Благая сила (18+)

Чонгук был счастлив. Просто — счастлив. Счастье дарил ему даже тот факт, что Джин теперь оказывался рядом с ним настолько часто, насколько позволяли их графики, и смотрел на него. Откровенно, больше не пряча и не отводя взгляда — смотрел. Немного смущённо и наивно, но в этом взгляде Чонгук читал и глубокую привязанность, и искреннее восхищение, и сладкое согласие на... многое. Да, многое, так как Чонгук, безумно боясь потерять то, что с таким трудом приобрёл, был с Джином нежен и осторожен. Он ухаживал красиво, с маленькими подарками и стыдливыми букетиками, которые он сначала и не знал, как дарить, с красивыми свиданиями и крепкими объятиями — ухаживал, обхаживал, добивался. Причём он прекрасно понимал, что добивается не расположения этого потрясающего мужчины, нет, это расположение уже было продемонстрировано и осознано. Он добивался того, чтобы любимый чувствовал себя уверенно и смело в его руках, чтобы не дрожал испуганно ресницами, когда Чонгук после сладкого долгого поцелуя, которые они обожали, гладил его увереннее и настойчивей, чтобы не цеплялся за его плечи, раздираемый противоречием между страхом и желанием. Впервые ощутив эти сомнения Джина, Чонгук прошептал ему на ухо, что ему не надо ничего бояться, что он, Чонгук, не будет настаивать, не пойдёт пока до конца. Тогда, после их первого признания и глубокого поцелуя, всё ограничилось страстными объятиями и лёгкими ласками. Это уже потом в душе Джина, приводя себя в порядок, Чонгук подрочил мощно и едва сдерживал яростные, хриплые стоны от того, что всё вокруг него было Джиново, от мочалки до аромата нежного геля. То, что у своего любимого он будет первым мужчиной, Чонгук понял сразу, именно поэтому не спешил, наслаждаясь каждым мгновением с ним. Они ездили снова на Чеджу и бродили по берегу в окружении спятивших светляков, которые отчего-то всё кружили и кружили вокруг них. Сокджин смеялся, и вслед за ним смеялся и Чонгук, с наслаждением наблюдая, как ветер треплет непокорные сейчас волосы хёна, такого всегда аккуратного и ухоженного. А потом и сам обнял Джина и стал трепать его шевелюру, с удовольствием пропуская сквозь пальцы шёлковые пряди. Были и ресторан, и прогулки по парку чудным весенним вечером, и ночной город, когда они переговорили обо всём на свете, сидя на капоте Чонгукова Майбаха и глядя на блистающий на том берегу реки Хан неспящий Сеул, а потом не смогли уехать быстро, начав целоваться в машине. Тогда впервые Сокджин, переступив через свои какие-то внутренние загоны, ласкал Чонгука рукой и крышесносно стонал, когда Чонгук, откинув его кресло по максимуму, склонился над его бёдрами и, спустив ему штаны с бельём, взял у него в рот. Никого и никогда не обхаживал так Чонгук, как дрожащего под ним, цепляющегося за его плечи и жалко и сладко стонущего Джина. Он не дал оттолкнуть себя, когда Джин выгнулся, подходя к финалу, и попытался нажать ему на плечи — проглотил и вытер рот рукой, не сводя жадного взгляда с поразительно привлекательного с этим своим румянцем во всю щёку и мутновато блестящими глазами мужчины. — Я люблю тебя, — сказал тогда Чонгук. — Люблю, Ким Сокджин. И внезапно в этих самых глазах мигнули влажные отблески фонарей, а Джин задышал рвано и ответил хрипло: — Я тоже люблю тебя... Но, чёрт возьми, дал бы мне хотя бы штаны, что ли, натянуть, прежде чем... ну... Он потерялся и надулся, глядя на хохочущего Чонгука. А тот... Он чувствовал себя самым счастливым на земле. И, конечно, был уверен, что теперь-то всё у них сладится и очень скоро Джин полностью станет принадлежать ему. И в принципе всё к этому шло. То есть даже летело. Они проводили вместе всё своё свободное