уже неслучайные, уже чувства
10 июня 2023 г., 22:57
Примечания:
так. это было сложнее, чем мне казалось.
Мысли отстукивают незатейливую мелодию в голове, пока сердце бьётся в непонятном для Тэхёна BPM-е, тревожа и одновременно с особой плавностью заставляя его улыбаться в предвкушении. Незапланированный рейс на экспрессе и дорога на такси до нужного адреса прошли в полной анонимности. Лишь менеджер знал, куда пропал диджей Ви, отменивший сеты на ближайшие выходные. У Тэхёна намечается свой личный рейв чувств, на который приглашён лишь один пиротехник, устроивший в нём пожар и не пожелавший его потушить.
Старая калитка на воротах, кажется, недавно покрашенных, что на костяшки пальцев Тэхёна прилипает свежая краска, с противным скрипом открываются. Кто бы ни занимался ремонтом этого обветшалого дома, ему бы стоило купить просто новый.
— Да?
Перед ним появляется женщина не пожилого возраста, однако дряблая кожа лица и усталые глаза придают ей много лет. Тэхён, привыкший водиться в кругу мужчин и дам, не знающих меру в ботоксе, не может определить, кем она приходится Чонгуку.
— Здравствуйте, — вежливо кланяется он, не забыв всё-таки того, как нужно выказывать уважение к старшему поколение, — я пришёл к вашему… сыну, — произносит дрожащим голосом, что немного злится на самого себя за это непривычное волнение в груди.
— Джонхён-а! — громко кричит женщина, оглядываясь назад, и вновь поворачивает голову к отрицательно качающему головой Тэхёну, откровенно осматривая его оценивающим взглядом.
Наверно, одеваться так вычурно в дорогие рубашку и брюки, которые в бедном районе Пусана навряд ли оценят, было не самой лучшей идеей Тэхёна. Но откуда ему было знать, что адрес, насильно выпрошенный у Чимина, находится в неблагополучном районе, как и то, что у Чонгука есть брат?
Тэхён ничего не знает об этом парне. Он был уверен лишь в одном сводящем с ума желании, перестав толком есть, пить, с удовольствием проводить сеты и принимать кокаин для подзарядки. В желании вновь вобрать в себя выжигающее все мысли о чём-либо другом пламя Чонгука.
— Кого там опять принесло… — слышит он ворчливый крик не Чонгука.
Волнение и внезапное анализирование своего необдуманного решения волной накатывают тело Тэхёна, который застывает у ворот, беззвучно открывая и закрывая рот, и просто надеется, что ошибся дверью.
На что вообще он рассчитывал, когда, захватив одну дорожную сумку личных вещей, большую часть которой занимает ноутбук и студийные наушники, ураганом вылетал из своих апартаментов? Что Чонгук откроет ему калитку и кинется в объятия, как в каком-нибудь ромкоме, где персонажи влюбляются друг в друга после секса на одну ночь?
Тэхён давно перестал верить в чудеса, предпочитая самостоятельно их создавать своей музыкой. Однако ловит себя на унизительной мысли, что да, в подкорках сознания он искренне в это верит. Он будет ещё большим глупцом, если не предпримет каких-либо попыток претворить эти чудеса в реальность. Создаст из ничего лучшую песню, даже если следом его ждёт лишь творческий кризис и прокрастинация.
— Я к Чонгуку, — произносит он, наконец, когда взгляды на нём становятся чересчур пристальными. Кажется, его не узнали. Это радует больше, чем расстраивает его заносчивое любящее внимание эго.
— Малóго нет, — отвечает Джонхён, недоверчиво хмурясь, и с ещё большим недоверием щурится на Тэхёна.
Тот же не успевает с облегчением выдохнуть от мысли о том, что адрес всё-таки правильный и Чимин не решил его таким образом наказать.
— Но он в Пусане, да? — спрашивает Тэхён, выдавая в своём голосе лёгкий страх, что Чонгук мог уехать до того, как он прибежал за ним.
— Да, он ушёл за… — начинает было женщина, медленно расплываясь в странной улыбке.
Тэхён, замечая это, неосознанно сглатывает слюну, потому что улыбается она тепло. Как улыбался ему Чонгук, когда они засыпали в кровати, смотря друг другу в глаза, и не замечали того, как за окном из-за горизонта красиво поднимается рассветное солнце.
