил раут. Рассеянно скользнув по своему отражению в огромном зеркале, он замер в растерянности. Домой не хотелось страшно, однако куда он мог сейчас поехать? Чимин с Феликсом уехал на выходные к родителям — знакомиться. Других близких друзей, к которым можно было бы завалиться в пятничный вечер, у Джина не было. В клуб?.. Он содрогнулся от отвращения. Только не это. Вот пусть туда идёт... А, чёрт. Он и пошёл, да. Из зеркала на Джина глянул высокий, очень красивый, хотя и бледноватый парень с полными тоски глазами, в идеально на нём сидящем костюме с бабочкой и совершенно разбитым сердцем. Нет, сердце в зеркале не отражалось, но Джин точно знал, что у этого, напротив, сердце было в хлам. Тут в кармане зазвонил телефон. Это был отец, который в последнее время зачастил со звонками — и всё на одну тематику. Джин нетерпеливо посмотрел: машина должна была за ним приехать через восемь минут. Вечер, Сеул, пробки, видимо. Ладно. — Привет, пап. — Добрый вечер, Сокджин. Не к добру, ох, не к добру был этот строгий тон. Отец Джина был не последним в Пусанском бизнесе человеком, занимался строительством, мужиком был суровым и строгим, к деятельности сына в Сеуле относился со скепсисом и нетерпеливо иногда спрашивал, когда сын уже наиграется в секретутку и начнёт нормально работать. Зарабатывал Сокджин столько, что к этому отец, при всём желании, придраться не мог, но вот к самой должности относился с почти не скрываемым презрением. Сказывался, видимо, личный опыт. Об этом Джин старался не думать: он обожал маму и сделать ей больно было для него равносильно предательству, а вот с отцом у него отношения не складывались, с тех пор как он самовольно уехал в Сеул на вольные хлеба и не потонул, как старший Ким ему предрекал, не вернулся, поджав хвост, в родительский дом, а выплыл — и очень даже неплохо плыл дальше сам. — Я завтра буду в Сеуле, Сокджин, — сказал отец. Джин закатил глаза и тихо цокнул. Что такое не везёт и как с этим бороться. Спокойные выходные отменялись, потому что... — У меня встреча с семьёй Бан, деловой обед. Там будут и Джихун, и Сора. И я хочу, чтобы ты там тоже был. — Ты хочешь, чтобы я увиделся с Сорой? — безнадёжно вздохнув, спросил Джин. — Ты знаешь, что мы с её отцом договорились о вашем возможном браке давно, я понимаю, что время сейчас другое, но ничего плохого в том, чтобы ты хотя бы познакомился поближе с этой милой девочкой, я не вижу. Отец умолк, но и Джин не знал, что ему ответить. Бан Сору он видел дважды в жизни. Первый раз, когда её семья ещё жила в Пусане и они приходили к Кимам в гости. Ей тогда было лет двенадцать, а Джину шестнадцать, и малолетка его, естественно, не могла заинтересовать. А ей, видимо, сказали, что в планах у её родителей их с Джином свадьба, так что она искренне и от всего сердца ненавидела его и всеми силами постаралась тогда это ему показать. Джин вытерпел все её шпильки и тычки с достоинством, на прощание смерил её презрительным взглядом и молча ушёл, не сказав ни слова этой доставучей сучке. Видимо, это произвело на неё впечатление. Так что во вторую их встречу — года два назад, когда они оказались в одной компании в клубе, она извинилась, призналась, что вела себя, как идиотка, попросилась дружиться и выразила надежду, что родители одумались и больше не станут их сводить. У Джина тогда уже голова была забита Чонгуком и ухудшающимися отношениями с Вонхи, так что он с радостью согласился и они уже официально примирились. И вот теперь — здравствуйте. Отец никогда не принимал Вонхи, и когда Джин привёз невесту знакомиться с родителями, чуть не устроил скандал, который мама еле-еле разрулила. И когда он узнал, что Вонхи больше нет в жизни сына, радости он не скрывал. Этим в очередной раз ранил Джина, но разве это считалось? И вот теперь он так и этак пытался свести их с Сорой. Дважды дело чуть до свиданий вслепую не доходило. Благо, не получалось. А вот теперь, кажется, пришла пора активных попыток. Оставалось надеяться, что Сора не поменяла своего отношения к нему и будет наравне с ним отстаивать свои права на свободу выбора. Так что отказывать отцу смысла особого не было. В конце концов, не такими уж великими у него были планы на эти выходные. А отвлечься