время, которого, конечно, катастрофически не хватало. А всё потому, что начальник Джина, чёртов Ким Намджун, никак не мог обойтись без своего секретаря, заваливая его работой. Да и отец Чонгука, самый любимый, конечно, но словно с цепи сорвался: постоянно подкидывал работёнку, был "всегда на связи" и с любопытством рассматривал алые пятна на шее сына, оставленные накануне на прощание слегка поплывшим в Чонгуковых руках хёном, ничего не спрашивал, но точно что-то правильно подозревал. Это, впрочем, не мешало, даже, кажется, подстёгивало. Они яростно сопротивлялись действительности и тянулись друг к другу всё сильнее. Будучи вместе, они не находили поводов для ссоры или даже разногласий. Нет, спорили они часто и страстно — о политике, о бизнесе, о волейболе, который предпочитали из всех видов спорта оба, правда, болели за разные команды. Но в остальном... Это было порой даже слишком как-то идеально, словно судьба награждала Чонгука за долготерпение и деликатность. Джин готовил ему ужины, если возвращался домой первым (они в основном встречались именно у него в квартире), и с благодарностью принимал его заботу в виде отличной ресторанной еды, когда был сам занят допоздна, а Чонгук, у которого был теперь ключ от этой самой квартиры, имел возможность прийти к нему, чтобы облегчить страдальцу жизнь. Они ночевали рядом на диване и ласкали друг друга всё более откровенно. До минета Джин ещё не дорос, но руками действовал божественно, так что Чонгук кончал с томным рычанием ему в ладонь или на грудь. Они смотрели фильмы, читали, лёжа рядом, если вдруг выдавался свободный выходной, вместе делали сложные десерты (Чонгук, конечно, больше ел и мешал, но это было неважно) — и долго и страстно целовались, когда младший не выдерживал и зажимал своего хёна то на кухне, то в коридоре, то в ванной. В общем, они много чего переделали в этой жизни, прежде чем Чонгук решил, что хватит титьки мять и пора уже начинать активные действия, что Джин готов принять его полностью — во всех смыслах этого слова. Но прямо сказать о своих планах и намерениях он как-то не решился, так что для начала заманил Джина к себе обещанием показать на новой огромной плазме вышедший только что фильм с шикарными, как говорили, видами. Вообще-то старший посещал его огромную квартиру в элитной высотке неохотно: говорил, что посреди всей этой роскоши чувствует себя неуютно. Но тут отказать не смог и, словно беззаботная птичка, прилетел в приготовленную ловушку. Весело болтая, они делали вместе ужин на великолепно устроенной кухне, и Чонгук иногда просто зависал на своём хёне, который был отчего-то сегодня волшебно хорош в своём пушистом голубом свитере поверх белой рубашки и голубых джинсах, которые, как казалось опьянённому его очарованием Чонгуку, были слишком узкими и слишком хорошо обтягивали задницу хёна. Такого Джина хотелось постоянно трогать, его хотелось прижать к себе и гладить, наслаждаясь каждым прикосновением — его хотелось страшно! Они поели и пошли в зал, уселись на пушистом ковре, на расстеленном — для удобства, естественно, — Чонгуком пледе, на которые были кинуты несколько подушек, и включили фильм. Приставать к Джину Чонгук стал сразу, так как терпеть было невозможно. Поначалу осторожничал, но по ответной реакции хёна быстро понял, что и тот не планировал сегодня увидеть новинку киноиндустрии. А планировал, видимо, что-то... другое. Он покорно лёг под Чонгука на подушки и, сладко постанывая, отвечал на распаляющие кровь поцелуи младшего. Он сам, глядя в темнеющие глаза Чонгука, стянул свой свитер и расстегнул рубашку, а потом скинул её с себя и снова лёг, сияя глазами, на спину, глядя на Чонгука снизу так, что у того зазвенело всё внутри. Джин