Воском по воску

                          — Крейбург, на исходную! Кларк, следи за совой! Карл, гроб сейчас не нужен! Майк…       — Да, Норти?       — Т-ты… Хорош валять дурака! — закричал старатель жонглирующему прямо на большом мячике акробату, который будто вообще не замечал, какой кошмар происходит вокруг.       Третий матч 2v8, третья шифровальная машинка и третья попытка выживших одержать хотя-бы ничью за этот крайне неудачный для них день. Фредерик бежал по прямой, ожидая скорого появления архитектора Бёрка на своём хвосте, но пока что ему попадались одни только железные стены, то и дело преграждающие путь к очередной шифровальной машинке. И как Бёрк вообще всё это организовал? Нужно быть крайне выдающимся учёным, если не гением, чтобы создать механизмы, которые сами по себе могут показываться из-под земли в любой точке карты. Не сказать, что Фредерик разбирался во всех этих механизмах, но вполне себе мог отдать Бёрку должное: его работа впечатляла.       — Вот чёрт…       Но любоваться всеми этими конструкциями сейчас явно было лишним. Три огромные шипастые стены вылезли наружу из-под грунта и заблокировали Фредерику путь вперёд, а стоило композитору развернуться, как ещё одна стена окончательно отрезала ему путь к отступлению. Фредерик оказался в ловушке. А это означало, что проведёт он в этой железной клетке не менее пяти минут, тем самым подставив Нортона и всех остальных. Он никак не сможет выбраться, клетка откроется только снаружи. Осталась всего одна машинка… Если он не заведёт её сейчас, то их ждёт уже третий провал за день и это будет его вина. «Как же невовремя» примерно так мог подумать Фредерик, если бы не услышал громкий звук позади себя, а обернувшись, не увидел бы Филиппа, опускающего железную решётку вниз и теперь в его мыслях напротив было «Вовремя, как никогда». Филипп мягко улыбнулся Фредерику и протянул ему руку, после помогая аккуратно вылезти из клетки, чтобы не задеть шипы. И пусть композитору сейчас нельзя было думать о чём-то постороннем, факт того, что он держит не просто чью-то руку, а руку того, кому на днях признался в симпатии, не мог не вызвать у него короткое, но всё-таки приятное чувство в груди.       — Спасибо, — поблагодарил мастера Фредерик, отряхнув своё пальто.       — Беги, у тебя мало времени, — Филипп со всё той же улыбкой мотнул головой в сторону ближайшей машинки, на что Фредерик ответил кивком и побежал в указанном направлении, боясь потерять каждую секунду.       Филипп проводил композитора взглядом и переглянулся со своей наплечной леди, которая уже успела заприметить будущую жертву покрытия воском. Оставив Фредерика наедине с собой, Филипп направился в сторону прыгающего по рельсам акробата, даже не подозревая о том, что всё это время он и Фредерик были под наблюдением Нортона Кэмпбелла, стоящего за деревом с камерой Алисы ДеРосс. Да, той самой камерой, найденной им возле места, с которого журналистка не так давно улетела на кресле.       — Интересно, что скажет босс? — спросил сам у себя Нортон, держа в руках несколько только провокационных фотографий.                    

***

                    Время близилось к семи часам вечера. Всё матчи наконец-то подошли к концу и их участники смогли выдохнуть с облегчением, вернувшись обратно в стены поместья. Ужин прошёл на удивление спокойно, что в крыле выживших, что в крыле охотников, поэтому сегодняшний вечер вполне можно было назвать особенным, ведь так тихо в коридорах Олетуса не было уже очень давно. Вся шумиха после скандала с наркотиками и изгнания Джокера наконец-то утихла и все даже на время забыли об этом инциденте, погрузившись в обычную жизненную рутину игр и соперничества.       Фредерик шагал по коридору с легкой нервозностью, а его шаги эхом раздавались в тишине узких стен. Висящие на них картины, которым явно был уже не один век, казалось, наблюдали за ним, а ползающие по полу пауки разбегались от стуков его трости, засев в тёмных уголках коридора. Фредерик ускорил шаг, вскоре добравшись до интересующей его комнаты и постучал по деревянной поверхности. Не прошло и нескольких секунд, как внутри раздался голос Филиппа, и Фредерик почувствовал, как всё накопленное за день напряжение и усталость начинают постепенно уходить. Композитор открыл дверь и переступил порог комнаты, увидев Филиппа сидящим за столом с толстыми папками чертежей на руках.       — Ты задержался. Я уже было подумал, что ты не придёшь.       — Я бы предупредил тебя об этом, — Фредерик тихо вздохнул, присев на край кровати и устремил взгляд на мастера, — Что ты хотел?       Этот вопрос был сейчас вполне ожидаем из-за того, что вместо их обычной встречи у фортепиано Филипп попросил сегодня увидеться у него в комнате, не объяснив причины. Однако сам он сейчас выглядел так, словно понятия не имел о том, что ранее сказал об этом Фредерику: удивился, чуть удивлённо приоткрыл рот, замешкался и… наконец посмотрел на него, но так, будто не решался это озвучить. Видимо, не продумал, как конкретно ему стоит попросить о том, чего ему так хотелось. И это было крайне заметно, из-за чего Фредерик мысленно расплылся в улыбке, считая это немного милым.       — Ну-у-у…. Ты сможешь…       Фредерик повернул голову на бок, находясь в молчаливом ожидании, в то время как Филипп начал нервно перебирать свои чертежи, выронив пару листов из рук прямо на грязный пол.       — Кхм…       Фредерик всё ещё молчал, но из-за странного поведения мастера уже успел надумать себе немного неоднозначные вещи. Ещё бы, он ведь уселся прямо на кровать, после чего со стороны Филиппа и последовали какие-то нервные действия. Так он ещё и смотрит на него косо. Что он хочет сделать? Собирается спросить о чём-то личном? Или же… Да нет, маловероятно, Филипп не такой человек, чтобы намекать на что-то плотское на первой неделе отношений, это не его стиль. Хотя Фредерик имел дело со многими людьми в этом плане и у каждого сроки в данной области развития отношений разнились. Он ещё слишком плохо знает мастера, чтобы делать такие выводы.       — Сможешь мне попозировать?       