от мыслей о Чонгуке надо было срочно. И, вздохнув, он ответил: — Хорошо, отец. Я приду. Ты по-прежнему хочешь несбыточного, но Сора — прекрасная девушка, так что избегать её у меня нет причин. — Вот и хорошо, — обрадованно ответил отец, — я о чём-то большем и не прошу! Просто встретитесь, поговорите, поедим вместе вкусно. Они обещали приготовить всё традиционное... — Как мама? — перебил его Джин, стараясь сдержать раздражение. — А, м-мама... Да всё хорошо, — слегка рассеянно ответил отец. — Что с ней станется. Ты бы приехал, навестил, раз так скучаешь. — Ты знаешь, что я не могу, — холодно ответил Джин. — Приеду через три месяца, в отпуске. — Ах, да твоя работа... — В голосе отца зазмеилась насмешка, так что Джин решил свернуть лавочку. — Прости, отец, у меня такси приехало. Мне пора. — Щенок невежливый, — проворчал отец и бросил трубку, не попрощавшись. Джин тяжело вздохнул. Они никогда не поладят, наверно. Отец не принимал его слишком красивую внешность, не принимал его выбор работы, не принимал его образ жизни. Он не примет, ни за что не примет его ориентацию. Джин содрогнулся от одной мысли о том, что будет, если отец узнает, о ком грезит вот уже пару лет его сын — самое большое разочарование в его жизни, наверно.***
Дома было тихо, пусто и темно. Квартира у него была в отличном районе, на третьем этаже, очень удобная, небольшая, но комфортная, тёплая и уютная. На самом деле он не так часто здесь и бывал: работа занимала слишком много его времени. Но он всегда делал всё, чтобы возвращаться сюда с удовольствием. Однако сегодня ни ванна с ароматной бомбочкой и бокалом вина, ни обожаемый мягкий халат с широкими рукавами, ни удобный диван с низкой, вровень с подлокотниками, спинкой, ни лавандовая ароматическая подушечка, прижатая к груди, — ничто не помогло ему. Хотелось ныть и напиваться в хлам. Хотелось выйти на балкон и заорать во весь голос о том, как херово. Хотелось тихо сдохнуть и просто не чувствовать безумную пустоту в душе. Пустоту безнадёжности. Он включил комп, нашёл какие-то тупые видосы, чтобы просто звучали голоса в его пустом доме, однако это не помогло. Люди смеялись, творили дичь, сплетничали и совершали странные открытия, а он не мог сосредоточиться и понять, что ему мешает. Мешает, как обычно, забить на всё, что было сегодня, и отключиться. Может, мало вина? Он подошёл к бару в котором было не так уж и много напитков, их Джин собирал, скорее, чем покупал для собственного потребления. Однако сегодня эта коллекция — небогатая, но разнообразная, — могла ему помочь хотя бы немного заглушить печаль. Он окинул взглядом бутылки и остановился на "Бель Глос" сорта пино нуар. Вообще он любил больше полусладкие вина, но эта бутылка, с её алым горлышком, похожим на сглаженный сверху колпак палача, отчего-то показалась очень уместной сейчас в его жизни. Он уже взял её в руки, рассматривая витиеватую надпись на этикетке, когда в дверь позвонили. Чуть не уронив бутылку от неожиданности, он со страхом обернулся и замер: кто мог прийти к нему в такое время? И сюда, прямо домой?! Но потом коротко обозвал себя идиотом: соседи за солью, или отец приехал раньше — вполне в его характере наплевать на договорённости и сделать, как удобно ему. Или Чимин, в конце концов. Может, они с этим его Феликсом поцапались, и он пришёл жаловаться на свою милую детку Джину. Было так уже пару раз, Чимин был нетерпелив, вспыльчив и жаден до секса, а Феликс, кажется, был приличным человеком и спонтанность в этом вопросе не всегда приветствовал, так что было дело, ругались... Дело житейское. Чимин всё равно сдавался первым, потому что у его "Ликси такие веснушки, ты бы ви..." Второй звонок был требовательнее, дольше, словно звонивший решил добиться ответа во что бы то ни стало. Джин цокнул и пообещал себе убить Чимина, если это он. Но это был не Чимин. Джин застыл у домофона, глядя на переминающегося у его двери Чон Чонгука так, словно увидел привидение. То, что парень пьян, было видно сразу: он едва на ногах стоял. Но разве это хоть что-то объясняло? Чонгук снова надавил на звонок, и Джин отморозился, судорожно попытался пригладить всё ещё влажноватые волосы, чертыхнулся, что в халате, но бежать переодеваться