послушно подставлялся под его горячий язык, вылизывающий ему живот и грудь, отклонял голову, давая доступ к шее, гладил Чонгукову спину, пока тот целовал его, всё возвращаясь к губам, не умея оторваться от них, пока вылизывал ему сведённые вверх руки и прикусывал мускулы, пока всасывал его соски, едва удерживаясь от страстного желания укусить эти бархатные жемчужинки. Джин обнимал его за шею, шептал его имя, бормотал что-то о том, что так хочет Чонгука, что готов... что готовился... что можно, можно, можно! Чонгук едва успел спуститься к его животу губами и зацеловать ему мягкую и шелковистую венерину дорожку, потираясь о неё щеками и постанывая от удовольствия, как внезапно на весь дом раздался звонок. Звонок в дверь. Они оба вздрогнули и испуганно переглянулись. — Какого х... — начал было Чонгук, но тут звонок повторился, и снова, а потом они услышали пиликанье открываемой двери. — Отец! Бля, Джини, это отец... А Джин уже с вытаращенными глазами выдирался из-под него, судорожно шаря глазами вокруг в поисках своей рубашки, которую таким шикарным жестом совсем недавно откинул куда-то вдаль. — Чонгук! — раздался на всю квартиру жизнерадостный голос Чон Хосока. — Гук, дрыхнешь, что ли? Чонгук и Джин уже судорожно застёгивали последние пуговицы, одевшись быстрее, чем когда-то в армии, и Джин, беглым взглядом оглядывая диспозицию, зашипел, толкая Чонгука к двери из зала: — Задержи! Надо всё это убрать!.. Благо, телевизор был включён, так что звуковое сопровождение их трепыханий было не слышно шагающему широкими шагами к ним Хосоку. Который, кстати, был, кажется, не один, так как с кем-то весело переговаривался и ему вторил чей-то басовитый голос. Чонгук выскочил из комнаты и практически столкнулся нос к носу с широко улыбающимся отцом, за которым маячил... Ким Намджун! У Чонгука был, очевидно, такой обалдевший вид, что Хосок, окинув его цепким взглядом, поиграл бровями и спросил: — Мы что же, не вовремя? — И с любопытством попытался заглянуть за спину Чонгуку, который прикрывал дверь в зал. — Вы всегда вовремя, — переводя дыхание, ответил Чонгук. — Но лучше всё же предупреждать, вы нам помешали смотреть... ммм... — Он выдохнул, собираясь с мыслями и пытаясь выловить в мутной ещё от возбуждения голове название, но не нашёл там ничего. — ...мм... фильм смотреть. — Какой? — тут же влез Намджун. — Кстати, добрый вечер. — Добрый вечер, Ким Намджун-ши. Чонгук торопливо поклонился компаньону отца, и у него мелькнула какая-то смутно тревожная мысль о том, что вообще-то появление здесь Кима — просто дохрена какое странное дело. Но эту мысль тут же вытеснило беспокойство за затихшего в зале Джина. Чонгук вслушивался в эту тишину за своей спиной и пытался сообразить: можно уже или... Дверь за его спиной открылась, и оттуда появился Джин. Посмотрев на него, Чонгук мысленно профейспалмил и обречённо опустил взгляд. Увы, по Джину было совершено ясно, насколько не вовремя пришёл отец со своим драгоценным, хотя и вообще непонятным гостем. Лицо Джина было алым, губы — зацелованными, свитер надет слегка косо, а на шее гордо красовались два ярких засоса, отлично видных над воротником рубашки, которая своей белизной, как назло, их прямо подчёркивала. Волосы Джина были торопливо приглажены, но это ситуацию уже не спасало. Хосок и Намджун явно всё поняли, но людьми были деликатными, так что добросердечно ответили на смущённые поклоны и невнятное мямленье Джина и потащили несостоявшихся любовников в кухню — показывать, что привезли им в качестве извинения за внезапное вторжение. — Вы же не против провести вечер со стариками, — жизнерадостно щерился широкой улыбкой Хосок. Чонгук торопливо сглатывал, видя, как Джин