Поток мыслей Фредерика тут же поставил самого себя на паузу, а возможные предположения рассеялись, оставив в голове место только для новых воспоминаний, потому что Фредерику уж очень хотелось надолго запомнить то, каким сейчас было выражение лица Филиппа! Он был всё равно, что маленькая девочка, которая только что призналась в любви соседскому мальчику! Даже во время их поцелуя (ни первого ни второго) Филипп не выглядел так, как он выглядел сейчас: порозовевший, нервничающий, весь какой-то взъерошенный. Сразу видно человека, который настолько любит искусство, что для него подобные взаимодействия и есть самая высшая форма проявления симпатии.       — Попозировать? — Фредерик понял его ещё с первого раза, но зачем-то переспросил.       Филипп неуверенно кивнул, явно стесняясь того, как глупо он выглядит, из-за чего Фредерику пришлось прикладывать ещё больше усилий для того, чтобы не начать улыбаться. Восковщик вытащил один из чертежей с зарисовками из общей стопки и показал заполненной стороной Фредерику, глядя куда-то в сторону.       — По памяти ничего не выходит. Я даже простенький набросок сделать не могу. Бумагу переводить уже устал.       Крейбург взял листок в свои руки и с интересом принялся рассматривать зарисовку, узнавая в ней черты своего лица, которые так сильно притягивали внимание Филиппа. Фредерик на протяжении всей жизни восхищался теми, кто не был обделён талантом, он не скрывал этого, но способностями Филиппа к глубоким размышлениям, созданию статуй и рисунков особенно приводили Фредерика в восторг, который он пока не мог выразить никак, кроме как словесно.       — Как давно ты пытаешься меня нарисовать? — не сказать, что Фредерик ожидал честного ответа, но надеялся на хоть какой-то, чтобы удовлетворить своё любопытство.       — С первой встречи, — Филипп не стал врать и попытался встряхнуться, чтобы привести мысли в порядок, — Но меня не удовлетворяет результат, как ты видишь.       Фредерик задумался, внезапно почувствовав какой-то непонятный прилив, наводящий его на мысль сделать кое-что интересное. Раз уж Филиппу нужно видеть перед собой лицо модели, чтобы лучше изобразить её, то не придётся ли ему по нраву то, что Фредерик намеревается сделать, будь у него какие-то потайные желания в сторону Крейбурга? Хороший повод проверить. Композитор поднялся с кровати и не спеша, почти крадясь, подошёл к мастеру, пока тот продолжал рассматривать необычные зарисовки, то хмурившись, то расстраиваясь от того, насколько они все были одинаково ужасны. И разочарование это так заполонило его мозг, что он даже не успел понять, как Фредерик внезапно опёрся коленом на кресло между его ног и оказался почти вплотную к его лицу, глядя на него таким лёгким взглядом, словно он делал так с абсолютно каждым своим знакомым. Филипп потерял дар речи.       — Что? Язык проглотил? — Фредерик аккуратно коснулся пальцами его подбородка, заприметив спрятанные под воском ожоги.       Мастер пусть и заторможенно, но ответил:       — Я…       — «Ты» что? — всё так же резко перебил его Крейбург, — Ты попросил тебе попозировать, разве нет? Давай же, рисуй.       Филипп удивлённо похлопал ресницами, будто вся его память стёрлась и по интеллекту он сейчас был на уровне младенца. Он еле карандаш сейчас взять сможет, о каком рисовании вообще речь?       — Или же такое расстояние тебя чем-то напрягает?       Внимание Фредерика сейчас было направлено на то, что он видел, нежели на то, что он слышал, но стоящая в комнате тишина дала ему прекрасную возможность услышать, как Филипп тяжело сглотнул накопившиеся в горле ком. Ох уж это крейбурское обаяние! Самый ненавистный приём Фредерика, но зато работает, как часы. Поведётся даже самый скромный!       Композитор ещё больше сократил расстояние между их лицами, оказавшись крайне близко к уху мастера и перешёл на шёпот:       — Я могу раздеться, если тебе это нуж…       — Та-а-а-к! Так-так-так, Фред, стоп! Стоп! Стоп! Стоп!       Но Филипп тотчас отстранился, наклонившись влево так сильно, что чуть не рухнул с кресла вместе со своими чертежами. Негодованию и внутреннему возмущению Фредерика не было предела. Почему не сработало? Нет, даже не так. Почему всё сработало в обратную сторону?       — Я… Кхм! Ценю твою настойчивость, но давай пока… не будем забегать вперёд, ладно? — попросил того об одолжении Филипп, пытаясь выглядеть и звучать уверенно, но на деле в мыслях у него творился сущий кошмар: он представлял, как сменил имя с внешностью, как сбежал из поместья или даже, как просто выгнал Фредерика из комнаты и сам больше никогда её не покидал, закрывшись в ней вечность со стыда.       — «Забегать вперёд»?       — Да, ну… Кхм, — Филипп снова прокашлялся в кулак, после нервно рассмеявшись, — Ну, знаешь. Мне пока не нужен обнажённый натурщик. Тебе будет достаточно просто сесть куда-нибудь в паре метров от меня, большее не требуется.       Если бы пол в этом помещении не был грязным, то Фредерик бы определённо позволил себе упасть. То есть, Филипп вообще его намёк не понял? Проверка на испорченность не удалась? Да не может быть, всё он понял! Но почему тогда делает вид, что не понял? Все предыдущие партнёры Фредерика вне зависимости от их пола уже после нескольких дней отношений были готовы на него наброситься, а тут он сам из интереса проявил инициативу, чтобы посмотреть, что будет и его, пусть и не прямым текстом, но отшили! Серьёзно, как это работает?       — Понял… — пробормотал Фредерик, чувствуя себя теперь крайне неловко, после чего вернулся обратно на кровать, боясь теперь поднять глаза.       Филипп взял карандаш с чистым листом бумаги со стола и разместил их на специальной дощечке для более удобного процесса, затем посмотрев на Фредерика. Взгляд его был недолгий, даже беглый, но Фредерику для понимания, что Филипп уходит в процесс работы, этого взгляда хватило. Композитор с тихим вздохом пододвинулся ближе к середине кровати, чтобы быть поближе к художнику, и попытался принять простую неподвижную позу, пока Филипп уже принялся намечать первые линии.       — Это ненадолго, но если затечёт шея, то можешь мне сказать.       