было некогда, так что он, в отчаянии прикусив губы и моля о помощи высшие силы, открыл дверь. Чонгук посмотрел на него с удивлением. Захлопал своими длинными ресницами и снова уставился на него, не моргая. — Г-господ-дин... К-ким?.. — едва выговорил он. — Ещё раз добрый вечер, директор Чон, — внутренне обмирая от острого ощущения какого-то смутного, но прекрасного пиздеца, вежливо ответил Джин. — Вы... по делу? Что-то случилось? — Я думал, вас дома нет, — со странной обречённостью выдохнул Чонгук и склонился, шатаясь и опираясь на стену одной руку, так низко, что Джин невольно ахнул и подхватил его за плечи: казалось, парень сейчас упадёт. Ким приподнял очень тяжёлого и невольно уткнувшегося ему в грудь носом Чонгука и перехватил его под мышками, чтобы не упасть вместе с ним. И тогда нос Чона оказался прямо у шеи Джина. Чонгук вдруг глухо застонал, обнял его за талию и прижал к себе. — Так пахнешь... — пробормотал он. — Ты так пахнешь... Джини... Пожалуйста... И Джин почувствовал, как губы Чонгука впились ему в шею мокрым поцелуем. Что-то внутри него ухнуло вниз, туда, где в паху начала, играя и дрожа, собираться какая-то странная волна огня. Чонгук старательно всасывался в него, словно вампир, а Джин только сейчас, от острой иглы возбуждения, пронзившей его, сообразил, что они стоят почти на лестничной площадке, на радость всем соседям и любому случайному гостю этих соседей. Он втащил продолжающего с глухими стонами выцеловывать ему шею Чонгука в прихожую, захлопнул дверь, а потом, с силой оторвав спятившего парня от себя, оттолкнул его на стену. Сам же, тяжело дыша — не от таскания тяжести, а от изумления такому внезапному нападению — опёрся спиной на противоположную и стал рассматривать нежданного гостя. Чонгук за прошедшие с их спокойного и светски вежливого расставания на рауте часа два успел напиться в дупель. Он пытался держаться руками за стену, но ноги его подламывались в коленях, голова моталась из стороны в сторону, однако взгляд красных, мутных глаз упорно цеплялся за Джина. И он облизывался.. Откровенно облизывался, сука! Внезапно он потянулся рукой к Джину и, теряя по пути звуки и целые слова, спросил: — Это ж... бл... Это же ты? Дж... Ты ведь... Это же я к тебе?.. Думал... ты там... с ним... — Он опустил буйную свою голову на грудь и, обхватив её руками, закачался и, заикаясь, продолжил своё объяснение: — С ним, с эт... который... У него на роже было... Что он сегодня кого-то точно хочет... — И Чонгук показал неприличный жест, постучав кулаком о ладонь, пьяно хохотнул и снова заговорил: — Или куда ты там со... бирался, м?.. Девушк-ка у теб... снова? С-со... Как ты сказал?.. Сокджин! — вдруг крикнул он, так что Джин, который в смятении пытался хоть что-то понять и судорожно прикрывал всё норовящий распахнуться на груди халат, вздрогнул и тут же зашипел от злости и испуга. — Сокджин.... — повторил уже тише и жалобно-жалобно Чонгук. — Не надо... Не с ним... Ты мне так... Я хочу тебя... Нет, нет! Он снова выкрикнул последние слова, но Джин, обомлевший от содержания, на форму уже даже и внимания не обратил. А Чонгук вдруг выставил указательный палец и покачал им перед носом вытаращившегося на него визави. — Не так! Хочу — эт-то ясно, это все тебя х-хотят, но я... Я... Ты мне так нужен, хён... Тон Чонгука вдруг стал заискивающим, он улыбнулся — и Джин чуть не упал от неожиданности: такую улыбку он видел у Чона впервые — робкую, нежную, стеснительную. Его румяные от выпивки щёки, его огромные, медленно моргающие глаза, даже встрёпанные волосы — всё в нём было невероятно привлекательным, каким-то тискательным, что ли... От его дерзости, от вежливого равнодушия, которое так мучило Джина всё это время, в этом Чонгуковом пьяном облике ничего почти не осталось. И Джин невольно потянулся к нему, когда Чонгук вдруг поманил его рукой. — Ты мне так нужен, Джини, — прошептал, словно великую тайну, Чонгук и снова улыбнулся. — Жаль, что я тебе нет, но ты... Я умираю без тебя, хён... Ты не разрешал, я знаю, но... буду звать хёном. Всё равно мне... Можешь убить меня. Даже неплохо... Если бы... Это... Ту-ут так тепло-оа-а-аэх... — Чонгук вдруг зубасто зевнул и медленно опустился на корточки, явно