— А вы, собственно, кто? — не церемонясь, грубо выдаёт Джонхён и делает шаг вперёд, чтобы загородить собою мать, на три головы ниже него. — Если он вам должен денег, то идите к чёрту. Или ждите моего брата на улице. Разбирайтесь со своей чертовщиной, не вмешивая в это нашу семью.
Тэхён ошарашенно смотрит на него, часто моргая, и изредка кидает взгляды на спрятанную за широкой спиной женщину, которая явно пытается ещё раз посмотреть на Тэхёна. Он замечает то, как та всё ещё широко и с непонятной заботой ему улыбается, с интересом хлопая ресницами так, будто перед ней не стоял бы человек, которого её сын только что выгнал.
Но мысли Тэхёна заняты сейчас тем, что у Чонгука явно какие-то проблемы с деньгами, раз его брат смотрит на него так, словно тот одалживал их у опасных людей. В этом парне оказывается столько загадки, что должна бы заставить его молча убежать обратно на вокзал, пока имя диджея Ви не всплыло в какой-нибудь скандальной статье, способной подпортить ему карьеру.
Тэхён давно позабыл это чувство, когда ты кому-то не нравишься. Он слишком долго и глубоко зарыт во всеобщей любви и восхищении.
Однако он продолжает твёрдо стоять на месте, крепче сжимая лямку дорожной сумки, и уверенно смотрит Джонхёну в глаза. Природа Тэхёна не позволит ему покинуть город, зная, что в нём сейчас находится человек, которому он может не понравиться. Что делать, если он убедится в том, что Чонгуку он всё-таки нравится, Тэхён пока ещё не придумал.
— Нет, я не за деньгами. Я приехал из Сеула. Мы с Чонгуком… — слова застревают на середине предложения, потому что дурацкий вопрос встаёт ребром: а кто они друг другу?
— Это Ыну! — внезапно выкрикивает женщина, делая шаг вперёд из-за спины сына, и сжимает морщинистые кулаки на груди, с радостью в глазах улыбаясь Тэхёну ещё шире. — Возлюбленный нашего младшенького, — активно кивает так, будто в этом не было никаких сомнений.
Сильный укол ревности вонзается в вены. Тэхён держится из последних сил, чтобы не насупить брови, и продолжает вежливо улыбаться ей в ответ. Как он мог забыть о том, что у Чонгука есть парень? Он же ясным предложением говорил ему. Может даже, уходя, повторил об этом, пока Тэхён крепко спал в его голых объятиях. Он не помнит.
Не захотел запоминать.
— Гадость какая! — звучно вздыхает через сжатые зубы Джонхён, и Тэхён понимает, что ему искренне неприятен этот человек.
Судя по тому, как его мать, подойдя ещё ближе, хватает ладонь Тэхёна обеими руками и поднимает на него полный надежды и ожидания взгляд, она не разделяла мнение сына. И Тэхён мог бы обрадоваться такому взгляду, что редко видит в чужих глазах, сразу пресекая наигранную неискренность. Своих родителей же он давно перестал навещать в родном городе, им было взаимно наплевать друг на друга.
Однако женщина смотрела не на Тэхёна. Она смотрела на какого-то там Ыну, кажется, немало наслышанная о нём, но ни разу так и не встретившая его.
Хаотичные вопросы и отказ от привычных хотя бы еженедельных доз бьют по вискам мерзкими спазмами. Женщина поглаживает его пальцы и говорит мелодичное «заходи в дом, сынок». От такого тона хочется горько плакать из-за тоски и сильно ненавидеть этого Ыну. Ведь обращаются не к нему, это он заслужил такого отношение, не Тэхён. Тэхён не заслужил ничего, кроме того, чтобы продолжать тонуть в своём одиночестве, в котором его справедливо оставил Чонгук.
— Это не Ыну, мам! — недовольно возмущается Джонхён, не позволяя женщине потянуть Тэхёна за ворота. — Ты же не Ыну, да? Чонгук, конечно, не отправлял нам твоих фотографий, но говорил, что у тебя…
— Я Ыну, — произносит Тэхён раньше, чем успевает об этом подумать, и проходит внутрь двора, замечая то, что его ветхость и неубранность — это то, что хотели скрыть под слоем краски на воротах.