Фредерик знал, что проблем с этим не возникнет. В конечном счёте, ему не привыкать находиться в одном и том же положении длительное время, работа такая. Но он всё же кивнул, так как полной уверенности в том, сколько времени займёт у Филиппа набросок, у него не было. И всё же, сидеть абсолютно молча и смотреть лишь в одну точку было немного скучно даже для такого усидчивого человека, как Фредерик, поэтому не прошло и нескольких минут, как он из интереса посмотрел на Филиппа и сразу же об этом пожалел. Руки мастера быстро вырисовывали картинку на пергаменте, но все остальные его черты будто перешли в замедленный темп работы: он реже дышал, реже моргал, обращал своё внимание лишь на рисунок и сидящего перед ним Фредерика, сопровождая весь процесс настолько приятной улыбкой, что Фредерик, увидев её, понял, что также невозмутимо сидеть перед Филиппом он уже не сможет.       — Что-то не так?       Только после этого вопроса Крейбург осознал, что он молча пялится на него, как какой-то кретин. Совсем как те фанатики, которые в своё время смотрели влюблённым глазами на Фредерика. Филипп добавил, не дождавшись ответа:       — Должен признать, с твоей помощью выходит намного лучше. По крайней мере, мне пока не хочется это выкинуть.       И снова эта улыбка, да что ж такое… Филипп однозначно получает полное удовлетворение от того, чем он занимается, несмотря на все возможные неудачи, это сразу было видно по его лицу. Поэтому Фредерик вдруг задумался, выглядит ли его лицо тоже подобным образом, когда его пальцы касаются фортепиано или же эта красивая оболочка не выражает абсолютно ничего и вся радость от музыкального звучания просто прячется глубоко внутри него. Впрочем, ответа на этот вопрос никто кроме него и Филиппа знать не мог, ведь в этом поместье во время репетиций он никого себе не подпускал за исключением вышеупомянутого. Быть может, в следующий раз стоит спросить Филиппа об этом напрямую?       — Что скажешь?       Фредерик принял готовую зарисовку в свои руки без особого воодушевления, но стоило ему увидеть чёткие линии карандаша, как он не смог сдержать тихого восхищения. Он конечно ожидал, что результат будет превосходный, но чтобы настолько… И это было нарисовано всего за пять минут? Способности Филиппа удивительны.       — Нереалистично. Я здесь слишком живой, — отшутился композитор, но голос и выражение лица его создавали такое впечатление, словно это была не шутка, а какое-то колкое замечание.       Но Филиппу это не помешало и тот его прекрасно понял: — Ха-ха, ты мне льстишь.       В голове Фредерика всплыло множество противоречий. Ему не нравилась своя внешность в любом её проявлении из-за всего, что ему довелось пережить из-за неё, но глядя на запечатлённый образ на пергаменте нарисованный человек не вызывал у него тех негативных эмоций, которые бы мог вызывать, а даже наоборот, симпатизировал ему. И Фредерик не понимал, почему. То ли его ненависть сводил на нет факт того, что его нарисовал именно Филипп, то ли факт, что Филипп видит его именно так, как было на пергаменте.       — Можешь оставить себе, если нравится.       Крейбург удивлённо поднял голову:       — Себе? Но тебе же…       — Я просто хотел провести эксперимент, будет ли меня удовлетворять результат, если ты будешь сидеть передо мной. К тому же, я думаю, что мы это ещё потом повторим, — Филипп подмигнул ему, — Хоть какая-то возможность тебя отблагодарить, в конце-концов.       Фредерик с сомнением посмотрел на рисунок, после отвернувшись со смешанными внутри чувствами.       — Тебе не обязательно благодарить меня за такие мелочи.       — Мелочей не бывает, — усмехнулся Филипп, подойдя к окну и рассматривая уже погрузившийся в прохладу вечера сад, — По крайней мере, для меня.       — Почему?       — Просто принцип. Хотя… — в голове мастера на мгновение возник расплывчатый женский силуэт и голос его стал сразу суховат, — Порой у меня возникает ощущение, что мне просто кто-то об этом сказал.       Висящие в коридоре часы пробили семь, пустив по коридору своё звонкое тиканье, которое прекрасно было слышно даже на втором этаже однако ни Фредерик ни Филипп не обратили на это никакого внимания.       — Но почему я не могу вспомнить, кто?       Фредерик не видел, что конкретно отображалось на лице Филиппа, но глядя лишь на одну его спину он почему-то ощутил невыносимую тоску и скорбь по потерянной памяти, которая всё никак не могла вернуться к мастеру обратно. Внутри Фредерика разгорелась борьба: с одной стороны, он чувствовал, что честность — это основа любых отношений и он должен сказать Филиппу, кем тот являлся до попадания в поместье, но с другой — боялся, что признание в том, что они уже встречались раньше, может навести мастера на те воспоминания, которые ему возвращать было нежелательно. Фредерик знал, что случилось с его сестрой вскоре после их встречи. Он видел это в газете ровно также, как и все, кто желал быть в курсе новостей и скандалов по всему Свету. Но как он мог сказать, что та, кто постоянно сидит на его плече, приходится ему той самой забытой родственницей и на самом деле давно умерла? Сказать об этом Филиппу было равносильно назвать его сумасшедшим, который видел в законсервированном трупе единственного настоящего друга… Что будет, если Филипп вспомнит? Или, хуже того, вспомнит и осознает, что всё это время он носил на себе мёртвое тело своей сестры? Фредерик не знал ответа. Он просто тяжело вздохнул и попытался сосредоточиться на словах Филиппа, но мысли о том, как бы лучше подойти к этой теме, не покидали его. Имеет ли он право оставить всё как есть?       — Филипп, ты помнишь, почему ты приехал в поместье?       Это был действительно важный вопрос, с которого стоило начать, чтобы иметь хоть какое-то понимание ситуации.       — Мне пообещали, что я найду уйму потенциальных лиц, обладатели которых в большей или меньшей степени совершали преступления, — ответил мастер, не отворачиваясь от окна.       — Ты приехал один?       Следующий ответ последовал с задержкой:       — Не уверен.       — То есть?       Филипп прищурился, рассматривая появляющиеся на стекле капли дождя.       — Насколько я помню, я был один и без вещей. Или же... Нет. Кажется, у меня был чемодан.       — Чемодан?       — Помнится мне, он был очень тяжёлым, — его голос стал ещё монотоннее, — Но у меня нет никаких вещей кроме папки с данными по физиогномике. Мне всё дали здесь.       