всё касается, видимо, саднящих засосов, и ему безумно хотелось поцеловать и прижать к себе хёна, так как выглядел тот совершенно потерянным и немного несчастным. Оно было и понятно: наличие Чонгука в этой квартире было вполне объяснимо, а вот что здесь делал Ким Сокджин, было вопросом весьма интересным. Однако ни Хосок, ни Намджун отчего-то никаких вопросов им не задавали, говорили совсем о другом, причём бодро и уверенно. Хосок очень галантно помог Джину сесть, подвинув стул, а Намджун, ловко раскладывая по тарелкам принесённую еду, весело улыбался пойманной на горячем молодёжи и смотрел на Джина ласково, а на Чонгука — добродушно-насмешливо. И это выбивало последнего из колеи: он не понимал, что происходит, зачем здесь отец и его компаньон, однако очень хорошо ощущал, что у него в штанах всё по-прежнему твёрдо и саднит от неудовлетворённости. Он невольно ёрзал на своём стуле и всё пытался взять под столом Джина за коленку, но тот судорожно дёргал ногой, скидывая его своевольную руку. — Уж простите, мы не знали, что вы здесь будете, секретарь Ким, — мягко улыбался Намджун, — иначе, конечно, привезли бы вашей любимой чапчхэ. Чонгук скрипнул зубами и настырно стиснул под столом колено Джина: он почему-то до сих пор не знал, что Джин любит чапчхэ, а этот пронырливый престарелый донжуан, уж конечно, выяснил! — Ничего, — натужно улыбнулся Джин и кашлянул, снова поводя ногой и пытаясь сбросить руку Чонгука. Но тот вцепился крепче. А когда Хосок и Намджун отвернулись за посудой, он быстро повернул к Джину лицо и в ответ на его возмущённый взгляд одними губами выговорил: — Ты мой, ясно? Сиди молча. — И несколько раз огладил колено хёна. Когда старшие накрыли стол, они все дружно попробовали вкусностей, принесённых из самого дорогого ресторана Сеула, как многозначительно намекнул им Хосок. Чонгук и Джин были в общем-то сытыми, так как поели недавно, а вот старшие набросились на еду с похвальным усердием. Поглощая аппетитные закуски, они старательно втягивали Чонгука и Джина в трёп, пытались расспросить о фильме, который те "смотрели", и на растерянное пыхтение поулыбались снисходительно, с явным наслаждением разглядывая снова румяные физиономии неудачливых сластолюбцев. — А чего мы, собственно, пришли, — став серьёзным, вдруг сказал Хосок, когда они разлили по небольшим чашкам чудный улун. — Мы пришли тебе сдаться, Гук. Чонгук изумлённо воззрился на него и заморгал, со страхом подумав, что что-то из их речи пропустил, занятый лапаньем уже бедра хёна и борьбой с его скромностью. — Что? — растерянно переспросил он. — Что сделать? Хосок с силой выдохнул и поднял на него пристальный взгляд. — Я должен тебе кое-что сказать, сын, — негромко и внушительно сказал он. — И мне очень важно, чтобы ты меня правильно понял и... принял. Чонгук в смятении перевёл взгляд на Намджуна, словно в поисках помощи, но у того на лице было точно такое же настороженное и, кажется, смущённое выражение, что и у отца. Чонгук совершенно потерялся и посмотрел на Джина. Глаза хёна сияли тихой радостью, и он переводил взгляд с Хосока на своего босса и обратно, а на губах его бродила мягкая, ласковая улыбка. Чонгук снова поймал взгляд отца и кивнул: — Я слушаю. И тут Хосок внезапно взял руку Ким Намджуна и стиснул её в своей, а потом... поднёс к губам и поцеловал. У Чонгука отвисла челюсть, а Джин тихонько ахнул. Намджун тоже, видимо, не ожидал такого, потому что его губы дрогнули и чуть приоткрылись. Но Хосок не дал ему ничего сказать. Он прижался щекой к тыльной стороне его ладони и, глядя в широко раскрытые глаза сына, тихо сказал: — Я хочу познакомить тебя с человеком, которого люблю, сын. Безумно люблю уже долгое время. И больше