— Чонгук ушёл в аптеку. Скоро придёт, — говорит мать, размеренными шагами подходя к дому, когда за ней неуверенно плетётся гость, виновато кусающий губу и не поднимающий головы с бетонной земли, с которой вымести бы хотя бы сухие листья с деревьев и окурки от сигарет.
Тэхён чувствует несвойственное ему и, как оказалось, чересчур отвратительно-неприятное угрызение совести. То ли из-за своего притворства, которому Джонхён верит, но продолжает коситься на него, когда Тэхён, сняв обувь, заходит внутрь. То ли из-за своих догадок о том, что мог стать причиной того, почему Чонгук убежал. Тэхён не поверит, если пиротехник скажет, что оставил вызывающие у него детский восторг столичные огоньки ради этого старого дома.
— Чонгук не говорил, что ты придёшь, — произносит женщина, явно взбудораженная визитом парня своего сына. Она бросает перед Тэхёном домашние тапочки и показывает рукой, чтобы шёл за ней.
Внутри дом выглядит намного уютнее и аккуратнее, чем снаружи. А потому до давки в груди напоминает ему тот, в котором он сам вырос. Многочисленные фотографии в рамках на старой мебели, с которой полез весь лак, узорчатые ковры, изъеденные молью, вязаная скатерть на столе в маленькой гостиной. Это всё до боли напоминает Тэхёну о его родительском домике в Тэгу, в котором всегда было шумно. Там было весело.
— Он вообще толком ничего не говорит о столице, — мрачно бурчит за спиной Джонхён, проходя за ним, и злобно смотрит на то, как Тэхён осматривается вокруг. — Ты же к нам не с ночёвкой, надеюсь? — спрашивает он, когда тот медленно, шаркая тапочками, ткань которых растянулась на три размера больше, проходит в сторону, куда зазывала его женщина.
Это была кухня.
Внутри бушует очередная волна теплоты от такой заботы, ведь женщина уже раскладывает закуски на стол, пока на столешнице грохочуще работает старая рисоварка. Такие Тэхён видел в детстве у своей бабушки ещё в начале нулевых.
— Прошу тебя, Ыну, останься, — радушно произносит мать Джонхёна, даже не замечая раздражения на его лице.
Тэхён злится сильнее из-за этого имени, обращённого к себе. Злится на самого себя за то, что хочет быть на его месте. Хочет сделать всё, чтобы и его захотели к себе приютить за то, что он просто существует.
Хозяйка дома кладёт перед ним миску с горячим супом, один запах которого вызывает у Тэхёна восхищение. Он очень давно не ел домашней еды. Женщина садится перед ним, расспрашивает о том, как там сейчас в Сеуле. Интересуется обычными вещами, как например, погода и какие блюда больше всего заказывают в уличных кафе. Всё, на что мог бы и сам Тэхён ответить, представься он своим именем, но не зная только в качестве кого.
Ему не обидно за настоящего Ыну. Он не ощущает к нему никакой эмпатии, хоть и буквально был на его месте. Он знает не понаслышке о той боли, которую причинил ему Чонгук, если признался о той ночи.
Однако Тэхён понимает, что ему всё же стыдно перед Чонгуком, когда слышит голос самого парня на пороге. Тот кричит о том, что тех лекарств, которые прописали матери, не было, но он заказал и пойдёт за ними завтра, когда их доставят.
Голос Чонгука уносит Тэхёна в другое измерение. Его будничная интонация, сильно проявляющийся пусанский акцент, из-за которого тональность опускается аж на целую октаву, что заставляет волосы на руках Тэхёна вставать дыбом.
Он доел почти до половины суп, уже полностью опустошил пиалу с рисом, ради добавки которого мать Чонгука встаёт на ноги и подходит к рисоварке. Тэхён продолжает сидеть на месте, стараясь не показывать того, как трясётся тело от резко взорвавшихся внутри чувств и безумного вдохновения, которое так и требует у него достать из сумки ноутбук и продолжить писать свои треки, что в итоге обязательно превратятся в шедевр. Он уверен.
— Чонгук, почему ты не сказал, что у нас будут такие важные гости? Я бы приготовила праздничную говядину, — говорит она, пока Тэхён уставляет ей в спину полный сокрушения взгляд.
Он каждый день ест стейки из говядины. Без приставки «праздничная».