Фредерик почувствовал, как мурашки пробежались по его телу от ног до самого затылка, когда он понял, к чему ведут все эти доводы.       — Откуда же… Тогда взялась такая тяжесть?       Такого не могло произойти. Фредерик всё ещё сидел на кровати, но в этот момент ему показалась, что эта кровать прямо сейчас под ним сломается и он просто упадёт в какую-то глубокую яму, лишь бы не думать обо всём, что только что пришло ему в голову: «Он что, выкопал свою сестру и засунул её в чемодан? Он что, на самом деле настолько сумасшедший, а я даже не заметил? Нет, стойте, это полнейший бред. Кто в здравом уме в это поверит? Филипп на такое не способен. Тем более, тело бы даже находясь в воске не смогло бы так хорошо сохраниться… Со смерти его сестры прошла уйма времени, настоящее тело бы давно сгнило». Фредерик не знал, что ему думать. Он просто замер, потерянно опустив глаза и боясь пошелохнуться, ведь теперь от нахождения мастера рядом с собой ему хотелось покинуть эту комнату, да как можно тише, но сделать это было невозможно. К тому же, Филипп вовремя заметил, что композитор притих, поэтому наконец вернулся к своему нормальному состоянию и сел рядом с ним, обеспокоенно к нему наклоняясь.       — Всё в порядке? Ты какой-то бледный.       — В твоём чемодане… Не могло быть человека?       — Что? — он сперва очень удивился, но после почему-то расплылся в улыбке, — А-а-а, я понял. Ты думаешь, я принёс в нём свою восковую напарницу?       Фредерик сглотнул накопившийся в горле ком, представляя, как половина человеческого тела, покрыто воском, уместилась в большой чемодан.       — Нет, маловероятно, — Филипп махнул рукой, — Хотя я тоже об этом подумал. Но она чисто физически не может столько весить. Я ведь постоянно ношу её на себе. А вот тот чемодан я еле донёс.       Страх Фредерика внезапно сбавил обороты и перешёл уже на едва уловимый испуг. Ему было необходимо посмотреть на Филиппа, чтобы понять, не пытаются ли его задобрить, но когда композитор действительно сделал это, то не увидел в действиях мастера и намёка на ложь. Филипп говорил ему правду.       — А из чего… Сделана твоя восковая напарница?       — А? Из воска… Хах, твои многочисленные вопросы начинают меня настораживать.       — Нет-нет, правда. Какая у неё основа? Ты ведь наверняка знаешь. Она не была раньше человеком?       — Фред, Бога ради, — Филипп закатил глаза, — Ты же знаешь, человек бы не смог находиться по уши в воске столь долгое время, ни живой ни мёртвый. Даже я его постоянно с себя чищу. С чего такая паника?       — Но откуда тогда…       — Она полностью из воска, я проверял. Я подозреваю, что это просто имитация под человека. Она походит на мой стиль, так что её вероятнее всего сделал я.       И тут Фредерика осенило. Полностью из воска! Верно, это ведь всё объясняет. В особенности, то, почему тело не загноилось. Выходит, он зря подумал о чём-то ужасном. Значит, Филипп просто сделал копию своей сестры в память о ней и принёс её с собой в поместье? Что ж, одной негативной мыслью меньше. Но это не отменяет того факта, что он разговаривает с восковой скульптурой и вечно везде таскает её с собой. С одной стороны, Фредерик мог это понять, ведь это было единственным, что имело какую-то связь с его забытым прошлым, но с другой…       — Другой вопрос, почему она ожила.       — Ожила? Но ты только что сказал, что это стат…       — Не статуя! Статуи не разговаривают, Фред.       Композитора аж передёрнуло. Вот тут он уже начал понимать Альву. Филипп и правда в некоторых моментах себя ведёт, как дитё малое. Невероятно раздражает, но виду подавать нельзя.       — Не знаю, что ты там себе надумал, но моя совесть чиста, — Филипп наигранно фыркнул, — Ты думаешь, мне самому нравится, что я ничего не помню?       Возникла небольшая пауза.       — Даже свою фамилию…       Фредерик снова ощутил на себе внезапно возникшую грусть мастера, даже не глядя на него, поэтому настигшее его грудь чувство стыда словно шепнуло ему на ушко, что надо поскорее исправить положение. В конечном счёте, именно он всю эту тему развёл, так ещё и не пойми, до чего.       — Прости, — Крейбург виновато положил голову на плечо мужчины, устало вздыхая, — Я не хотел на тебя давить.       Филипп ему ничего не ответил, но и отсаживаться не стал. А вот то, что последовало уже через короткое мгновение, дало Фредерику понять, что на него и правда не обиделись.       — А почему ты приехал в поместье?       Вот только это был тот самый вопрос, который Фредерик хотел слышать меньше всего. Да, было очевидно, что Филипп задаст его после всего этого разговора, но как же Крейбург надеялся, что этого не случится… Впрочем, они уже больше, чем просто знакомые или друзья, поэтому в том, чтобы честно ответить, Фредерик уже толком ничего плохого не видел. Вдобавок, это было поводом попросить Филиппа о кое-какой помощи.       — Мне нужно кое-что найти.       — Найти? И что же именно?       — Одну маленькую вещь, от которой многое зависит в моей жизни.       Филипп выглядел несколько озадаченно. Конечно предположить, что же это такое может быть без какого-либо описания было и так крайне проблематично, но у Филиппа вообще не было не иной мысли, какая вещь может иметь такое огромное значение для Фредерика, что он о ней так отзывается.       — Ты не можешь отыскать её?       — Да. И уже довольно давно.       Филипп задумался, приложив пальцы к подбородку. Немного поразмыслив, мастер понял, что ему пришла в голову довольно неплохая идея для продвижения поисков Фредерика.       — Я могу тебе с этим помочь?       — Да, — композитор кивнул, — Я буду тебе очень благодарен, если ты сделаешь это, Филипп.       Мастер снова не смог сдержать улыбку, крайне мягко смотря на всё ещё прилегающего к его плечу Фредерика.       — Что конкретно я должен искать?       Крейбург немного отодвинулся, залезая рукой под своё коралловое пальто в поисках внутреннего кармана, в который он убрал подаренный ему рисунок десятью минутами ранее. Вытащив оттуда сложенный на четыре части небольшой лист, Фредерик протянул его Филиппу и развернул содержимое, показав мастеру потрёпанную чёрно-белую фотографию какой-то женщины с красивым украшением на шее.       — Что это? Какой-то кулон?       — Семейная реликвия. Для меня она не представляет никакой ценности, но мне очень нужно её вернуть.       Филипп взял фотографию в руки, намереваясь получше запомнить драгоценную вещицу, чтобы быть полезным при её поисках.       — Есть хотя-бы приблизительное местоположение?       — Нет.       — Хмм… Плохо.       — За все те месяцы, что я здесь, я обыскал на территории выживших всё, что только мог. Да и на локациях проведения матчей тоже пытался. Но безуспешно.       — И ты хочешь, чтобы я поискал её на территории охотников, правильно?       Фредерик кивнул.       — Но почему ты не попросил об этом раньше? Ты бы смог сэкономить уйму времени.       — Ты и так много для меня сделал, мне не хотелось ещё больше быть тебе обязанным, — объяснил ему композитор, чувствуя себя неудобно, — Вдобавок, мне нужно было убедиться, что этой вещи точно нет на нашей территории.       — Ты уверен, что она не может просто лежать у кого-нибудь в комнате?       — О её существовании в стенах этого поместья знаю только я. Это маловероятно.       — Понял тебя.       Мастер не был уверен, можно ли ему было задать ещё один вопрос, только уже более личный, но размышлять над этим долго он не стал, всё же рискнув и поинтересовавшись:       — А эта женщина? Она тебе кем-то приходится?       Но, как и ожидалось, Фредерик этого чрезмерного любопытства не оценил.       — Я не люблю об этом говорить.       — Ох… Прости.       На какое-то время возникла неловкая тишина, которую Фредерик всё же нарушил незамысловатым ответом.       — Когда-то отколовшийся кусок моей семьи. Это всё.       — Я так и подумал.       — Почему? — недоумевая спросил у того Крейбург, но увидев мягкую улыбку мастера сразу же вернулся в своё прежнее состояние ступора.       — Ты очень на неё похож.       Фредерик не понимал, каким образом у Филиппа получается одновременно сочетать в себе все свои привлекательные черты, которые тормозили Крейбурга в самый неподходящий момент, но когда мастер без предупреждения аккуратно приобнял его за талию, то Фредерик вдвойне почувствовал себя странно в хорошем смысле. Как же давно он не ощущал нечто подобное, называемое взаимной искренней симпатией.       — Я не могу ничего обещать, но сделаю всё возможное, если это правда так важно для тебя.       — Спасибо, — поблагодарил его Фредерик, стараясь звучать как можно более искренней, — Правда спасибо.       Филипп одарил его приятным милым взглядом и аккуратно убрал одну из торчащих светлых прядей чёлки за ухо. Примерно так же, как он сделал в прошлый раз, когда Фредерик остался у него. И пусть это действие уже не было чем-то новым, композитора это всё равно приятно удивило.       — Тебе спасибо, что рассказал.              

***

                    — Для чего ты это мне принёс?       — Как для чего, босс? Это ведь именно то, чего вы боялись.       Окутанный тьмой пыльного и старого кабинета Кошмар сидел в своём кресле, перелистывая чёрно-белые фотографии, сделанные на фотоаппарат Алисы ДеРосс, при этом то и дело посматривая на Нортона Кэмпбелла, опирающегося руками на его стол. Кэмпбелл по своей природе плохо читал эмоции людей, но по своему хозяину он всё же мог сказать кое-что одно — его слова не доходили до его слуха, тот просто пробежался глазами по снимкам, даже не всматриваясь в лица, изображённые на плёнке. Кошмару было всё равно.       — У меня нет времени на эту чепуху. А если у тебя есть, то я, вероятно, недостаточно тебя нагружаю, — подтвердил он мысли Кэмпбелла, откинув фотографии обратно к Нортону по всей поверхности стола.       — Босс, вы что, серьёзно? Посмотрите внимательнее! Крейбург и Воск точно общаются между собой! А это значит, что скоро их примеру последуют и остальные. Разве вы не говорили, что боитесь восстания?       Ворон никак не отреагировал, просто вытащил пробирки фиолетового цвета из ящика и капнул в каждую каплей тёмно-серой жидкостьи по очереди, вероятно продолжая разработку какого-то нового вещества.       — Оно же реально рано или поздно случится такими темпами, если два крыла объединя…       — Отбрось ненужные мысли и займись лучше работой, которую тебе поручили, — перебил того Кошмар, взболтав длинную склянку, — Тем более, когда это единственное, что от тебя требуется, Нортон.       Ох, если бы только все звуки сейчас были умножены в три раза, то звук скрежета зубов Нортона явно бы услышало всё поместье. И всё бы ладно, нужно просто успокоиться, но находящийся позади Лучино Дирюз, жующий свой любимый бутерброд, только больше подлил масла в огонь.       — Нашёл, за что зацепиться, приятель. Ну покувыркаются пару раз, подумаешь. Будто это может вызвать восстание.       — Я лучше кого-либо другого знаю, чем может быть вызвано восстание, ясно?       Лучино с улыбкой закатил глаза, после сделав ещё один большой укус.       — Когда несколько людей объединяются ради общей цели… — в глазах Нортона на мгновение пропала всякая положительная искра, зато загорелось что-то невероятно зловещее, — Это безумно страшно, поверь.       — Да какая общая цель, Кэмпбелл? Они гомики с играющими гормонами, успокойся. Люди таких взглядов не могут думать о чём-то другом. Это никому не принесёт проблем.       Дирюз поправил кусок почти что сбежавшего из-под хлеба сыра, после чего немного озадаченно уставился на бутерброд.       — Хотя от Филиппа я конечно такого не ожидал. Не проще было себе бабу среди наших найти? Учитывая смазливое личико Крейбурга… Разница только в гениталиях.       — Да причём тут это! Ты рассуждаешь о какой-то ерунде! — Нортон начал выходить из себя ещё больше, — Я повторю, их взаимоотношения, какими они бы там не были, это угроза поместью!       — Хах, ты действительно думаешь, что слабый музыкантик и Филипп на что-то вместе способны? Я тебя умоляю, Кэмпбелл. Ты поди сам просто хочешь Крейбурга во всех смыслах, поэтому так настаиваешь?       — Ага, заодно тебя прям тут нагну. Делать мне больше нечего.       Лучино звонко рассмеялся, тем самым продемонстрировав едва заметные клыки и неестественно длинный для человека язык.       — Что смешного?       — Ой, знал бы ты, как я рад, что хоть с кем-то теперь повздорить можно! Я так устал от компании того мягкотелого клоуна, это был кошмар полнейший!       