не хочу его от тебя скрывать. Ты его, конечно, знаешь, но в этом качестве видишь впервые. Чонгук попытался сглотнуть, но снова невольно приоткрыл рот, когда увидел, как краснеет Ким Намджун. Ким. Нам. Джун. Краснеет, словно девица. Как опускает он глаза под его взглядом и чуть склоняет свою гордую голову. А потом перехватывает руку Хосока и тоже подносит её к своим губам, целуя. И в глазах отца Чонгук видит такую нежность, что у него спирает дыхание. Поражённо, желая передышки, он перевёл взгляд на Джина, и снова сердце его застучало в упоении, моля о пощаде: слишком... это было слишком прекрасно, чтобы быть правдой! Хён явно не был удивлён, и он смотрел на Чонгука с лёгкой тревогой, а потом в его глазах зажглась точно такая же нежность, какая по-прежнему согревала обычно весьма суровый взгляд несгибаемого председателя Чона. — Что скажешь, сын? — тихо спросил Хосок. — Нам можно больше не прятаться от тебя? — Он умолк на несколько мгновений, а потом добавил тише и мягче: — От вас с секретарём Кимом? — Можно, — хрипло произнёс Чонгук и на мгновение прикрыл глаза. Внутри мутилось что-то невнятное, он был изумлён до глубины души, но... кажется, рад был за отца. Ким Намджун, конечно, в последнее время не вызывал у Чонгука добрых чувств, он никак не мог отринуть неуместную ревность, в которой Джин его упрекал не раз, смеясь и объясняя, что между ним и его начальником никогда ничего и не могло быть. Но сейчас, кидая недоверчивые взгляды на Намджуна, Чонгук осознавал, что да, этот мужчина был по уши в другого — в его отца, который всё так же сжимал его руку и тревожно поглядывал иногда, словно боясь потерять доверительную нежность в глазах Кима. Отцу своему Чонгук доверял, его выбор, конечно, был поразительно нелогичен: всё же они с Намджуном на самом деле были долго соперниками и противниками, но от ненависти до любви... как выясняется... М-да. И тогда почему бы не воспользоваться удобным случаем ещё кое для чего? Он быстро взял руку Джина и прижал её к груди, перебарывая лёгкое сопротивление, вызванное, скорее, паникой, чем нежеланием. — Тогда и я тебе скажу... — Он запнулся, поймав ставший мгновенно насмешливым взгляд отца, и обречённо вздохнул. — Впрочем, ты, видимо, уже знаешь. — Да вы особо и не скрывались, — проговорил Намджун и улыбнулся ему, демонстрируя свои знаменитые ямочки. — А вот вы очень даже, — буркнул Чонгук, старательно отводя взгляд от сведённых рук старших, почему-то они его очень смущали. И больше всего на свете ему хотелось остаться наедине с Джином и найти в его объятиях своё успокоение. И не только. Словно прочитав его мысли, Хосок внезапно поднялся и положил руку Намджуну на плечо. — Ну, нам, наверно, пора. — Он щедро улыбнулся и выгнул бровь. — Вам ведь надо обдумать всё это, так что мы пойдём. Они попрощались скомканно, так как Чонгук был смущён тем, что не нашёл в себе сил вежливо их останавливать и уговаривать остаться. Ему на самом деле надо было обдумать всё, что произошло так стремительно. Но как только за старшими закрылась дверь, он почувствовал, что самое главное, самое насущное сейчас — прижаться к Джину и продышаться на его плече. И опять его словно услышали. Джин подошёл к нему сзади и ласково обнял за талию, упираясь подбородком ему в плечо. — Ты ведь понимаешь, что это просто прекрасные новости? — тихо спросил он. Чонгук положил свои руки на его и кивнул. Джин осторожно повёл носом ему по щеке и уткнулся в висок. Чонгук рвано вдохнул и переплёл свои пальцы с его пальцами. — Джин... — Чш-ш... Чего ты хочешь, Гуки? Просто скажи мне, чего ты хочешь? Честно, не боясь обидеть. — Джин нежно поцеловал его в щёку, а потом ниже, по линии челюсти, и Чонгук