Воском по воску

                    — Вы… ЧТО?       — Ты меня слышала, Алиса.       Новый день в поместье Олетус мог начаться, казалось бы, так же как обычно и всегда, но для Алисы ДеРосс это стало уже невозможно, потому что стоило ей только заявиться на порог комнаты своего товарища, чтобы наконец узнать, что где Фредерик провёл последние два дня, как ей тут же выдали информацию, что между ним и восковым мастером всё кончено. Крейбург стоял у окна, вглядываясь в сад золотых роз и даже не думал посмотреть на Алису, чувствуя от некую угрозу. Он был уверен, что стоит ему обернуться, выслушать все её нотации и он тотчас потеряет всё своё хладнокровие, которое накопил за прошедшую ночь. Он ведь так и не смог нормально поспать, был так вымотан, что под глазами образовались синяки. Всё волнение, которое лишь усилилось после инцидента в библиотеке, снова не дало ему выспаться, сказавшись на внешнем виде и поведении.       — Постой-постой! То есть ты… Я правильно поняла, что ты… Ты пришёл в библиотеку, увидел, как он лежал на отшельнике, распсиховался, не стал его слушать, а потом просто взял и ушёл?       Фредерик промолчал. Такая формулировка ему очень не понравилась, пусть она и была ближе всего к правде.       — Ты, должно быть, шутишь?       — Алиса, у меня достаточно опыта в таких делах. Я свои выводы сделал.       — Какие выводы? Ты с ума сошёл? — журналистка сделала несколько шагов вперёд, — Это же просто случайность! Ты действительно думаешь, что Воск бы стал что-то такое выкидывать, когда знал, что ты в любой момент можешь прийти в библиотеку?       — Я не знаю, — он сжал губы, из-за чего его голос стал чуть тише, — И уже не хочу знать.       — Почему?       — Потому что он сам сказал мне, что с самого начала ничего между нами не планировал. Этого достаточно.       Алиса не ответила сразу, потому что такого она и правда не ожидала. Но хорошенько подумав, всё же спросила:       — Может, ты неправильно всё понял?       — Неправильно понял, хах? — Фредерик наконец развернулся к ней, нахмурив брови, — А что тут можно неправильно понять?       — Я не знаю. Но… Подумай сам. Стал бы человек так за тобой ухлёстывать, если ему якобы было на тебя всё равно? Тем более, когда общаться рискованно в вашем-то положении? — девушка сложила руки на груди, — Может, он имел в виду, что ты всё это время был слишком строг к нему, поэтому он боялся как-то действовать, чтобы тебя не оттолкнуть?       — Тогда почему он упомянул сделку, когда мы уже чуть ли не зажиматься начали?       — Зажиматься? — Алиса изменилась в лице, явно поймав ухом только это слово.       Злость Фредерика тут-же поубавилась, ведь только сейчас он осознал, что так и не рассказал об этом Алисе, поэтому просто снова отвёл взгляд куда-то в окно.       — Неважно…       — Как это «зажиматься»?       — Неважно, Алиса.       — Ответь мне!       В комнате на время повисла тишина, из-за чего пение птиц за стеклом стало слышно ещё лучше, чем до этого.       — Он пытался поцеловать меня.       ДеРосс окончательно потеряла дар речи, просто застыв и глядя на товарища, как на самого большого кретина, которого она когда-либо видела.       — Так, ладно… — она сделала глубокий вздох и потёрла виски, чтобы хоть как-то привести мысли в порядок, — Ладно… Ладно. Давай сразу уточню, чтобы не было очередных сюрпризов. Есть что-то ещё, о чём я не в курсе?       — Нет.       Судя по молчанию, как и по тому, что он почувствовал её осуждающий взгляд одной только спиной, было уж слишком очевидно, что она ему не поверила.       — Ну, почти.       — Что ещё, Фредерик?       Крейбург тихо выругался, мысленно успокаивая себя всеми возможными способами.       — Я ночевал у него.       Казалось, что лицо девушки уже не может исказиться в удивлении ещё больше, но теперь… Любой посмотревший на неё человек вполне мог бы подумать, что её челюсть вот-вот отвалится и рухнет на пол с треском.       — Ничего не было, не подумай. Мне просто не хотелось возвращаться обратно в комнату после того, что случилось на осмотре и я попросил его о помощи.       Алиса похлопала ресницами, тем временем пытаясь удалить из своего мозга всё, что она уже успела себе нафантазировать, но попытка успехом не оправдались.       — Теперь я вдвойне тебя не понимаю.       — В каком плане?       — Фредерик, ты правда ничего не осознаешь или только притворяешься, скажи честно? Судя по всем твоим рассказам он: буквально рисковал собой из-за этой вашей сделки, помогал тебе в матчах, посещал все твои репетиции, помог тебе после осмотра, хотя был не обязан, так ещё и пытался тебя поцеловать. А ты всё это обесцениваешь из-за этого недоразумения в библиотеке и какой-то фразы, которую можно понять по-разному?       — Да.       Его ответ был таким коротким и чётким, что Алису аж передёрнуло от недоумения.       — Н-но… Фредерик. Разве он не…       — Что «он»? Нравится мне? Ты это хотела сказать?       Алиса замолкла. Напряжение между ними увеличилось настолько, что стало просто невозможно находиться рядом.       — Бред сумасшедшего, да и только. Будто кто-то вроде него вообще может кому-то понравиться.       Композитор коснулся лбом стекла, прикрывая глаза в новом приступе внезапного раздражения.       — Громкий… Надоедливый… Заносчивый… Постоянно разговаривает с этой глиной на плече! Так ещё и любвеобильный, как выяснилось. У меня в голове не укладывается, как я мог подпустить такого человека так близко!       Алиса продолжала молчать.       — Я больше никогда не дам ему и меня пальцем тронуть. Довольно всех этих проблем. Надоело.       — Знаешь, Фредерик. Я всегда готова поддержать тебя.       Голос журналистки был серьёзен и холоден, она была ужасно взволнована, но при этом говорила без единой запинки. Каждое её слово было сейчас обдумано, а смысл — тщательно взвешен. Ничего не могло отвлечь её от того, что она намеревалась сказать дальше.       — Но только не в этот раз.       Алиса развернулась и направилась к двери, прекрасно зная, что Фредерик не будет её останавливать. И это оказалось правдой.       — Уж кого, а самого себя обманывать точно не стоит. Иначе ты можешь очень сильно потом об этом пожалеть. Задумайся над моими словами.              