мостясь, чтобы прикорнуть и уснуть. — Нет, нет, нет, — тут же подорвался Джин, — пойдём со мной, пойдём... глупый мальчишка... Он поднял Чонгука на ноги, и тот снова навалился на него, но Джин был... не против, кажется. Его сердце стучало, как сумасшедшее, из горла рвался смех, который он удерживал, чтобы не напугать самого себя своей неадекватностью, у него душа металась, как одержимая, вопя, что... ААААА! Он пока не понимал, то есть не до конца понимал, что с ним происходит, но то, что отправлять Чонгука обратно домой (или откуда он там к нему приехал) он не будет, — это он осознавал вполне определённо. Джин уложил свой трофей на свою постель, набок, принёс и поставил у изголовья на полу таз — мало ли что. Чонгук заснул мгновенно, кажется, ещё в коридоре, и спал, как ангел: мирно надув губы уточкой, подложив под щёку руку и сопя маленьким медвежонком. Джин аккуратно снял с него ботинки и, осторожно ворочая мычащее тренированное тельце, стянул куртку и пиджак дорогого костюма, а потом присел рядом на корточки. Он подумал, что, наверно, утром Чону будет стыдно за то, что он здесь творил. Однако сам Джин не мог определиться, чего хочет больше: чтобы парень забыл обо всём, что ему наговорил, или пусть помнит — и только пусть попробует отказаться от этих своих слов, пьяная зараза! Неважно... Джин сейчас, как никогда в жизни, хотел верить в то, что народ прав и что на самом деле то, что у пьяного на языке, у трезвого на уме. Как нашёл его Чонгук в огромном Сеуле, зачем пришёл, если думал, что его нет дома, Джин думать не хотел. Как и о том, что это всё случайность, что Чонгук ничего особенного не имел в виду, а здесь... Ну, может, пошутил кто да отправил его к Джину. Странная шутка, на редкость тупая, но... Не хотелось ему верить и в то, что всё сказанное Чонгуком — бред пьяного вдрабадан человека. Нет, нет... Эту ночь — пусть и только одну — Джин будет верить, что его большая любовь, мужчина его мечты, пришёл к нему, чтобы увидеться, чтобы признаться. И просто не рассчитал силы — выпил лишнего. Такое же тоже может быть, ведь верно? Да, утром может наступить разочарование, но сейчас... Джин осторожно поправил чёрную прядь, которая упала Чонгуку на глаза, отвёл её за ухо и прикрыл глаза: да, как он и думал, волосы у него шелковистые, приятные на ощупь. Он несколько раз мягко погладил его по голове. Прикрыв глаза и наслаждаясь этим ощущением, он трогал Чонгука. Бесстыже и безнаказанно. Он, конечно, знал, что Чон — открытый гей, и его каминг-аут был для Джина маяком надежды и поводом к бесконечному восхищению, но мало ли что? Может, у Чонгука есть парень... например. Жаль, конечно, тогда этого парня. И так сейчас на него похер! Джин провёл пальцами по губам Чонгука — плотным и влажным, — огладил его щёку и снова погрузил пальцы в его волосы, густые и внутри, у головы, горячие... "Не отпущу, — подумал Джин. — Не смогу отпустить. Не отдам, нет! Сам ведь пришёл, сам! Я не могу его отпустить! Потому что больше не выдержу разочарований!" Он горько усмехнулся и встал, сунув руки в карман. Идиот. Ты, что ли, решаешь? Иди спать, Джин. Не только Чонгуку, по ходу, надо бы протрезветь.***
Голова, как ни странно, не болела. Чонгук открыл глаза почти спокойно, хотя состояние остального организма безошибочно подсказывало, что он нажрался, как свинья последняя. А ведь давал обещание себе вчера не делать этого. Но ночь текилы была в разгаре, когда он припёрся в клуб, так что он просто не успел дойти до вип-зоны, где был Тэхён: его угостили по дороге человека три... ну, может, пять. Он выпил. Глотал, не думая, закусывал предложенными лимонами, смеялся вместе с угощающими, кого-то там по ходу облапал, кого-то засосал, только вот убей не помнит — парня или девушку. Может, и не одного. И добрался до Тэхёна он уже "хорошим". Тем более, что и у Ли он тоже пил отчаянно, пытаясь... Чонгук зажмурился. Нет. Не думать. Хотя.. Внезапно он широко открыл глаза и резко поднялся. И вот тут, конечно, текила всё же вступила в реакцию с его телом и ему так шибануло в голову, что он с отчаянно громким стоном рухнул обратно на постель. На постель... На чужую постель в чужой комнате. Под... Подождите... Чонгук, тихо постанывая от дикой боли, что