— Какие… — задумчиво говорит Чонгук и застывает прямо на пороге кухни, — гости…
Он несколько раз моргает, молясь Будде о том, чтобы ему просто мерещился профиль сидевшего на кухне его матери диджея, который даже не поворачивает к нему головы.
Чонгук не будет расспрашивать Тэхёна о том, ощущает ли он такую же вину, как он сам, за ту ночь, или стыдится ли он своей наглости, с которой, благодарственно кивая, принимает из рук его матери пиалу с рисом. Не спросит, чтобы эта визуальная галлюцинация самостоятельно развеялась и покинула его сознание.
Он, распаляя пятки, убегал домой именно ради этой цели. Чтобы выжечь мысли о Тэхёне из себя. Мысли, которые, кажется, оставили за собой ожоги.
— Что ты здесь делаешь? — шёпотом вырывается из его губ, и Чонгук, подходя к столу, надеется, что родные не услышат того, как он говорит с плодом своей истосковавшейся по огню фантазии.
Чонгук не хочет в очередной раз их разочаровывать. Ему надоело расстраивать своих близких.
— Ем безумно вкусный обед, — отвечает Тэхён так, словно только этим он сейчас занимается. Будто не чувствует того, как внутри Чонгука разгорается злость, обжигает внутренности и обугливает эмоции.
Тэхён слышит его громкое дыхание через расширенные ноздри, не смотрит на него, но отчётливо различает слухом свирепый мат, который, скорее всего, проносится в голове этого парня.
— Это очень вкусно, матушка, — произносит он и прислушивается к тому, как от его обращения на костяшки чужих кулаков натягивается кожа.
— Если зовёшь своих ебырей к нам, так хотя бы предупреждай, — раздражённо цедит Джонхён и сильно толкает брата плечом, с отвращением хмурясь ему в раскрасневшееся от недоумения и ярости лицо.
Глаза Чонгука становятся ещё больше, а брови пытаются пересечь лоб от сильного возмущения. Кто дал Тэхёну право рассказывать его семье о той ночи? Об искре между ними, созданной ими из ничего, что породила огонь, который сжёг Чонгука дотла.
— Как ты… — бормочет Чонгук, вставая над головой Тэхёна, и голос предательски дрожит от обиды.
— Ыну, ешь побольше кимчи. Я его сама мариновала, — перебивает его мать, совсем не замечая ни того, как уши младшего сына налились кровью, ни того, что сам гость еле держит ложку трясущимися пальцами из-за участившегося сердцебиения.
Тэхён всё ещё не знает, что он тут делает и зачем приехал, однако тот жар, который исходит сейчас от кожи Чонгука, не даёт ему пожалеть о своём решении. Он представить себе не мог, что так соскучился по теплу его горячего тела.
— Ыну?! — прикрикивает Чонгук, делая шаг назад, чтобы со стороны всмотреться в то, с какой нахальностью не смотрит на него Тэхён.
Тэхён упивается громкостью его голоса, насыщается словно десертом после сытного обеда. Он знает, что пересёк черту, ещё когда постучался по липкой калитке. А когда поворачивает, наконец, голову к Чонгуку, надеется увидеть хоть какие-нибудь язычки того самого огня, сохранившегося с их совместной ночи. Иначе не будет смысла его бездумной смелости.
— Чонгук, помой руки, если собираешься садиться за стол, — произносит женщина, пока парни молча смотрят друг на друга.
Каждый пытается увидеть своё, слушают одну песню, но слышат её по-разному.
Тэхён нехотя поворачивается к ней лицом и задумчиво смотрит на то, как она продолжает с лёгкой улыбкой накладывать еду. Как будто не замечает того, что негласно происходит между ним и Чонгуком. Или притворяется, что не видит, чего не делает её старший сын.
— Вы что поссорились? Чего как неродные? — злобно шутит Джонхён без намёка на улыбку на лице и продолжает смотреть на брата с сильным отвращением, от которого Тэхёну становится обидно за Чонгука.
Что бы между ними ни произошло, он считает, что послушно принимать такие взгляды от члена семьи, неправильно. Тэхёну становится смешно от собственных мыслей — его семья даже так на него смотрит. Словно он никогда не был их частью, потому что оторвал их от себя из-за человека, что оторвал его от самого себя.