***

                    На улице во всю сияло яркое солнце, а прохладный ветерок с таким трепетом обдувал кусты ярко-жёлтых роз, что, казалось, боялся сорвать хоть один единственный лепесток, тем самым оставив какую-то розу менее прекрасной, чем все остальные. Несколько охотников шли с утренних матчей по выложенной камнем дорожке, то что-то обсуждая, то пережёвывая свежеиспеченные коржи с творогом, любезно предоставленные им вместо пропущенного завтрака. Хастур шёл впереди всех, даже не оборачиваясь на своих товарищей, за ним шли Грэйс и братья Уиллы, а за этими двумя уже в свою очередь шли Филипп и Итаква, обсуждающие последние два матча, которые, к их великому сожалению, закончились для них поражением.       — Я рано или поздно этого акробата в речке утоплю, — выругался ночной дозорный, злобно откусив кусок коржа, — Надоел уже. С виду такой пушистый, а на деле Дьявол во плоти.       — По тебе и твоему лицу можно сказать то же самое, — подметил Филипп, так и не притронувшись к своей еде.       — Ой, вот только давай без твоих теорий. Я не верю в эту ерунду.       — Твоё право.       Мастер протянул коржик своей восковой леди, но та осталась сидеть на его плече неподвижно, так и не приняв угощение. Тем временем Грэйс сделала несколько стремительных кругов вокруг стоящего вблизи фонтана, проведя кончиками пальцев по воде, на что Итаква посмотрел с нескрываемой радостью, потом всё же вернув взгляд на Филиппа.       — А ты чего такой мрачный кстати?       Филипп действительно выглядел очень плохо: его глаза будто ни за что не цеплялись, движения были более медленными, а голос был тише обычного. Не нужно было быть психологом, чтобы заметить изменения в его поведении.       — Я в порядке.       Итаква ему естественно не поверил:       — Филипп, я может и не понимаю ничего в твоих этих науках, но пытаться обмануть меня бесполезно.       Филипп ничего ему не ответил. Просто направил взгляд куда-то в сторону, явно не имея никакого желания об этом говорить. Но Итаква не стал сдаваться и решил надавить на самую больную точку.       — Опять поди со стариком Лоренцом поссорился? Или со своим композитором?       Филипп вздрогнул от одного единственного упоминания Фредерика, чем полностью выдал себя.       — Мхм, понятно-о-о, — тот ещё раз откусил кусок коржика, громко чвакнув, — И что у вас стряслось?       — С чего ты приплетаешь сюда выживших?       — Ну да, с чего? — изо рта дозорного вылетел смешок, а вместе с ним и крошки, — Будто в последнее время только о вас все и не говорят.       — Я… Не хочу обсуждать это.       — М? И почему же?       Мастер посмотрел на него раздражением, но Итакву это нисколько не испугало. Если на трусливых и запуганных в матчах выживших этот приём ещё хоть как-то работал, то вот на какого-то мальчишку с территории охотников — едва ли. Стоящая в сторонке Грэйс, заметив какую-то суету, подкралась к Филиппу сзади и легонько похлопала его по плечу, тем самым пытаясь как-то успокоить, но не сказать, что это особо помогло. Тем более, когда на губах девчушки образовались едва заметные слюнки от вида ещё нетронутого коржа в руках Филиппа. Грэйс глядела на этот коржик так, будто не съела ранее точно такой же. Нет, она выглядела так, будто и вовсе три дня сидела голодная! Филипп удивлённо посмотрел на корж, а потом на Грэйс. Потом снова на корж… А потом снова на Грэйс! И так могло бы продолжаться ещё очень долго, если бы Филипп со вздохом не протянул ей этот дурацкий коржик, а Грэйс не пискнула от счастья.       — Впрочем, знаешь… Я честно, не удивлён. Учитывая, что он тогда сказал, это было предсказуемо.       Филипп повернул голову:       — Сказал? Вы разговаривали друг с другом?       — А…       И тут Итаква понял, что ляпнул лишнее. Поздновато он вспомнил о том, что договорился ни с кем не обсуждать их встречу с композитором в коридоре. Ой, как поздновато… Ещё и в присутствии Филиппа угораздило это сделать. Теперь отвечать на его вопросы придётся. Хотя день рождения Грэйс всё равно прошёл, значит и та договорённость прошла, разве нет?       — Итаква, — повторил свой вопрос Филипп уже более настойчиво, при этом называя парнишу по имени так, словно приходился ему родственником, который хотел выпытать, кто на самом деле разбил семейную вазу.       Итаква ещё немного потоптался на месте, не зная, стоит ли говорить правду, но в итоге сдался:       — Ну, столкнулись просто разок.       — И?       — И… Речь зашла о тебе.       — И?       — И мы о тебе поговорили! — раздражённо бросил тот, сверкнув своими чёрно-синими глазами, — Что ты пристал?       — Что именно он сказал, Итаква?       — А тебе это так важно?       — А стал бы я спрашивать, если бы не было важно?       — Боже мой! Да просто поправил меня, когда я сказал, что вы наверняка друзья. Прояснил, что вы никем друг другу не приходитесь. Это всё.       Сейчас любой человек, наблюдающий за всем этим со стороны, мог бы сказать, что повисла долгая, неприятная и одновременно напряжённая тишина, но умозаключение это определённо было бы отнюдь не самым правильным, потому что звук ветра и шелест падающих листьев точно хотели с этим поспорить, будто намеренно зазвучав громче. Но вот сам Филипп выглядел до ужаса тихо, словно даже перестал дышать.       — Что?       — Сказал, что вы не друзья. Говорю же.       Филипп смотрел на Итакву не отрываясь, даже не моргая. Взгляд его был направлен будто совершенно не на Итакву, а сквозь него, потому что и без того тусклый огонёк в глазах мастера будто стал ещё тусклее. Филипп был ужасно растерян и это было видно.       — Как давно это было?       — Ещё до празднования дня рождения Грэйс. Примерно парой часов ранее.       Итаква почувствовал, что от его ответа восковщику стало ещё хуже.       — Вот как… Ясно.       Итаква этих слов даже не услышал, потому что посторонние звуки, которые издавали вдалеке прыгающие по фонтану братья Уиллы, переключили его внимание на себя. А когда юноша снова повернул голову в сторону Филиппа, то того уже там не оказалось.              