разваливала ему череп, привстал и оглянулся мутным взглядом. Совершенно незнакомая комната. Со-вер-шен-но. Та-а-ак... А вот это, конечно, ёб твою мать, потому что даже в самые лютые свои пьянки Чонгук все свои потребности удовлетворял в вип-кабинетах клуба Тэхёна. И никого домой не таскал. И домой ни к кому не таскался! Потому что скандалы ему были по-прежнему ни к чему! По этой же причине с ним всегда была упаковка презервативов, пара пакетиков смазки и телефон адвокатской фирмы на быстром дозвоне. И вот — что мы видим? Чон Чонгук непонятно где. При этом очевидно, что он здесь провёл ночь в комфорте: ботинки его были сняты, а у кровати стояли домашние тапочки, пиджак висел на стуле рядом с большим столом, который стоял у приоткрытого окна. В комнату врывался прохладный весенний воздух, и Чонгук задышал глубже, ловя его: приятно пахло нарождающейся зеленью, а ещё отчего-то в комнате пахло лавандой. Чонгук прислушался: в квартире явно кто-то был. Кажется, он услышал звон посуды и что-то вдруг зашипело, словно кто-то жарил на сковороде... мясо... Он блаженно улыбнулся и снова замычал от боли. Однако голову вроде как немного отпускало, так что можно было выходить с поднятыми руками и сдаваться хозяйке этих прекрасных... Он снова замер. Мысль, что уже мелькала у него недавно, вдруг с новой силой врезалась в его стонущий от похмелья мозг. Он собирался ехать к Джину! Да, это было... Он, кажется, говорил Тэхёну, что больше не будет терпеть игнор, что не даст Ким Сокджину испортить жизнь ещё какой-то девочке... Он подслушал телефонный разговор Джина с кем-то там, и бессовестный Ким обещал приехать к какой-то там... как же её звали?.. В общем, Джин, кажется, снова собирался дурить голову девчонке. А сам был явно под влиянием своего развратного босса! О, Ким Намджун! Чонгук скрипнул зубами. Хитрый наглый взгляд и ямочки на щеках встали перед его глазами, будто он вживую увидел их, и кулаки сжались сами по себе. Джин... О, Джини! Почему?.. Чонгук осторожно поднялся, стараясь несильно мотать головой, сунул ноги в тапочки — мой любимый цвет, мой любимый размер. Он вышел из комнаты и пошёл на звук готовящейся пищи, думая о том, что удивительно, откуда у девчонки такого размера тапки: своего парня у неё явно нет, раз она таскает незнакомых мужиков домой. Впрочем, какая нахер ра... Джин стоял к нему спиной у плиты и, покачивая бёдрами в такт, напевал себе под нос что-то весёленькое. Чонгук быстро отступил обратно в коридор и прижался спиной к стене, закрыл глаза и продышался. Так. Значит, Ким Сокджин. Значит, свои угрозы он выполнил, приехал к нему, чтобы... Стоп, он помнил: ему казалось, что он не застанет Джина дома. Почему? Потому что Тэхён ему сказал, что наверняка, пока Чонгук сопли жует, его любимого парня где-то трахает жёстко и сладко какой-нибудь престарелый мудак. Типа Ким Намджуна. Или он где-то на свидании с кем-нибудь посмелее Чона. Развести пьяного Чонгука было как два пальца, всегда было. Ну... он и поехал. Просто хотел убедиться, что хуев предсказатель Ким Тэхён прав, что Джин развлекается где-то, ночует не дома. Или всё же из-за девочки поехал?.. О, неважно! Он здесь. Он у Ким Сокджина дома. И тот не спустил его с лестницы, не усадил обратно в такси и не отправил домой. Он положил его в свою постель, снял ему ботинки и пиджак. А сейчас — стоял и, покачивая соблазнительными бёдрами, что-то готовил ему на завтрак. И если он и сейчас упустит свой шанс, если сейчас будет вести себя как последний идиот, то останется только удавиться от горя, когда Сокджин женится на этой, как там её, или отдастся чёртову Ким Намджуну. Ноздри Чонгука раздулись помимо его воли, и он тихо зарычал Нет. Больше — нет. Как бы ни болела у него голова, он пойдёт и возьмёт своего хёна. Хёна... "Ты мне так нужен, Джини... — мелькнуло чем-то знакомым и сладким в его сознании. — Я умираю без тебя, хён... Ты не разрешал, я знаю, но... буду звать хёном..." Чонгук закрыл глаза. Кажется, он много чего наболтал Сокджину этой ночью. Кажется, в ответ ему не дали по морде. Кажется... стоит быть отчаянно решительным. На Джине были шорты до колена и короткая, но широкая футболка с таким большим вырезом, что одно плечо его было