Нортон посмотрел на него, как на идиота, но вместо того, чтобы продолжать пустой конфликт, предпочёл просто промолчать. И всё же, у него ещё было то, что он хотел спросить.       — К слову о клоуне… Что с ним в итоге случилось?       Профессор посмотрел в сторону хозяина, подумав, что на этот вопрос стоит ответить именно ему, но так как их наниматель продолжал заниматься своими делами, тот всё же решил взять это на себя. Он наконец доел свой бутерброд и, сглотнув его пережёванные остатки, просто пожал плечами.       — Вроде как он в подвале валяется. То бишь, его никто не изгонял из поместья. Пару раз проходил мимо его камеры, я трупы здоровее видел, честное слово. Вообще стал на себя не похож.       — И что, его теперь там вечно держать будут?       — А мне знать откуда?       — Тц.       Нортон поправил свою каску, на которой уже давно потухла освещающая ему путь свеча, затем тоже посмотрев в сторону занятого хозяина.       — Босс, я понимаю, что ваша точка зрения может отличаться от моей, но прошу, примите мои слова во внимание!       Пусть на лице Кошмара и была маска, но увидеть, как он поднял свои глаза на Нортона, было проще простого.       — Почему ты так настаиваешь на этом?       — Потому что не хочу потом получить от вас по шапке, когда будет уже слишком поздно!       Кошмар повернул голову на бок, ожидая, когда он сможет услышать полное признание. И Нортон правда всё же договорил.       — Ну и… Награду разумеется хочу. За информацию.       — И нАгРадУ РазумЕетСя хоЧу За ИнфорМациЮ, — передразнил того Лучино забавным искревлённым голосом, тихо хихикнув, — Скромности-то сколько, мама.       Нортон уже было хотел огрызнуться, но Кошмар заговорил первее его.       — Даже в случае объединения композитора и воскового художника, а также при дальнейшем объединении охотников и выживших, теперь я смогу держать ситуацию под контролем. Благодарен за заинтересованность в помощи мне, но отныне я сам буду решать подобные вопросы. От вас требуется только то, чем вы уже занимались. В остальное попрошу не лезть.       — Сможете держать под контролем? Но как?       — У меня уже есть одна разработка, которая поможет предотвратить восстание, если это будет необходимо. Однако и цена за её использование… Тоже очень сильно ударит по поместью, — ответил ему Кошмар, капнув ещё раз в тёмно-фиолетовую пробирку.              

***

                    Руки Фредерика плавно скользили по фортепиано от клавиши к клавише, а звуки, исходящие из инструмента, постепенно перетекали друг в друга, наполняя комнату сперва медленным, а потом более резким и ритмичным звуком. Громкие аккорды сменялись тихими пассажами, создавая контраст и напряжение, пока не упиралась в намеренно созданную тишину между разбитыми частями всей написанной композиции. Когда игра достигла кульминации, а кончики пальцев стали давить на клавиши ещё сильнее, чем раньше, Крейбург выплеснуть всю свою силу и энергию, завершая произведение мощным финалом, после которого в комнате воцарилась тишина. И лишь спустя мгновение, когда Фредерик издал уставший вздох, ему наконец довелось услышать аплодисменты сидящего позади него Филиппа, ради которых он и решился сегодня сыграть эту мелодию, несмотря на всю свою усталость.       — Как всегда чудесно, — похвалил его восковой мастер, мягко тому улыбаясь, пусть Фредерик и по-прежнему сидел к нему спиной, — Она новая? Ты кажется не играл мне её раньше.       Фредерик не очень хотел говорить ему правду, но и врать он тоже не горел желанием. Тем более, что в случае Филиппа… Ложь мастер кажется мог распознать уж очень хорошо, поэтому пришлось сказать, как есть.       — Это доработанная версия одной из моих первых композиций, которые я писал для своего отца.       — Ох, вот как. Уверен, что твой отец был в восторге!       Фредерик сидел на месте неподвижно и спокойно вдыхая воздух полной грудью, но стоило ему это услышать, как где-то внутри возникло непереносимое ощущение удушья. Словно что-то большое и острое залезло ему в рот, проползло по всему горлу и поместилось где-то в лёгких возле сердца, болезненно прокусывая все вены насквозь.       — Что за внезапная тишина… — настороженно поинтересовался Филипп, перестав улыбаться, — Я не прав?       Как же Фредерику сейчас было трудно дать ответ… А ведь он даже не подумал о том, что Филипп будет задавать ему какие-то подобные вопросы, пусть любопытство мастера и можно можно было предугадать.       — Если честно… — композитор собрал внутри себя всё, что можно было собрать, чтобы его голос звучал спокойно, — Моего отца подташнивает от моей музыки.       А вот голос Филиппа в его дальнейшем звучании не звучал спокойно. Он не звучал удивлённо, не звучал шокировано. Он звучал так же, как обычно, но будто… Будто Филипп разговаривал в состоянии какого-то транса. Его настолько поразило услышанное?       — В каком… смысле? Почему?       — Так сложились обстоятельства, — Фредерик не нашёл ответа лучше, чем этот, а потому просто чуть нервно улыбнулся, не зная, как продолжать диалог, если мастер вдруг спросит у него что-нибудь ещё.       Напряжённая тишина повисла в воздухе, а в комнате не было слышно ни шороха, ни дыхания. Филипп устремил свой взгляд куда-то пол, а Фредерик, напротив, посмотрел на покрытый клубами паутины потолок, всё ещё пытаясь сохранить спокойствие.       — И ты всё равно, несмотря на это, пишешь для него новые мелодии, а старые совершенствуешь?       Этот вопрос окончательно добил Фредерика. И добил так, что тот даже не нашёл, что сказать.       — Ну и ну…       Фредерик снова опустил взгляд на клавиши, теперь уже чувствуя, как странное ощущение боли от этого «ну и ну» не резко пульсирует по его телу, а лишь неприятно и холодно расплывается внутри, что по ощущениям было даже как будто хуже.       — Можешь не пытаться меня понять. Я не могу по-другому.       — Ладно, другой вопрос, — мастер вздохнул, потирая переносицу, — Ты обсуждал это с кем-нибудь ещё?       — Если только пару раз, — недолго думая ответил тот, — Но мне сказали, что раз отцу не нравится ничего из того, что я делаю, то это значит, что я действительно плохо стара…       — Фред, ты вообще себя слышишь?       