***

                    Звуки аплодисментов раздавались на весь концертный зал, но большая часть из них звучала так, словно не была чем-то искренним и все присутствующие в зале, посчитавшие нужным похлопать талантливому музыканту, сделали ему чисто из вежливости, а не из-за своего восхищения ритмичной композицией. На лицах гостей не было улыбок, в их глазах не было совершенно никакого энтузиазма, а ладони касались друг друга так вяло, что складывалось впечатление, что будь у них достаточно наглости, они бы проигнорировали все правила этики и просто вышли из зала, опустошив его. Фредерик поднялся со своего места, поклонившись перед слушателями и направился в сторону выхода, прекрасно понимая, что сыграть что-то ещё ему больше никто не даст. Он находился на этой сцене лишь, как объект разогрева перед гораздо более известным композитором, чьи труды получили признание не только в своей стране, но и за её пределами, о чём Фредерик мог только мечтать. Конечно то, что ему вообще дали здесь выступить, уже было огромной удачей, но сам факт того, что отец был против этой затеи и Фредерик не почувствовал никакого восхищения своей игрой в зале, его сомнения в себе лишь только больше возросли.       Картины известных художников, развешанные по стенам коридора, будто тоже смотрели на него без всякого интереса, пока композитор шёл вперёд, не имея ни малейшего представления, куда он вообще направляется. Негативные мысли полностью заполняли всё, что только можно было заполнить в его голове. Никому не запомнилась его игра сегодня. Скорее всего никто даже не поинтересовался, что за музыкант сидел за фортепиано и одарил зал такой бездарной музыкой. Никто не хотел узнать его имя. Все запомнили лишь его делитанские музыкальные способности и миловидное лицо, которым так восхищались девушки на передних рядах. Очередной провал.       — Ох, Боже мой! — раздалось где-то со стороны чуть испуганно.       Фредерик так задумался во время своей прогулки по театру, что даже не заметил, как задел локтем одного из стоящих на пути гостей, из-за чего бокал с шампанским, находящийся в руке незнакомца, испачкал своим содержимым его белую рубашку.       — П-прошу прощения, сэр! — виновато произнёс Крейбург, сам не понимая, как он умудрился так потеряться в своих мыслях.       — Всё в порядке, не волнуйтесь! Я просто… — незнакомец помахал ладонью, после подняв глаза со своей рубашки на виновника, но стоило ему это сделать, как он оборвал свою фразу на полуслове и замер.       Они стояли так несколько секунд, совершенно ничего не говоря друг другу и не обращая внимания на посторонние звуки театра, состоящие из перешёптываний других посетителей, едва уловимого звука аплодисментов из зала, а также грома, раздающегося с улицы. Фредерик сразу понял, что его внешность опять привлекла внимание, тем самым сгладив ситуацию, ведь теперь незнакомец не захочет ругаться из-за случившегося. Он был слишком отвлечён красотой Фредерика, что тому было только на руку. Снова одно и то же… Боже, как же Фредерик не хотел пользоваться ненавистным столь себе лицом. Даже, когда в этом была необходимость… Но лишь его обаяние и внешность могли помочь ему избежать многих ситуаций, через которые он не хотел проходить, поэтому всё, что он сейчас мог сделать, было именно это.       — Мне очень жаль, сэр. Простите меня за это недоразумение. Я задумался и не заметил вас.       Какой же наигранный голос… Так фальшиво, что аж подташнивает. Это прозвучало настолько мерзко, что Фредерик еле сдержался, чтобы не прикусить себе язык. Неудивительно, что на незнакомца эта фальш не сработала. Он как смотрел на Крейбурга с оцепением, так и продолжил.       — Сэр?       Это был очень высокий и симпатичный мужчина, одетый в строгий чёрный костюм. Широкая грудная клетка и плечи, довольно крупные ладони и выразительное лицо. Длинные чёрные волосы, ярко-зелёные глаза тёплого оттенка, монокль на переносице. Фредерик явно не видел его раньше, это была их первая встре… Хотя нет, постойте! Он точно видел его в зале во время своего выступления, на третьем или на четвёртом ряду. Но почему же Фредерик смог его сейчас вспомнить, когда в зале сидела целая толпа? Возможно из-за того, что он видел, как внимательно за ним наблюдал на сцене этот молодой господин? Вполне себе. Вот только Фредерик на тот момент не понял, действительно ли дело было в том, что ему нравилась его музыка или же слушатель этот был подобен девушкам с первых рядов.       — А вы… Мистер Крейбург? Правильно?       У Фредерика перехватило дыхание. А вот у его собеседника… будто загорелись глаза. И было непонятно, то ли от восторга, то ли он просто какой-то дурной.       — Ох, значит это судьба. Я как раз хотел подойти к вам на антракте! — мужчина широко улыбнулся, чем ещё больше ввёл Фредерика в ступор.       Каким образом? Отец лично позаботился о том, чтобы никто не объявлял имя его сына и уж тем более его фамилию, дабы не «портить семейную репутацию», которую Фредерик и так успел усугубить своими недавними попытками заблистать. Как этот человек мог узнать, кто он?       — Откуда вы…       — Ох, прошу меня простить! Не совсем корректно с моей стороны себя так вести. Не хотел вас напугать! Я просто читал о вас в газетах и сразу понял, что это вы!       Фредерик неосознанно нахмурил брови и опустил взгляд на пол, почему-то почувствов себя максимально странно. По его переменчивому выражению лица теперь точно будет ясно, что до этого он был совсем не искренним, но кого это уже волнует.       — Я вас смутил?       — Нет. Просто… Неожиданно.       — Ох, тогда чудесно! Скажите, вы не возражаете поговорить где-нибудь в более уединенном месте? Мне бы очень хотелось задать вам впору вопросов!       Приватном месте! Боже, ни один человек не сможет представить себе всё то, что в этот момент пронеслось в мыслях композитора, у которого уже было достаточно опыта в подобных приглашениях провести время наедине. Чего стоил один только случай с Мишель, которая в прямом смысле слова начала ему угрожать и принудила его её покусать, лишь бы самоутвердиться перед подружками. Мурашки по коже.       — Мистер Крейбург?       Фредерик снова посмотрел на мужчину, но вместо того улыбчивого лица, которое он ожидал увидеть, было лишь обеспокоенное лицо, будто действительно волнующееся из-за его отстранённой реакции на разговор.       — Я сказал что-то лишнее?       Фредерик покачал головой.       — Прошу, если не хотите, то можете так и сказать, я не хочу принуждать вас!       Он не чувствовал в его взгляде или голосе какой-то угрозы, даже наоборот. Но какое-то неспокойное чувство, вероятно вызванное нахлынувшими воспоминаниями, всё ещё терзало его душу, поэтому композитор просто повернулся к незнакомцу спиной, дабы тот не видел его растерянного лица, и просто уставился куда-то вдаль.       — Не принуждаете. Однако… Вы не назвали мне своего имени.       