обнажено. И на пояснице был виден бантик от тёмно-серого фартука. Чонгук сглотнул набежавшую слюну — то ли от аромата мяса, то ли от такого Джина — и заскользил изумлённым взглядом по спине своего желанного, по его заднице, по его крепким икрам и снова — по заднице, гордо выпрямленной спине, плечам — и остановился на шее. Что?.. Он двинулся чуть в сторону, чтобы увидеть лучше, и понял, что не ошибся: на шее Джина, бледной и прекрасной, горел яркий откровенный засос. И рядом, ниже по плечу — ещё один. Чонгук чуть не завыл от горечи. Кто?.. Кто посмел испоганить такую чудесную шею. Кто?.. К... то... И вдруг в его памяти ярко, словно вспышка взрыва, мелькнул вкус — сладковатый, нежный, опьяняющий — и вот эта самая шея под губами. Под его губами. Это он, Чон Чонгук, вылизывал её жадно и страстно, пока Джин... мирно стоял в его объятиях и только слегка сжимал его плечи... То есть он не сопротивлялся? Ну, то есть... Физиономия у Чонгука не болела, рёбра тоже, а значит, его не били, а значит, Джин... Ещё не понимая, что делает, ещё не соображая, что можно, а чего не стоит делать, Чонгук шагнул к своему божеству и обнял его со спины, тут же сводя руки крест-накрест у него на животе и прижимая к себе. Не пущу. Нет. Не отпущу, хоть кричи... Джин вздрогнул, но не вскрикнул, не дёрнулся из его рук. Он замер, и Чонгук почувствовал, грудью своей почувствовал, как дикой птичкой забилось сердце любимого. — Сок... Дж... Джин... Прости меня... — Не удержавшись, Чонгук зарылся носом в волосы на затылке Джина, как мечтал столько раз. — Прости, прошу, умоляю, Дж... Сокджин... — Хён, — тихо отозвался Джин, и у Чонгука от этого короткого, но ёмкого, как пуля в висок, слова всё внутри занялось пожаром — от радости, от боли, от счастья... — Ты хотел называть меня хёном, я разрешаю, Чон... Чонгук?.. — Хён, мой хён, — с наслаждением выговорил Чонгук и прижал к себе Джина изо всех сил. — Хён... Прости меня, прости! Я не такой, я не часто пью, хён, я правда... Джин неловко поворочался у него в руках, но так как внутри у Чонгука тут же всё заскулило от страха, что сейчас всё закончится и он больше не почувствует своего любимого вот так — близко и всем телом, — он, замирая всем сердцем, не отпустил. Коротко отрицательно промычал и сжал сильнее. И Джин, кротко вздохнув, затих и откинул голову ему на плечо. Он не покорился силе — он уступил желанию быть ближе. Он поверил Чонгуку, он ему... отдался. И это было — всё. Это было как признанье, разве нужны были слова теперь? Сколько они так простояли, Чонгук не знал. Он закрыл глаза и дышал своим любимым человеком, а всё остальное было неважно. И даже ужас от осознания того, что, видимо, он, как последний идиот, упустил столько времени, не желая хоть что-то делать для них двоих, он откинул в дальний угол сознания. Всему своё время. И сейчас — время наслаждаться первыми и самыми нежными объятиями со своим божеством. Но потом Джин потёрся затылком о плечо Чонгука и тихонько сказал: — Сейчас подгорит мясо... Это говядина, будет жаль. Давай, может?.. — Хён, — выдохнул ему в ухо Чонгук, — скажи, что не сердишься... прошу... Скажи, что это всё не сон, что я... Это ведь я? — И он мягко поцеловал засосы на нежной шее. — Это ты, — коротко кивнул Джин. — Ты был очень пьян. Для начала возьми на столе воду и таблетку от похмелья. Суп из водорослей я сделал, поешь, чтобы голова не болела. И мне бы объяснений, конечно. — Я всё объясню, хён, всё, — забормотал Чонгук и ещё раз коснулся губами красных следов своей страсти на молочной коже. — Только ты не сердись, ладно? Не сердись и не гони меня... прошу... Не смогу больше... без тебя... Джин коротко выдохнул и снова кивнул. И только тогда Чонгук смог расслабить немного объятия. Джин выключил огонь и повернулся в его руках. Он смотрел на Чонгука исподлобья. Они были почти одного роста, Чонгук лишь чуть выше, так что глаза Джина — тёплые, карие, укрытые дымкой смущения, — были почти прямо напротив глаз Чонгука. А губы... напротив его губ. Они смотрели друг на друга долго, минуту, наверно, прежде чем Чонгук подался вперёд и приник к губам своего любимого, желанным так давно и так страстно. Закрыл глаза и с головой нырнул в поцелуй. Он обнимал Джина за