почувствовал, как томно и сладко дрогнуло в штанах. Но Джин не дал ему заговорить и снова зашептал в ухо: — Я ведь всё понимаю, Гуки, всё понимаю, и, если ты хочешь, я сейчас просто уйду, чтобы ты мог поду... — Нет! — испуганно вскрикнул Чонгук и стиснул пальцы хёна, а потом потянул его руки, обвивая себя ими плотнее. — Не уходи, не надо! Я хочу совсем другого. Джин мягко хмыкнул и дохнул ему в ухо: — Правда? И чего же? Чонгук быстро отпустил его пальцы, развернулся в его руках, присев, подхватил его и перекинул через плечо. — Сейчас узнаешь, хён. — Джин звонко вскрикнул и тут же засмеялся, даже не пытаясь вырваться, а Чонгук уже шёл в спальню, похлопывая своего парня по заднице и приговаривая: — Сейчас я покажу тебе всё наглядно и подробно, сейчас я всё тебе объясню очень доступно, хён, так, чтобы ты никогда больше не хотел от меня уйти. Он ощупывал упругие половинки Джина и с невероятным наслаждением чувствовал, что тот ничуть не против такой его вольности, а значит... Значит, сейчас его хён станет его мужчиной, отдавшись полностью, доверив себя. И это было счастье.

***

Намджун целует, целует и целует губы упруго выгибающегося под ним мужчины и, налегая сильней, долбится в него быстро и размеренно. Он привычно ощущает, как поднимается по его телу волна наслаждения, готовая утопить его, забрать полностью. Глаза Хосока, как и всегда, прикрыты, руки обнимают Намджуна за шею, а когда тот упирается лбом в его лоб и начинает толкаться глубже и сильнее, Хосок обвивает ногами его по талии и прижимает к себе за плечи. — Любимый мой, — словно в забытье, шепчет Намджун, — я всё для тебя... всё... всё для тебя... Он всегда так болтлив, когда трахает Хосока, нигде и никогда не бывает он так щедр на нежности, как здесь, в их убежище, в их общем доме, о котором почти никто не знает и где они могут быть самими собой — и только друг с другом. И когда Намджун нагибает Хосока на кухне или трахает на стиралке внизу, в подвале, он всегда говорит всё, что только приходит ему на ум от потрясающего ощущения обожаемого тела в своих руках. Хосок дышит тяжело и откидывается на подушку, но она приходится ему под шею, и голова его оказывается запрокинутой, а шея и грудь — полностью открытыми для жадного языка, губ и зубов Намджуна. И тот, замедляя яростные толчки, припадает к его шее, лижет и целует, кусает страстно и рычит: — У тебя тоже будут следы... Тоже будут... Все будут знать, что ты принадлежишь мне, все! Он выпрямляется и поднимает ногу Хосока, разморенного, пышущего жаром, истерзанного его неуёмным желанием, себе на плечо, а вторую приподнимает за лодыжку, отводит в сторону и несколько мгновений любуется полностью раскрытым для него любовником, в котором он сейчас почти по яйца. — Мой, — шепчет Намджун и трётся щекой о ногу у себя на плече, — ты такой мой сейчас, Хосок... — Ты тоже мой, — хрипло отвечает ему Хосок, — но если ты сейчас не начнёшь двигаться, то мы поменяемся местами. Намджун недовольно рычит что-то нечленораздельное и снова начинает двигаться, мстительно резко и быстро, так, что Хосок томно мычит и стискивает в пальцах простынь. Намджун ускоряется, чувствуя, что развязка близка, обхватывает ладонью член Хосока и начинает с силой, быстро и чётко ему дрочить, не переставая толчками вбиваться в его зад. Хосок стонет протяжно, дрожит и выгибается, а потом, как обычно, выкрикивает высоко и ясно: — Джун... О, Джу-у-ни-и... — и заливает себе живот и Намджуну руку. И тогда Намджун быстро выходит из него, на коленях подползает выше и, доведя себя несколькими движениями, кончает Хосоку на лицо, с наслаждением видя, как прикрываются глаза мужчины под ним и как он жаждуще приоткрывает свои губы навстречу ему.