Судя по тому, что ответ последовал не сразу, незнакомец несколько удивился, но по дальнейшей интонации его голоса не сложно было догадаться, что его губы расплылись в улыбке.       — Филипп.       Не прошло и десяти минут, как они уже сидели на третьем этаже театра где-то возле закрытого зала, в котором сегодня не планировалось никаких выступлений. Свет сиял тусклее обычного, а проходящего мимо народа было куда меньше, чем на других этажах.       — Что вы хотели спросить? — наконец нарушил тишину Фредерик.       — Ох… Ха-ха, точно, — Филипп по глупому рассмеялся, — Совсем вылетело из головы.       Крейбург и головы не повернул, но всё же едва замеченный боковым зрением косой взгляд дал мужчине понять, что долго сидеть с ним здесь никто не будет, если он продолжит в том же темпе валять дурака.       — По правде говоря, я вам соврал, — честно признался Филипп, продолжая улыбаться, — У меня не было к вам никаких вопросов с самого начала.       Реакция Фредерика была предсказуема. Он не ответил ничего за исключением короткого:       — Ясно.       Он догадывался, что его подопечный просто искал предлог, чтобы увести его куда-нибудь подальше от чужих глаз. Так делали абсолютно все, лишь бы провести время наедине с тем, кто им так приглянулся внешне.       — Даже не спросите, зачем я тогда вас сюда позвал? А вы не особо разговорчивы, мистер Кре…       — Если это всё, то я могу идти?       Резкость композитора немного выбила мужчину из колеи, из-за чего его улыбка теперь уже была больше натянутой, нежели искренной.       — Не всё, — Филипп сделал паузу, будто не зная, как вообще озвучить свои мысли так, чтобы правильно донести их смысл, — На самом деле я… Сам не знаю причины.       Фредерик наконец посмотрел на него, но с таким неоднозначным выражением лица, что было неясно, то ли он возмущён, то ли впал в осадок и вот-вот назовёт нового знакомого идиотом.       — С того дня, как я увидел вас в газете, мне безумно хотелось посмотреть на вас вживую. Возможно, поэтому я немного растерялся и мне не пришло в голову ничего лучше, чем просто попросить вас провести какое-то время вместе, подальше от остальных. В конечном счёте, я бы и подумать не мог, что мне посчастливиться встретиться с вами в таком маленьком театре!       «Я тебе редкое животное какое-то?» спросил у него мысленно Фредерик, но поинтересоваться вслух не решился, пусть и безумно хотелось.       — Вам некомфортно это слушать?       — Нет. Но не скажу, что мне приятно.       — Понял…       Фредерик снова опустил голову, уже начиная уставать от этого разговора. Весь этот театр сегодня только и делал, что кричал о его провале, весь зал, стены, даже сами сами клавиши пианино, к которым он прикасался нежнее и трепетнее, чем к чему либо ещё. А теперь ещё и какой-то очередной фанатик, у которого непонятно, что на уме. Не проще ли будет по приходу домой взять горячую кочергу из какого-нибудь раскалённого камина и испортить свою миловидную мордашку, чтобы больше никогда не попадать в такие ситуации? Ах да, у Фредерика ведь тогда совершенно ничего не останется…       — У вас обязательно будут ещё концерты. Не стоит корить себя за то, что снова не вышло так, как вы того желали.       Это прозвучало, как гром среди бело дня, настолько внезапно, что Фредерик на мгновение содрогнулся от мысли, не сказал ли он все свои мысли вслух. Но его рот был закрыт, а язык плотно прилегал к нижнему нёбу.       — Прошу прощения?       Откуда он узнал? Как он мог узнать то, о чём именно сейчас думал Фредерик? Он шаман какой-то?       — По крайней мере, я уверен в том, что ваш талант ещё когда-нибудь сможет быть по достоинству оценён другими. Вы слишком сильно переживаете из-за чужого мнения.       Филипп произнёс это со всё той же мягкой улыбкой, которой хватило буквально нескольких секунд, чтобы окончательно вывести Фредерика из себя.       — Я не знаю, кто вы и чего вы добиваетесь, но в душу мне лезть уж точно не стоит. Это не ваше дело, ясно?       — Я знаю.       Но даже так этот человек продолжил улыбаться, глядя на Фредерика. И это стало последней каплей. Он больше не мог это терпеть. Фредерик поднялся со своего места и уже было хотел направиться в сторону лестницы, дабы больше никогда не пересекаться с этим человеком и оставить свой позор в стенах этого театра, но не успел сделать и нескольких шагов, как Филипп заговорил снова.       — Но почему вы называете это проникновением в душу, если всё это буквально написано на вашем лице?       Фредерик даже не повернулся.       — Кто вы такой?       Он не видел, но прекрасно слышал, как мужчина тоже поднялся с места и пошёл к нему уверенными шагами, пока не оказался совсем близко.       — Обычный восковой художник, странствующий по миру со своими скучными теориями по физиогномике и временно остановившийся в Австрии. Ни больше ни меньше, мистер Крейбург.       Между ними снова повисла неловкая тишина. Фредерик посмотрел в загадочные зелёные глаза, словно ожидая увидеть там какую-то насмешку, намёк, что над ним просто снова издеваются, ведь это бы означало, что восковой мастер не может читать людей, а просто говорит первый пришедший на ум бред. Но он этого так и не увидел. Филипп смотрел на него с интересом, энтузиазмом, то и дело рассматривая то губы, то щёки, то ресницы стоящего перед ним музыканта.       — А что? Я на демона похож? — как нельзя в тему поинтересовался он, действительно сейчас напоминая чем-то Фредерику существо из самой Преисподней.       — Ещё как…       Мастер не смог сдержать смех.       — У вас шутки, как у моей сестры! Услада для ушей!       Композитор решил опустить то, что он не шутил, потому что поймал себя на мысли, что звонкий голос мужчины показался ему крайне мелодичным и даже приятным. Но долго думать он об этом не смог, потому что звон о начале нового акта оповестил их обоих о том, что одному из них давно пора идти.       — Упс, что-то я заболтался. Мне уже нужно в третий зал, поэтому разрешите оставить вас!       — Постойте! — окликнул уходящего раздосадованный Крейбург, совершенно позабыв о том, что он сам чуть не оставил мастера в одиночестве двумя минутами ранее.       Филипп действительно остановился.       — К чему было это всё? Вы позвали меня сюда, наговорили мне что-то про талант… А теперь уходите, ничего мне не объяснив. Зачем?       Филипп повернулся незамедлительно, напоминая сейчас уже не какого-то жуткого демона, читающего всю человеческую натуру по изгибам лица, а скорее какого-то обычного. удивлённого. безобидного учёного, который просто оказался здесь по случайности. Но стоило только улыбке снова появиться на губах мастера, как он ответил без всякого сомнения:       — Я просто люблю смотреть на лица, мистер Крейбург. И на ваше мне хотелось посмотреть больше всего. Поэтому… Я очень надеюсь, что у меня получится когда-нибудь сделать это снова. Хорошего вам дня!              