— Это не Ыну, — тихо признаётся Чонгук брату, краем глаз следя за тем, как мать садится за стол и вовлекает Тэхёна в очередной диалог.
Она выглядит такой счастливой. Ровно таким же взглядом она смотрела, когда открывала калитку перед лицом младшего сына. Тепло улыбнулась его высохшим после слёз лицу, крепко обняла устало обмякшее в хрупких руках тело.
— В смысле? — Джонхён удивлённо скидывает брови вверх, так же понижая громкость голоса.
За ту неделю, что Чонгук вернулся в родной дом, они слишком часто так делали. Шёпотом ссорились, обменивались через глаза беззвучной злостью друг на друга, притворялись перед единственной родительницей, что дорожат друг другом.
— Это… это не Ыну. Мы с Ыну расстались, — отвечает Чонгук уже в более просящем тоне, сыскивающем поддержки.
Он хорошо понимает, что Джонхён ему не поможет. Лишь сильнее разозлится, вновь обвинит во всех грехах. И младший примет всё с опущенной вниз головой и уставленными в землю виноватыми глазами. Он заслуженно вонзит в себя каждый укол, втыкаемый в него родным братом, потому что совершил слишком много ошибок, ради исправления которых лишь глубже опускался на дно.
— Тогда кто это, чёрт тебя дери? — громко негодует Джонхён, указывая пальцем на Тэхёна, и больно толкает брата в плечо.
Тот чуть отходит назад, но продолжает стоять на месте. Хочет, чтобы его сильнее ударили, втоптали в старый ковёр, показали, где ему место. Чонгуку не место в объятиях матери, которая даже не помнит того, как выглядит Ыну.
Он отправлял ей их совместную фотографию, попросил не показывать брату, так как тот не одобряет его нетрадиционные отношения. Но она не помнит даже того, как они с Ыну однажды созванивались по видео, как она общалась с его парнем, прося его позаботиться о Чонгуке, так как он многое в этой жизни не умеет.
Тогда всё, что смог услышать Чонгук, было то, как мать горестно говорит о том, что всё, что он умеет, это сжигать. Предавать огню всё, к чему бы не касался. Семью, отношения, карьеру.
Так какого хрена тогда тут делает Ким Тэхён, знающий о том, каким огнеопасным Чонгук может быть?
— Мальчики, что происходит? Почему вы так неприлично себя ведёте перед Ыну? — строгим тоном голоса спрашивает женщина, хмурясь на сыновей, и подходит к парням, чтобы дать им по подзатыльнику, как делала раньше в их подростковые годы.
И они послушно принимают каждый её удар, каждый укор, каждое нравоучение о том, чтобы усердно выполняли домашнее задание, данное школьными учителями. Женщине с деменцией всё чаще кажется, что сыновьям ещё по шестнадцать-восемнадцать лет.
— Мама, это не… — Чонгук хочет признаться матери в том, что этот бессовестный человек не его бывший парень, но Джонхён сжимает пальцами его плечо и едва заметно качает головой.
Во взгляде всё ещё играет злоба на младшего, но забота о здоровье матери всегда объединяла их. Ради единственного родителя они глубоко зарывали топор неприязни друг к другу, не в землю, а в самих себя. Резались об острые лезвия и молчали, глотая слёзы, чтобы матери не стало хуже.
— Садитесь уже за стол, — произносит женщина и поворачивает свой взгляд к Тэхёну, который не может отвести своих удивлённо раскрытых глаз от братьев.
В отличие от неё, он отчётливо видит между ними сильное напряжение, которое хотят скрыть от матери. И ему хочется спросить у Чонгука, поинтересоваться, выслушать его, вслушаться в него, но какое он на это имеет право?
— Я уже насытился, матушка. Думаю, нам с Чонгуком надо поговорить, — вежливо отвечает Тэхён, вставая из-за стола, и вынужденно кланяется перед женщиной, стараясь не смотреть в её расстроенные глаза. — Мы быстро поговорим на улице, и я вернусь за стол ради чашки чая. Уверен, он у вас такой же восхитительный, — добавляет он ради того, чтобы ожидание на лице женщины сменилось заботливой улыбкой и радостным кивком.
Тэхён понимает, что нелепо быстро становится зависимым от теплоты чужой матери. До смешного нелепо, что лёгкая усмешка бесконтрольно вырывается из губ.