А, нет, боль снова перестекла из медленной в резкую. Как же Фредерик ошибся в том, что решил сыграть эту композицию для Филиппа. Не стоило ему вообще звать мастера сюда сегодня на ночь глядя.       — Я думаю, мне уже нужно идти.       Не успел Филипп даже понять, что случилось, как Фредерик уже пересёк половину комнаты, направляясь к выходу в коридор.       — Спасибо, что был слушателем.       — Постой!       К счастью мастера, Фредерик перестал носить трость в его присутствии, а потому зацепиться за его запястье теперь было не так уж и сложно, что он и сделал. Фредерик остановился, но посмотреть на Филиппа так и не решился.       — Я не люблю, когда меня так хватают.       — Фред, я… Не хочу лезть не в своё дело… Но пожалуйста, пойми, я не могу принять то, как ты просто обесцениваешь свои мелодии!       — Какой толк в мелодиях, если люди считают их жалкой пародией на творчество моего отца?       Голос предательски дрогнул, тем самым выдав крошечную часть того, что накопилось в душе у композитора за долгие и долгие годы. Филипп замер, потеряв полное понимание того, что ему сейчас стоит сделать. Ему отпустить руку и дать Крейбургу побыть одному? Или же всё-таки не отпускать и всеми возможными способами попытаться докопаться до правды?       — Можешь посмотреть на меня?       Просьба была очень неожиданной, но Фредерик безукаризненно выполнил её, в итоге встретившись с пронзительным взглядом мужчины, от которого он почему-то испытал чувство защиты и упрёка одновременно.       — По мне тоже видно, что я так считаю? — спросил у него восковщик, полностью накрыв его руки своими, из-за чего Фредерик на мгновение потерялся.       — Ты не слышал музыку моего отца, Филипп. Тебе не с чем сравнив…       — Вот опять, Фред.       Неприятное чувство, ранее напоминающее грусть, теперь сменилось чем-то в духе раздражения.       — Да. Опять. Я рад, что ты ценишь своё собственное творчество по достоинству, Филипп. Я искренне восхищаюсь тем, что ты делаешь. Но я не могу ценить своё.       Филипп нахмурил брови, но Фредерика не остановило.       — Потому что, я и моя музыка, вероятно, слишком никчёмны для того, чтобы действительно понравится люд…       Но Филипп, даже не дослушав Крейбурга, наконец понимает, что слова не помогут и нужно что-то большее, поэтому он, собравшись с силами, делает шаг вперёд и без предупреждения обнимает Фредерика, заставив того замолчать.       — Фред. Прошу, прекрати.       Филипп не видел его лица, а потому не мог сказать, что именно почувствовал Крейбург, когда его прервали таким наглым способом, но Филиппу было жизненно необходимо передать всю свою поддержку и понимание через это простое движение, чтобы хоть как-то усмирить всю эту самоненависть, которой сейчас насквозь пропах весь воздух… И это, судя по всему, не обошлось без результата, потому что мастер ощутил, как мышцы Фредерика постепенно расслабились под его объятием, но в ответ он его так и не обнял.       — Почему тебе так не всё равно?       — Потому что меня ранят твои слова. Называя твоё творчество никчёмным, ты ведь и меня оскорбляешь тем самым. Раз мне нравится никчёмная музыка, то выходит, что у меня нет вкуса. Разве нет?       — Отпусти меня.       Но Филипп продолжил:       — И своим «восхищением мной» ты тоже меня оскорбляешь, потому что я прекрасно знаю, что ты мною не восхищаешься.       — Прошу прощения?       А вот теперь голос Фредерика прозвучал уже с нескрываемым возмущением и он самостоятельно попытался выбраться из хватки мастера, но внезапно оказался прижатым к стене… Филипп просто отрезал ему любую возможность к выходу, продолжая смотреть на него всё тем же пронзительным взглядом.       — Знаешь, что вижу я, когда мы оказываемся рядом друг с другом? Каждый раз, когда ты с кем-то общаешься в поместье, Фред, в особенности с кем-то, кто близок тебе по творческому духу, лично я больше вижу в твоих глазах тихую, но безумно глубокую зависть, чем какое-то восхищение.       Фредерика аж передёрнуло от услышанного. В душе словно произошло короткое замыкание, а кончики пальцев заледенели, так и желая соприкоснуться друг с другом, чтобы влепить нехилую пощёчину, но Крейбург не мог себе такого позволить. Если бы не его чувства к Филиппу и правила хорошего тона, то он бы в жизни не стерпел такого, любыми силами бы выбрался из этой хватки и бросил напоследок что-то в духе «не лезь мне в душу».       — Я вижу, что ты злишься и…       — Ты догадливый, я это уже выяснил, — перебил его Фредерик, заметно помрачнев.       — И мне не хочется с тобой опять ссориться, — но Филипп продолжил, как ни в чём не бывало, — Однако я правда не понимаю, как и без того успешный, удивительный и добившийся всего человек может кому-то завидовать.       — Да я вовсе не…       — Люди вроде меня хвалят твою музыку не потому, что хотят польстить, Фред. Они делают это потому, что искренне восхищаются тобой, твоей музыкой и твоими стараниями, которые ты в неё вкладываешь.       Что ж, Филипп явно знал, за какие ниточки дёргать, чтобы моментально взбесить и… чтобы моментально успокоить. Потому что услышанное каким-то магическим образом просто сдуло большую часть злости Фредерика и вернуло его в прежнее состояние потерянности. Фредерик всегда безумно нуждался в поддержке окружающих, а потому услышать нечто подобное в такой момент было для него равносильно самым приятным, но будто бы никто не осуществимым словам, который только можно было сейчас сказать.       Филипп наконец опустил свои руки и сделал шаг назад, тем самым освобождая композитора:       — Я не хочу тебе что-то запрещать или как-то пытаться поменять тебе мировоззрение. И всё же… Пожалуйста, хотя-бы в моём присутствии… Не называй себя никчёмным.       Во взгляде и голосе мастера уже не было той же уверенности, которая читалась в них минуту назад, но в них однозначно всё ещё читалось желание помочь и развеять все негативные мысли Крейбурга на его счёт. И пусть сделать это за такое короткое время было невозможно, Фредерику почему-то всё равно стало легче. Однако… Он не мог не спросить кое-что ещё.       — Ты уверен, что тебе нравится моя музыка не только потому, что её пишу я?       — Уверен.       Они какое-то время ещё продолжали смотреть друг на друга, но долго это не продлилось. Фредерик уж очень вымотался от всех этих нервов, а потому спорить больше не имел ни малейшего желания.       — Хорошо.       Но Филипп снова внезапно взял его за руки и полностью накрыл его ладони своими, неосознанно поглаживая поверхность, несмотря на слой белоснежных перчаток.       — Я понимаю, что мнение твоего отца всегда будет для тебя приоритетом. Но я не хочу, чтобы ты страдал из-за этого мнения. Поэтому я обещаю, что я сделаю всё возможное, чтобы со временем полюбил свою музыку.       — Почему для тебя это так важно?       — Потому что люди, которые не любят то, чем они занимаются — самые несчастные на Свете.       Фредерик посмотрел на него с сомнением, но в глубине души всё же согласился с ним.       — А я не хочу, чтобы ты был несчастен, потому что я дорожу тобой.       Услышать это было ещё более приятно, чем то, что мастер сказал до этого, а потому Фредерик, пусть и с задержкой, но всё же усмехнулся, наконец уступив Филиппу во всём этом споре.       — Тогда буду ждать.       Но вот Филипп явно не планировал прекращать диалог, о чём свидетельствовал вытянутый мизинец, на котором они уже когда-то заключили сделку о совместной работе в матчах.       — Если через месяц-другой так и окажется и ты полюбишь свою музыку, то ты напишешь для меня отдельную композицию. Хорошо? Я думаю, это будет отличный мотивацией для нас обоих.       — А что, если не полюблю? Что сделаешь ты?       Филипп не ожидал, что его предложение могут отвергнуть без взаимной отдачи в обещании, а потому довольно глубоко задумался, совершенно не зная, что предложить, пока ему в голову не пришла просто самая гениальная идея в мире.       — Буду расстёгивать рубашку только в твоём присутствии.       Как всем известно, Фредерик был крайне скуп на смех, однако тут даже его чуть не прорвало. Еле сдержался, чтобы не рассмеяться в голос…       — Маловато будет за целую композицию в твою честь.       — Какие мы жадные, — игриво прошептал мастер, намеренно проводя ладонью по грудной клетке в изящной манере, тем самым снова вызвав у Фредерика навязчивое желание покусать его до красных следов, но время было неподходящее, — Хорошо, что ты хочешь?       А вот композитор долго думать не стал и почти сразу же назвал желаемое.       — Сделаешь мне что-нибудь из воска.       — А? Из воска? — мастер аж засветился, ведь это было его ключевым талантом, — Что именно?       — Что угодно. Я не привередливый. Творчество в обмен на творчество, чтобы всё было честно.       — Ха-ха, прекрасно, идёт! Могу хоть твою восковую копию во весь рост сделать!       — Нет, это уже перебор, — усмехнулся мужчина, после добавив, — Она больше тебе пригодится, чем мне.       — А зачем мне какая-то статуя? У меня же есть ты.       Фредерик аж чуть не взвизгнул от неожиданности, когда мастер снова оказался к нему вплотную и начал легонько щекотать его шею, что окончательно довело Крейбурга до смеха и он не сильно толкнул Филиппа в плечо, не будучи в силах не хихикать. Но все его попытки увернуться от настойчивых пальцев были, его к сожалению, бесполезны.       — Филипп, прекрати!       — Я сразу понял, что у тебя слабость к щекотке, как тебя увидел!       — Ну хватит, перестань, я сейчас умру!       Но вся эта борьба была прервана внезапным стуком в дверь. Филипп замер на месте, а Фредерик, всё ещё смеясь, попытался привести себя в порядок. Мастер направился к двери и, осторожностью её открыв, увидел на пороге того, кого сейчас ожидал увидеть меньше всего.       — Простите, что помешала вашему совместному времяпровождению, господа, но я приехала минута в минуту, чтобы ты хотя-бы в этот раз меня не отчитывал.       Галатея заехала в комнату на своём инвалидной кресле вместе с сидящей у неё на коленях восковой леди и сразу же с недовольством уставилась на Филиппа.       — Или ты сам теперь график нарушаешь?       — Привык, что ты опаздываешь, вот и не ожидал, что ты приедешь сейчас, — объяснился перед ней восковщик, наклоняясь к креслу, чтобы забрать свою восковую напарницу.       — Ой, да я было чуть неё уговорила её опять на ночь остаться, но «Филипп же не разрешит, Филипп будет злиться, Филипп то, Филипп сё»… Ты плохо на неё влияешь!       — Уж кто плохо на неё влияет, так это ты, — он поднял свою леди на руки и с презрением посмотрел на Галатею, — Если узнаю, что ты на этих «ночевках» что-то плохое с ней делаешь, то клянусь, я…       — Что ты, только хорошее. Например, сплетничаю говорю, какой ты лентяй.       — Ах ты…       Фредерик молча наблюдал за спорящими Филиппом и Галатеей, почему-то теперь ощущая себя третьим лишним. Вернее говоря, четвёртым… Он всё ещё немного побаивался этой передвигающийся на коляске мадам, однако в присутствии Филиппа этот страх почти полностью угасал и он чувствовал себя более безопасно. И всё же… Одна вещь не могла дать ему покоя, а конкретно — обсуждение времяпровождения с восковой леди. Это ведь просто кусок глины, почему даже Галатея отзывается об этом куске, как о живом человеке? Филипп регулярно упоминает эту восковую статую и часто болтает с ней на играх, но почему тогда Фредерик ни разу не слышал её голоса, если она действительно обладает хоть каким-то разумом? Странно… Безумно странно. Крейбург вздохнул и отвел взгляд в сторону, словно пытаясь найти ответ в окружающем его пространстве, но даже мебель и стены помещения сейчас казались ему чужими и далекими. Он хотел понять любовь Филиппа к этой восковой девушке, но просто не мог вникнуть во всю эту привязанность и оживление того, что не живое. Но если предположение, что эта девушка — копия его умершей сестры, которую он сделал ещё до потери памяти в дань уважения, являлось верным, то волнение композитора только больше возрастало, ведь подобная привязанность и возможность видеть эту статую живой, говорили о том, что сознание Филиппа настолько травмировано, что скажи ему Фредерик всё, как есть, Филипп ему просто не поверит. А это значит, что ему придётся терпеть все эти разговоры с воском до того самого дня, как к Филиппу вернётся память. Если конечно… Терпение Крейбурга рано или поздно не закончится.