***

                    Фредерик проснулся в холодном поту, то и дело содрогаясь и хватаясь руками за плечи, потому то нахлынувшие воспоминания из сна о том, как прошёл один из его самых провальных концертов, не могли не оставить его в отчаянии посреди ночи. Только ему удалось заснуть, только глаза его почувствовали приятную усладу от отдыха, который он не смог себе позволить в течение нескольких дней из-за переживаний, как отвратительные кошмары снова настигли его. И всё же… в какой-то степени ему даже повезло, потому что отец, ранее постоянно фигурирующий в его дурных ночных видениях, сегодня там не появился. Вот только появился кое-кто другой. Фредерик упал обратно на подушку, растерянно всматриваясь в потолок и пытаясь переварить всё то, что он вспомнил, но все мысли навалились так внезапно, что голова, казалось, вот-вот взорвётся, что вызвало по телу композитора новую волну дрожи. Ещё немного и он действительно свихнётся, какой ужас.       — Всевышний, за что мне всё это… — хрипло прошептал Фредерик, накрываясь подушкой, лишь бы заглушить стук перепенок в собственных ушах.       Видимо то, что он весь день думал про Филиппа, сыграло свою роль, потому что давно забытая встреча с мастером наконец всплыла в его воспоминаниях и теперь он знал уже наверняка, что Филипп, которого он знает сейчас — Филипп, которого он встретил в том театре несколько лет назад. Это точно был один и тот же человек. Они отличаются друг от друга внешне, но носят одно и то же имя, имеют те же интересы и оба зациклены на лицах. Ошибки быть не может. Фредерик уже встречал Филиппа до попадания в поместье. Это больше нельзя было отрицать.              

***

                    С момента прекращения общения между композитором и восковым художником прошло около двух недель и всё это время Фредерик не находил себе места. Если первые дни он ещё держался спокойно и мог занять свои мысли чем-то другим, то по наступлению следующих дней, когда музыка снова перестала качественно писаться, а воспоминания о той встрече в театре стали повторно возникать в сознании, Фредерик оконательно потерял понимание того, чего он хочет. Каждый раз, когда он встречал Филиппа на матчах или просто пересекался с ним в поместье, был равносилен пытке, потому что в каждом взгляде мастера Крейбург теперь чувствовал холод и отчуждённость. Филипп больше не досаждал ему своими попытками поболтать, как это было изначально, больше не здоровался с ним и не искал поводов встретиться. Фредерик понимал, что всё это было последствиями того, как он сам, будучи расстроенным фразой Филиппа про сделку, вёл и поступал себя с ним, но в глубине души ему всё равно было тяжело от понимания того, что между ними всё так резко оборвалось. Вроде бы ещё две недели назад Крейбург невероятно злился от того, что Филипп сказал про сделку, от того, что он сказал, стоя за его дверью, от того, что он увидел в библиотеке… Но сейчас вся эта злость будто растворилась под давлением воспоминаний о их самой первой встречи в том театре. Это воспоминание, всплывшее в его сне, будто дало ему понять, что он знает Филиппа гораздо дольше, чем он думал, из-за чего теперь почти невозможный контакт с мастером, который наверняка подкреплялся и нежеланием Филиппа видеть Фредерика, резал по сердцу острым ножом. Фредерик подозревал, что Филипп избегает его. Он явно делал всё возможное, чтобы лишний раз не встречаться с композитором и Фредерик это чувствовал. Первые несколько дней были терпимы, под конец первой недели стало тяжело, под начало второй — невероятно тоскливо, а под её конец уже было переносимое ощущение, что Фредерик потерял что-то очень важное по своей же вине. Его проблемы со сном усугубились, пальцы не слушались и отказывались играть музыку, а всё мысли были заняты Филиппом, которого больше не было в комнате. Никто больше не слушал его композиции и не мог дать ему какой-то совет, в котором он так нуждался. Всё стало точно так же, как до того дня, когда Фредерик заключил с мастером ту чёртову сделку, которая всё порушила. Ведь если прежний Фредерик мог только мечтать о том, чтобы мастер оставил его в покое, то нынешний уже банально не мог представить, что Филипп исчезнет из его жизни. Шла третья неделя одиночества композитора, а вместе с ней появилась и новая волна мыслей о том, что вся эта ситуация с самого начала была одним большим недоразумением. Ментальное состояние композитора было на пределе, нужно было что-то делать. Он не мог оставить всё так, как оно было сейчас. Именно поэтому мужчина, наконец собрав все оставшиеся у него силы, решил сделать то же самое, что не так давно сделал для него Филипп. Фредерик, рискуя собой и своей безопасностью, переступил порог территории охотников, но вместо попытки связаться с мастером, как тот сделал тогда, положил ему под дверь конверт с просьбой о встрече и сразу же поспешил вернуться обратно в крыло выживших, по дороге чуть не столкнувшись с потрошителем и клерк и пребывая в надеждах, что Филипп прочтёт письмо до назначенного в конверте времени.              

***

                    Солнце постепенно опускалось вниз, заканчивая этот долгий, почти бесконечный день, тем самым заставляя стоящего в центре сада Фредерика молиться о том, чтобы время шло медленнее и ему не пришлось ждать Филиппа под покровом ночи. Вокруг наполненного жизнью поместья, укрытого от суеты всего остального мира, казалось бы, раскинулся такой прекрасный сад, окутанный лёгким ароматом прекрасных и чудесных жёлтых роз, но сейчас до всех этих роз Фредерику не было абсолютно никакого дела: их запах, шелест, абсолютно всё в этом саду раздражало его. Единственным звуком, который он отчаянно хотел услышать, были шаги. И спустя примерно десять минут, когда небо окончательно окрасилось в персиковый цвет, мольбы Фредерика были услышаны. Филипп стоял за его спиной, но ничего не говорил. Он даже не поздоровался.       — Ты хотел меня видеть?       Композитор был готов отдать всё, что угодно, лишь бы снова услышать этот голос, обращающийся к нему, как раньше, но от того, насколько сухо прозвучала эта фраза, Фредерик даже не смог ей обрадоваться. Он повернулся лицом к Филиппу и наконец встретился с ним взглядом, но и это не принесло ему тех эмоций, которые он ожидал испытать. Филипп больше не смотрел на него с тем интересом, что горел в нём раньше. И от этого было чертовски неприятно.       — Спасибо, что пришёл. Я… Хотел поговорить с тобой, — Фредерик сжал трость покрепче, не отрывая глаз от мастера, словно боясь, что стоит ему отвернуться, как тот тут же исчезнет.       Охотник сперва промолчал, но спустя какое-то время посмотрел куда-то в сторону и очень отчуждённо ответил:       — Да. Разговор действительно есть.       На лбу Крейбурга выступил холодный пот. Не описать словами, какие силы он приложил для того, чтобы не растеряться.       — Тогда… — голос чуть предательски дрогнул — Начни первый.       — Нет. Ты меня сюда позвал. Ты говори.       Вот прям будто назло! Почему именно сейчас, когда настало время сказать всё, что так хотелось, все подготовленные заранее слова покинули его голову?       — Я хотел… Обсудить с тобой всё, что произошло между нами за последнее время.       Филипп не стал перебивать его, лишь снова на него взглянул, но никакого интереса к собеседнику в его глазах, как ни странно, так и не прибавилось.       — Я обдумал всё, что случилось, как и всё то, что я сделал по отношению к тебе. И… Я хотел сказать, что мне безумно жаль.       Как же ему тяжело было это говорить, видя, насколько всё равно на эти слова тому, до кого он пытался их донести. Даже перед родным отцом, презирающим его, было отчитываться в десять раз проще.       — За тот случай, после которого я без объяснений разошёлся с тобой… Как и за тот случай в библиотеке, когда я даже не выслушал тебя… Нет, вообще за все те случаи, где я мог повести себя некорректно по отношению к тебе… Я прошу у тебя прощения, Филипп, — одна из рук композитора плотнее накрыла другую и он поклонился в знак сожаления, чувствуя себя как никогда жалко и сгорая от стыда за то, что он сам довёл всё до такого.       — Это уже не имеет никакого значения.       Земля чуть не ушла из-под ног. Боже, насколько же холодным был этот голос…       — О чём ты?       — Твои извинения я принимаю. Но они не несут для меня совершенно никакой ценности.       Фредерик почувствовал, как его руки начали понемногу перемещаться по трости сами по себе, потому что дрожь, охватившая их, была как никогда сильной.       — Нам стоит прекратить какое-либо общение. Включая то, которое происходит сейчас. Это всё, что я хотел тебе сказать.       — Что?       Филипп развернулся к нему спиной и направился к выходу из сада, помахав ладонью на прощанье.       — Удачи, Фредерик.       — Стой, подожди!       Крейбург был больше чем уверен, что не сможет даже пошелохнуться и просто встанет на месте, как вкопанный, не зная, что ему теперь делать, но ноги сами понесли его к мастеру, а одна из рук схватилась за чужое предплечье, обвивая его.       — Что случилось? Объясни мне, прошу! Это из-за моего поведения? Я… У меня правда не было цели тебя злить или расстраивать, честно! Это вышло случайно!       — Случайно или нет — мне всё равно. Отпусти меня.       — Филипп, пожалуйста!       А вот тут уже защитная оболочка мастера немного дала трещину, потому что услышать и увидеть подобную реакцию со стороны Крейбурга ранее Филиппу не доводилось, из-за чего тот всё же немного сжалился над ним.       — Мне не по душе то, что сейчас между нами. Ты либо до ужаса холодный, отталкиваешь и избегаешь меня, либо сам ко мне лезешь, при этом никого ко мне не подпуская. Ситуация с Альвой тому пример, — Филипп тихо вздохнул, — Зато как я начал делать то же самое, избегая тебя, так ты как брошенный щенок на меня смотришь. И, ох! Как ни странно, задумываться ты об этом начал тоже только после этого. Что за эгоизм, простите?       — Я… Вовсе не…       — Я сам согласился на то, чтобы ты мною пользовался, я не спорю. Однако давать мне какую-то надежду, а потом за моей спиной другим людям говорить, что мы друг другу чужие — отвратительно.       — Н-но я!       — Хватит.       Фредерик всё ещё держал его под руку, боясь отпустить и собственными глазами увидеть, как Филипп уйдёт. Ему не хотелось видеть, как человек, который стал ему так дорог, пропадает из его жизни, даже нормально не попрощавшись. Фредерик хотел попросить его остаться, извиниться ещё раз, попытаться ещё что-то объяснить, но больше сказать он ничего не мог. Язык просто превратился в один бесполезный кусок мяса, а голосовые связки сжались, не давая произнести и звука.       — Я не твоя собственность. Я устал гадать, какие у нас отношения. Не хочешь — не надо. Я сам уйду, если ты не отвечаешь мне взаимностью.       Фредерик уже не особо вслушивался во все эти слова, потому что шёпот теней, появившихся вместе с его паникой, теперь перешёл для него на первый план, отбирая у него всякое понимание происходящего. Но одно он услышал уж точно — Филиппу нужна взаимность. А значит, на Фредерика ему не плевать. Филипп не смотрел на него под призмой сделки, здесь действительно было нечто большее. Алиса оказалась права. Именно поэтому он понял, что сомневаться больше нельзя. У него оставался только один единственный вариант, как поступить, чтобы доказать, что он искренне не хочет всё это закончить. Пальцы композитора в одно мгновение обхватили края рубашки Филиппа и потянули их на себя, из-за чего расстояние между ничего не подозревающим восковщиком и Фредериком сократилось до самого минимума. Филипп даже моргнуть не успел, как его губы накрыли, а за рубашку схватились уже обеими руками, заставляя его наклониться. Мозг мастера словно прекратил функционировать и тот просто замер, совершенно потерявшись. Фредерик нежно провел пальцами по щеке охотника, затрепетав от приятного запаха воска, который только больше подстегивал его желание поцеловать Филиппа глубже, но решиться на это он не мог. Их губы и так встретились поцелуе. Легком, осторожном, но поцелуе, которого Фредерику уже вполне было достаточно. Он не ждал, что Филипп ответит ему, поэтому всё же не стал затягивать всё происходящее и отстранился, опустив глаза, пока Филипп продолжал смотреть на него с полным непониманием.       — Я действительно полный эгоист. Тут ты абсолютно прав, — пробормотал Крейбург, после добавив, — Вернее… Ты во всём прав.       Фредерик отпустил его рубашку, чувствуя себя хуже некуда от того, что ему приходится изливать душу без гарантии, что его словам вообще поверят, но одновременно чувствуя и огромное облегчение от того, что он наконец-то понимает, что конкретно он чувствует по отношению к мастеру.       — Я не замечаю ничего вокруг и игнорирую очень важные вещи просто потому, что мне постоянно кажется, что я не могу представлять для кого-то значимость и меня просто хотят использовать, — Фредерик виновато сжал губы, — Я знаю, что это меня не оправдывает и это мои личные проблемы, которые никак не касаются тебя. И всё же… Тогда у фортепиано я отреагировал так, потому что мне уже давно не нужна эта сделка.       Фредерик не видел лица Филиппа, но был больше, чем уверен, что на него сейчас смотрят, как на полу умного.       — Потому что если… Если есть хоть какой-то шанс, что ты простишь меня, то она нам больше и не понадобится.       Композитор пусть и с большим трудом, но всё же посмотрел на восковщика, ожидая, что на его лице будет читаться осуждение, непринятие, в конце концов непонимание… Но этого не было. Филипп смотрел на него растерянно, что немного пошатнуло складность в речи Фредерика и он опять забыл, что хотел сказать.       — Филипп… Пожалуйста, ответь мне честно, — Крейбург попытался звучать так серьёзно, как только мог, — Ты сможешь простить меня, если я скажу… Что ты тоже дорог мне и я не хочу, чтобы ты уходил?       Филипп стоял, словно парализованный, когда Фредерик произнес эти слова. Он не мог поверить своим ушам — чувства, которые казались ему такими, недоступными, вдруг обнажились в откровении композитора! Его охватило смятение, внутри начали бороться радость и страх: радость от того, что тот, кто нравился ему столь долгое время, испытывает к нему такие же чувства, и страх перед последствиями этого откровения.       — Филипп? — позвал того Фредерик ещё раз, дав понять, что своим отмалчиванием мастер заставляет его нервничать ещё больше.       Но Филипп правда не знал, что сказать. Он лишь молчал, погружаясь в собственные мысли и чувства. Он ведь был так зол и расстроен после того, что услышал от Итаквы, как и после инцидента в библиотеке. Так почему стоило ему только услышать все эти сладкие речи, как все негативные эмоции ушли? Теперь, глядя на Фредерика, ему хотелось точно так же прикоснуться к его губам, обвить его лицо руками и забыть всю их ссору от начала и до конца, словно её никогда и не было. Но он не мог. Пусть он и находился в смятении, он всё равно понимал, что это обычные импульсивные желания, вызванные внезапным признанием, поэтому он не мог ответить Фредерику. Не мог сейчас.       — Мне… Нужно подумать.       Фредерик ожидал такого ответа, поэтому просто кивнул, мягко улыбнувлись, ведь то, что ему не отказали сразу, уже не могло его не радовать. Солнце полностью зашло за горизонт и персиковый цвет неба сменился на холодно-фиолетовый, пока в итоге полностью не потемнел, оповещая всё поместье об окончании сегодняшнего дня.              