талию, а тот обхватил его за плечи одной рукой, а второй смял рубашку на его груди. Когда Чонгук, облизав его губы и насосавшись их всласть, толкнулся ему языком в рот, Джин стиснул пальцами ткань его рубашки сильнее, но, чуть поколебавшись, поддался. Его язык заскользил по языку Чонгука и вдруг юркнул тому в рот первым. Чонгук с удовольствием дал ему себя попробовать, а потом стал с наслаждением пробовать язык Джина, посасывать его, снова покусывать губы и водить руками по его спине — гибкой, сильной, невероятно приятной. Они целовались мокро, страстно, долго... Они были слишком счастливы, чтобы оторваться друг от друга, несмотря на головную боль и остывающий завтрак. Они ощущали, что делают счастливыми друг друга. А значит, поцелуй может быть бесконечным.***
Хосок любовно огладил спину своего мужчины, провёл по выпирающим мускулам, стиснул и отпустил крепкие половинки и направил себя между ними. Намджун выдохнул и коротко простонал от того, что Хосок вошёл сразу и почти на всю длину. Вообще-то Джун только что кончил, так что едва держался на коленях и вытянутых руках. Хосок, ещё полапав его, обнял одной рукой его за плечи, прижимая спиной к своей груди, стиснул другой рукой его бедро и, начав жадно посасывать его ухо, стал толкаться, двигаясь быстро и размеренно и сходя с ума от жара и узости любимого тела. Он был всегда для него невероятно открытым и до ужаса жарким, Ким Намджун. Горячая смазка хлюпала так пошло, Джун стонал так хрипло и страстно, а желание вбить этого мужчину в себя настолько же, насколько тот был вбит в его сердце и душу, было таким сильным, что Хосок не смог удержаться. С утробным рычанием он повалил Намджуна на живот, спрутом обхватил его, прижимая ему руки к бокам и обездвиживая, и истово стал вколачиваться в податливое нутро, ощущая, как его плоть, обжимаемая узкими стеночками, наливается горячим острым удовольствием, подталкивая его к краю, за которым — звёзды и тьма наслаждения. Когда же удержаться на грани стало уже невозможно, он, как и всегда, когда собирался поддаться своей слабости, прикусил тревожно застонавшему Джуну шею сзади и сделал несколько последних толчков особенно глубоко, с хриплым и яростным: — Джун... Джун... Джу-у-ун... Оргазм накрыл его, как обычно, когда он кончал в Намджуна, с неистовой силой. Запрокинув голову и рыча, Хосок ещё несколько раз содрогнулся и снова задвигался внутри горячего и мокрого тела, а потом, почувствовав, что волна отступила, зажмурился и, тяжело дыша, растёкся по своему любовнику. Намджун же, раскинув руки, которые больше никто не удерживал, лишь тихо прошипел: — С-сука-а... Ну, почему ты такая сука, Чон Хосок?.. — Джуни, прости, — прошептал Хосок, гладя под собой его бока и бёдра, — прости, но я не могу, когда ты такой подо мной... — Ебать у тебя оправдания, — недовольно окрысился Намджун. — Слезь. Ты тяжёлый. Хосок негромко рассмеялся, но и не подумал слезать: лежать на Джуне всегда было очень приятно, а лапать его вот так, когда он, тоже обессиленный, не может противиться, было приятно вдвойне. — Ну, и долго ты будешь валяться на мне? — Голос Намджуна уже был разморенным, Хосок знал, что тот уже наполовину спит, что он может и под ним заснуть, но из упрямства и от обиды гонит его. Хосок приподнялся на нём, сунул пальцы ему в волосы на затылке и стал массировать его голову. Намджун замычал, а потом откровенно бархатно застонал: — Бля-я... Хорошо... Хорошо... Ещё, ещё... Ладно... Не буду убива-а-ать... Хосок ухмыльнулся и нехотя скатился на кровать, улёгся рядом с Джуном, чуть выше, на пышные подушки, и стал разворачивать его, чтобы тот лёг набок и оказался у него на груди. Намджун забубнил что-то типа протеста, но поддался и уткнулся носом Хосоку в шею. Чон блаженно улыбнулся и стал поглаживать любовнику голову и плечи. Он любил вот так полежать с затраханным Джуном, ощущая его тепло, трепет его тела, его силу — истинную, могучую, но покорённую им, Чон Хосоком, силу. — Ты больше не злишься? — вдруг негромко спросил Намджун. Голос у него был сонным, но явно было, что вопрос он задал не просто так. — Нет, — вздохнул Хосок. — Я же понимаю, Джуни, всё понимаю. Это была моя идея, и признаю: она была тупой. Чонгук — взрослый