***

— И почему ты это так любишь? — проворчал Хосок, терпеливо позволяя Намджуну обтереть влажной салфеткой своё лицо. — Никогда этого не понимал. — У каждого свои причуды, — хмыкнул Намджун. — Ты вот всё норовишь меня оплодотворить, а мне нравится, когда мои следы у тебя по всему телу. — М-да, — задумчиво протянул Хосок, потирая шею со следами Намджуновой страсти. — Прямо как у Джина. Буду таким же красивым. Намджун склонился к его губам и поцеловал крепко и страстно, а потом обнял и лёг головой ему на грудь. Хосок обхватил его широкие плечи и закрыл глаза. — Как ты думаешь... — начал он в нерешительности через несколько минут, видимо, решившись спросить о том, что не давало ему покоя. — Думаю, они нас примут, — ответил тут же, не задумываясь, Намджун. — И это было понятно сразу. Но согласен, идея прервать их на сладком, чтобы им было ни до чего, и не до наших признаний в частности, не лишена изящества. И выражение лица Гуки было бесценно. — Он поднял голову и с удовольствием посмотрел на ухмыляющегося Хосока. — А ты заметил, что твой сын, не стесняясь нас, лапал моего несчастного секретаря прямо в кухне? Надо бы ему попенять за нетерпеливость, м? Джини было неудобно, он стеснялся! — Ой, всё, не включай ради бога папочку, — немного раздражённо отмахнулся Хосок. — Тем более, что мальчика можно понять: у него стояк, а рядом такая прелесть в растрёпанных чувствах. Думаю, помешать им окончательно, как он тогда нам помешал, у нас не получилось. — Хосок зевнул. — Но у нас вся жизнь впереди, чтобы отомстить, если захочется. — Было смешно, — блаженно щурясь и снова укладываясь ему на грудь, сказал Намджун. — Они такие зайцы, что просто прелесть. — Значит, ты всё же пялился на Джина, — вдруг немного капризно сказал Хосок, и Намджун откровенно засмеялся, но Хосок сжал его плечо, давая понять, что ждёт оправданий. — Не начинай, — проговорил Намджун, тоже зевая и потягиваясь, — роль ревнивца тебе не идёт. Он был просто уж очень затраханный, я его таким встрёпанным никогда и не видел — конечно, было интересно. — Значит, ты думаешь, что Гук примет нас? — вдруг снова спросил Хосок, и Намджун приподнялся и склонился над нахмуренным лицом любимого. — Всё будет хорошо, — тихо и уверенно ответил он. — Твой мальчик вырос отличным сыном, он смотрел на тебя с любовью, а на меня не кинул ни одного злого взгляда. Он не расстроен, он был сильно удивлён, но это и понятно. Мы очень хорошо скрывались. Всё идет хорошо. Они натрахаются, и это даст положительный фон для усвоения новой информации, не переживай. Он снова крепко поцеловал сладкие губы Хосока и лёг выше, забирая его в свои объятия, пряча в них. Он с наслаждением перебирал влажные волосы мужчины и ощущал себя цельным, настоящим, живым. — Поспи, мой хороший. Поспи. Сейчас надо будет только прессу отгонять от них. Потрахаются — перестанут шифроваться, захотят везде и всюду быть вместе и трогать друг друга, скрывать надо будет строже. — Он задумался, а потом, тяжело вздохнув, добавил: — И надо бы подумать, как сказать Джину, что его отец мутит против него воду. — Не думаю, что он обидится, если ты расскажешь, как прогнал этого старого идиота, — отозвался полусонным голосом Хосок. — Это додуматься надо было, чтобы требовать увольнения собственного сына, чтобы забрать его! Не понимаю... — Вот и я не понимаю, — вздохнув, ответил Намджун и снова стал гладить Хосока по голове. — Спи... Спи, моя прелесть. Только моя прелесть...