***

                    Утро наступило гораздо быстрее, чем ожидалось. Рассвет начался аж на час раньше, из-за чего уже к двенадцати часам весь сад и каменные тропинки на территории поместья грелись в тёплых солнечных лучиках. Но если для всего особняка ночь прошла довольно быстро, то вот Филипп и Фредерик провели всё это время, так и не сомкнув глаз. Фредерик снова не смог заснуть и просто пролежал на кровати с закрытыми глазами, то и дело не переставая думать обо всём том, что он сказал, в то время как Филипп не стал даже ложиться, то и дело перемещаясь по комнате и обдумывая, как же ему поступить. Даже своей восковой леди ничего объяснять не стал. Но размышления его были не напрасны, потому что уже к утру он наконец-то принял решение, которое казалось ему самым правильным и оптимальным.       — Куда ты? — бросила ему вслед восковая дама, гадая, куда её спутник мог собраться в такое время, но Филипп всё равно направился в определённое место, уже заранее зная, что он найдёт там Фредерика.       И он оказался прав. Композитор действительно сидел в их обычном месте за фортепиано, играя на клавишах простенькую, но приятную мелодию, вероятно только начав репетировать её. Остатки обиды и злости пропали и теперь охотник окончательно в этом убедился. Разве можно было иначе объяснить, почему ему хватило каких-то нескольких секунд этой мелодии, чтобы понять, как он соскучился по музыке Крейбурга и их разговорам абсолютно обо всём на Свете: о творчестве, об этом поместье, о всяких мелочах? Филипп даже не оповестил Фредерика о том, что он пришёл. Он просто разместился рядом на краю длинного пуфика и вслушивался в абсолютно каждую ноту, зная, что разговор не начнётся, пока эта мелодия не прекратится. Так и случилось. Фредерик молча закрыл крышку фортепиано и, не глядя на мастера, сложил руки на коленях.       Филипп поинтересовался:       — Новая?       Крейбург кивнул.       — Впечатляет.       — Спасибо.       Повисла неловкая тишина, которая, вероятнее всего, могла бы продолжаться ещё очень долго, если бы Филипп не заметил особенность в причёске композитора, которая сегодня выглядела чуть взъерошеннее обычного.       — Ты не выспался?       Фредерик посмотрел на него с удивлением, но увидев схожую черту волос мастера, задал соответствующий вопрос.       — Ты явно тоже?       — Так и есть.       Их взгляды задержались друг на друге гораздо дольше, чем должны были. По крайней мере, так сейчас им только казалось, потому что сказать наверняка никто просто напросто не мог. Взгляд каждого из них вполне мог на самом деле длиться не больше одного короткого мгновения, а может и наоборот, как нечто долгое. Нечто, что уже не могло закончиться, потому что ни Филипп ни Фредерик сейчас даже не думали отворачивается, как уже случилось между ними до этого из-за взаимного недопонимания. И так бы могло продолжаться бесконечно, если бы Филипп, сам не контролируя то, что он делает, не приблизился бы к лицу Фредерика, уже заранее зная, что тот сделает то же самое. Филипп коснулся кромки тонких губ так, будто боялся, что от более сильного нажатия когда-то давно пленящее его лицо треснет, но Фредерику такое было не по душе. Он лишь сильнее прильнул к мастеру, накрывая его губы своими, поцеловал так чутко, но страстно, что мир вокруг словно перестал существовать. В его губах чувствовалась теплая искра, которая пробуждала явно знакомые, но давно забытые приятные эмоции и Филипп ответил ему с такой же нежностью, из-за чего все накопленные сомнения Фредерика сразу же исчезли. Но и здесь, даже спустя несколько секунд, останавливаться композитору будто не хотелось, потому что излишняя скромность Филиппа начала действовать ему на нервы. Вроде бы всё уяснили, вроде бы даже пришли к чему-то очень важному, а мастер словно всё равно не решался действовать сам, лишь немного расслабленно приминая к губы Крейбурга, пока руки вышеупомянутого не притянули его к себе за голову ещё ближе, зарываясь пальцами в длинные чёрные волосы. И в этом не было совершенно ничего такого, из-за чего стоило бы волноваться, но волнение Филиппа возросло лишь ещё больше. Приятный разряд прошёлся по всему его телу и он легонько, едва касаясь коралловой ткани пальто, приобнял Фредерика за талию, чуть углубив поцелуй, что тому, очевидно по тихому мычанию, безумно понравилось. Так продолжалось ещё какой-то промежуток времени, пока Фредерик всё-таки не оставил мастера в покое и не отстранился первым, развернувшись обратно к фортепиано. Филипп последовал его примеру. Какое-то время в комнате стояла тишина и ни один из присутствующих не осмеливался её нарушить, но Фредерик сделал это первым.       — Ты всё ещё думаешь, что я могу считать тебя другом?       Филипп ответил с усмешкой:       — Ха-ха, очень смешно.       Композитор не смог не улыбнуться, но из-за закрывающей лицо кудрявой чёлки улыбки его видно не было.       — Полагаю, это и есть твой ответ?       Мастер бросил на него короткий взгляд с ноткой удивления, после махнув рукой.       — Нет, я хотел отказаться и собирался вставать, но мы случайно соприкоснулись лицами.       — Да, конечно, — Фредерик подыграл, чувствуя теплящее душу хорошее настроение, пришедшее буквально из ниоткуда.       Однако приятное чувство также внезапно ушло, как и пришло, сменившись странным и необъяснимым чувством тревоги, будто так и шепчущим на ухо, что композитору нужно было сказать кое-что ещё, раз уж он не хотел, чтобы между ним и Филиппом остались ещё какие-то волны напряжения.       — Мне правда жаль.       Филипп не ожидал услышать это сейчас. Вернее будет сказать, не ожидал услышать вообще в силу того, что всё, что между ними произошло за последние пять минут, он уже считал за одно большое извинение, как и то, что Фредерик сказал ему в саду одним днём ранее. Но и Филипп чувствовал свою вину за то, что так поторопился со своим желанием прекратить всё общение между ними, толком ничего не обсудив, поэтому лишь кивнул, также попытавшись извиниться.       — Мне тоже.       Фредерик переплёл пальцы своих рук, тихо выдохнув от наступившего облегчения.       — Но ревновать меня к Альве явно было лишним.       — Я не ревновал.       Однако взгляд Филиппа говорил сам за себя, он был ненастолько глуп, чтобы в это поверить, поэтому Фредерик понял, что настаивать на своём бессмысленно.       — Ну, может немного.       — Вот видишь.       Музыкант поднял бровь:       — Назови хоть одну причину, почему я не должен был рев…       — Ему за сорок, — Филипп начал загибать пальцы, — он вечно унылый, он настолько высокий, что ломает потолки головой, он физик, а они все несчастные люди, у него взгляд, как у Горгоны и есть бывшая жена… Мне продолжать? Ты думаешь, у меня такие вкусы?       — Уже не думаю, — в этой фразе была и доля шутки и доля серьёзного ответа, — Но я не ожидал увидеть в библиотеке то, что увидел.       Филипп не стал спорить:       — Справедливо.       Снова повисла недолгая, но крайне неловкая и напрягающая тишина.       — И что теперь?       — В каком смысле?       — Что мы будем делать?       Фредерик пожал плечами:       — Могу спеть тебе «Bella Donna» и устроить урок австрийского.       — Фред…       — От тебя заразился, — потеплевший от старого прозвища Крейбург указал на мастера, после всё же снова став серьёзным, — Я предлагаю пока это никому не афишировать. Вообще никому. Мы не можем знать, как отреагирует хозяин, если до него дойдёт эта информация.       — Меня скорее волнует, как отреагирует твои…       — Ну, для них эта информация не будет новой.       Это прозвучало крайне непримечательно и спокойно. Прозвучало так, словно Фредерика совершенно не беспокоило, что его снова могут засмеять, снова начнут ставить ему палкой в колёса, если он действительно начнёт встречаться с охотником и наплюёт на чужое мнение, но Филипп всё равно услышал в его словах что-то, что заставило его волноваться, будто говоря вместо «никто не удивится» Фредерик говорил что-то в духе «меня расстреляют свои же». Крейбург всё также сидел прямо, словно зачем-то рассматривал и без того выученные наизусть клавиши, но через мгновение весь его покой, который сейчас больше напоминал смирение, был нарушен объятием мастера, который уже гораздо крепче притянул его к себе, прижимая того обеими руками к груди.       — Ты так и не объяснил мне, что там происходит, но… Если будут проблемы, то ты всегда можешь обратиться ко мне.       Фредерик несколько смутился от такого тесного контакта с чужой кожей, пусть уже и расцеловывал губы мастера несколькими минутами ранее, но виду не подал, лишь на секунду заострив внимание на мягкой и тёплой груди, от которой у него действительно волшебным образом расслабились нервы. Вообще, как порядочный человек он, разумеется, не одобрял, что Филипп постоянно ходит полностью расстёгнутый, но свои плюсы в этом тоже были и не нашлось момента лучше, чем сейчас, чтобы композитор наконец смог это понять и подчеркнуть их.       — Филипп, я могу за себя постоять. В этом нет необхо…       Восковщик не стал дожидаться окончания фразы и перебил его:       — Просто на случай, чтобы ты знал.       Фредерик не хотел спорить, да и подобное волнение, будь оно даже чем-то лишним, всё равно почему-то было ему сейчас немного приятно, поэтому тот просто тихо вздохнул и согласился с услышанным предложением.       — Хорошо.       Филипп не смог сдержать мягкой улыбки, но ещё шире эта прелестная улыбка стала, когда руки композитора тоже легонько приобняли его со спины, а сам Крейбург расслаблено прикрыл глаза, вдыхая приятный запах, исходящий от мастера.       — Спасибо, — коротко произнёс Фредерик, после решив добавить, — И… За то, что дал мне шанс всё исправить… Тоже спасибо.       И тут в голове Филиппа почему-то всплыл тот момент, за который ему долгое время было стыдно и из-за которого, как он думал, всё знакомство с Фредериком не зайдёт дальше нейтрального общения. Его выходка в день прибытия композитора запомнилась, как всем выжившим, так и всем охотникам, но в особенности она запомнилась Филиппу, который уже давно хотел за неё извиниться, но не мог подобрать подходящий момент. Поэтому теперь, когда этот момент наконец пришёл, он тоже сказал то, что давно хотел.       — Взаимно.       Фредерик не шелохнулся и продолжал держать голову низко, из-за чего его лица вообще не было видно, но Филипп, только глядя на него со стороны, каким-то образом всё равно почувствовал, что он тоже слабо улыбнулся.       — От тебя всегда так приятно пахнет… — тихо и чуть туманно пробормотал Фредерик, не открывая глаз, — Это из-за воска или у меня просто чуткое такое восприятие?       — М-м-м? От меня приятно пахнет? Не замеч…       Резкая боль разнеслась по груди горячей пульсацией, а кожа вокруг будто онемела. Филипп сразу же отстранился от композитора с бешеной скоростью и схватился за кричащее место, увидев на коже чёткий кружок из следов от зубов.       — Ауч! Ты что делаешь?!       — Прости, рефлексы, — Крейбург вытащил из кармана белый платок с кружевной каймой и вытер губы, — Ты со своей вечно расстёгнутой рубашкой, как куриная грудка. Не удержался.       У Филиппа аж глаз дёрнулся. Кто бы мог подумать, что композитор способен на такую подлость, так ещё и так внезапно. С каждым днём все больше и больше информации.       — Это комплимент или оскорбление?       — Полагаю, первое.       — Тц…       Филипп нахмурил брови и, развернувшись к Крейбургу спиной, уже было хотел застегнуться, дабы избежать лишних взглядов со стороны других охотников, но тут еле слышно прозвучало кое-что ещё.       — Первое, раз уж мне хочется укусить ещё раз.       — Что?       — Что?