мужик, сам должен разбираться со своими личными делами. И банальной ревностью глупо было надеяться его привлечь к бедному Джини. Уж если мы не смогли их свести, отправив вместе на Чеджу... Кстати, я так и не поблагодарил тебя как следует, я ведь знаю, как ты хотел поехать, а ради Гука и Джина отказался. — Он погладил Намджуна по щеке и поцеловал его в висок. — Спасибо, Джун. — Ким проурчал что-то невнятное, и Хосок продолжил: — Я просто уже не мог смотреть, как он мается. Как напивается, как тонет в работе, как трахает, кого ни попадя. Мне Тэ жаловался, что он только и успевает от него всякую шушеру заразную отгонять. Мне было его жаль. Да и Джина твоего тоже. Ну... ты и сам был не против, да? — Джин — хороший парень, — хрипло ответил Намджун. — Старательный, очень ответственный, настоящий профессионал в свои годы. Если твой Чонгук его обидит, я не знаю, что с ним сделаю. — Он не обидит, — печально усмехнулся Хосок, — ты же видел: только издали взглядом прожигает, а подойти — не подходит. И не поговоришь с ним, я ж пробовал: бычится, фыркает и "с чего ты взял, бать, всё нормально". Так что... Да, идея была тупой. Ещё и на тебя наорал. Хотя понимаю, что ты для меня старался, не думай. И ценю... Но, сука, вот обязательно надо было тебе так хорошо отыгрывать, а? Нахрен ты его руку потянул? Ты же знал, что я смотрю. — Угу, — хмыкнул Намджун, — то-то и оно. — Он развернулся и улёгся удобнее, чуть отодвинувшись от Хосока и заглядывая ему в лицо. — Ревность — большая сила, хотя и по большей степени разрушительная. Другое дело — любовь. Вот она — сила благая. И я-то надеялся, что Чонгук не даст мне соблазнить Джина не из ревности, а от любви к нему, но... — Намджун вздохнул и потёр глаза. — Что-то не так пошло. А вот ты... — Он с укоризной посмотрел на ухмыляющегося Хосока. — Идею свою сам признаёшь дурацкой, но "извинения" принял с удовольствием! — Тебе не понравилось? — картинно изумился Хосок. — Всё равно была моя очередь, так что... — С хера ли твоя-то? — возмутился Намджун и, зевнув, обнял его, снова притискиваясь ближе. — В "Гранде" ты меня трахал, забыл? И на вечеринке у Тэхёна — тоже ты. Так что, детка, что-то ты путаешь... Хосок зло оскалился: — Я ненавижу, когда ты меня называешь деткой! — А я ненавижу, когда ты кончаешь в меня, — парировал Намджун. — Так что заткнись, детка, и обними папочку. Хосок начал было обдумывать плюсы и минусы удушения любовников подушкой, как зазвонил телефон, который лежал на тумбочке рядом с постелью. Выслушав взволнованный голос, он коротко приказал успокоиться и, пообещав всё узнать, скинул. — Чонгук ночью уехал к Джину и не вернулся домой, — негромко сказал он, в задумчивости поглаживая плечо Намджуна. Тот встрепенулся и заморгал, пытаясь проснуться. — Да? Тэ звонил? А что же... — Они не могут до него дозвониться. Потому что он телефон в клубе забыл. — Вот ебл... мхм... раздолбай! — Согласен с первым вариантом, — хмурясь, сказал Хосок. — Интересно, откуда он адрес знает. Впрочем, с его ребятами это не проблема, конечно. Но опять же... Будем вмешиваться? — Мм... — Намджун улёгся на подушки и прикрыл глаза. — Два взрослых мужика, до одури влюблённых друг в друга в одной квартире... Как бы чему важному не помешать?.. — Ага, как Гук нам с тобой помешал в наш первый раз, да? — поиграл бровями Хосок. — Хочешь отомстить? — заинтересованно спросил Намджун. — Нет, он же всё-таки мой сын, — ответил Хосок. — Да и потом, это же не точно пока. А хотелось бы наверняка. Так что погодим, когда они точно сойдутся. Если, конечно, сойдутся. — Джун хрюкнул и пробухтел что-то о звании отца года. Но Хосок лишь дёрнул бровью, продолжая: — Ладно, думаю, влезать не стоит. Пусть развлекается. Джина твоего обидеть он не сможет: Джин не лялька, за себя сумеет постоять. Видел я его в качалке, там есть, на что посмотреть. Такой даст сдачи — заебёшься сопли с кровью с пола отмывать. — Хрр... Мхм... Да... — Спи, Джуни. Хосок снова стал гладить тихо сопящего Намджуна и, блаженно улыбаясь, прикрыл глаза. Надо верить сыну. Надо. А если не ему, то благой силе его любви. В неё Хосок верил безоговорочно. Насмотрелся за два года. Была она у него, эта сила. А значит, всё должно быть там, у них, хорошо.