Её замечает Чонгук, который продолжает стоять на месте, как если бы его только что не пригласили на разговор. Он лишь смотрит на то, как Тэхён с опущенной вниз головой проходит мимо, еле задевая тканью своей рубашки широкий рукав его собственной футболки, и словно специально делится им электрической энергией. Колет зарядом, который на миллисекунду пикает в ушах обоих.
— Прошу тебя, разберись с этим уже. По-нормальному, а не как всегда, — ненавистно приказывает Чонгуку брат, показывая взглядом на надевающего в прихожей кожаные туфли Тэхёна.
Чонгук давит в себе не менее сердитую ответку на его «не как всегда», больно врезаясь короткими ногтями кулаком в ладони, и молча идёт вслед за Тэхёном. Надевает торопливо кеды, не зашнуровывая их, чуть было не падает с одинокой ступеньки на крыльце, торопливо догоняет мужчину, размеренно идущего к воротам.
— Уходи, — бросает он ему в спину, когда шарнирная петля пискляво скрепит.
Чонгук секунду задумывается о том, что надо смазать её маслом, как только закончит её покраску изнутри, и выбегает за забор, еле успевая на ударяющихся об пятки недонадетых кед.
Он не спрашивает у Тэхёна, как он его нашёл, зачем пришёл, почему притворился Ыну. Чонгуку не нужно об этом знать, если он хочет выставить его за пределы родного дома. За пределы сердца, трепещущего от того, как Тэхён смотрит на него, наконец, остановившись недалеко от ворот.
— Мои вещи внутри, — отвечает он и прислоняется спиной к бетонному забору, заведомо зная, что шершавая поверхность может подпортить ткань его брендовой рубашки.
Тэхён достаёт из кармана классических брюк пачку дорогих сигарет и зажигает её дешёвой зажигалкой, купленной в ларьке рядом с этим домом. Именно её он хотел бы не терять, сохранив в потаённых уголках своего дома как сувенир. И надеется, что вернётся домой он не только с зажигалкой.
— Я принесу их тебе, — произносит Чонгук и не успевает сдвинуться с места, как татуированное предплечье крепко сжимают длинные пальцы.
Всё такие же красивые, изящно украшенные блестящими кольцами.
Чонгук даёт себе ещё две секунды молчания, чтобы полюбоваться ими, а затем отталкивает мысли и руку, поднимая на Тэхёна хмурый взгляд.
— Я хочу остаться, — говорит Тэхён, насильно добавив в своё предложение слово «хочу».
Он собирался просто поставить Чонгука перед фактом того, что он останется, что не уйдёт, как тот сделал, хоть и его попросили не оставлять в одиночестве погасшего мужчину. Безмолвно умоляли поддержать созданный им же огонь.
— Ты не останешься, — тихо бормочет Чонгук, морща лоб в непонимании. — Ты не останешься, блять, — добавляет чуть громче, делает шаг вперёд, уставляется ещё больше обезумевшим взглядом, обрамлённым нервным смехом. Кажется, огонь злости сжёг какой-то важный нерв у него в голове. — Ты, твою мать, не останешься в доме моей матери.
— Я бы с лёгкостью остался в каком-нибудь люксе, — спокойно отвечает Тэхён, безмятежно затягиваясь сигаретой, и с задумчивым взглядом выдыхает дым перед собой, следя за тем, как в соседском дворе ветер обрывает лепестки с айвового дерева, что мелодично шуршит, умиротворяя. — Но боюсь, тогда не останешься ты. Вновь трусливо сбежишь до того, как я успею сюда вернуться.
— Трусливо?! — очередная непроизвольная усмешка выдыхается из Чонгука, делающего шаг вперёд, чтобы просто убедиться в том, что Тэхён специально выводит его на эмоции. Знает, что зажигает своими словами в нём пламя, чиркает своей наглостью и спокойно смотрит на то, как догорает его терпение. — Я не должен был оставаться. И не должен был с тобой…
— Я рад, что ты не пошёл на поводу этих «должен был». Ты сделал то, что тебе захотелось, — говорит Тэхён, бросая бычок докуренной сигареты, и тушит его носком туфли. Не решается сразу вернуть взгляд на Чонгука, но ощущает то, как рядом с ним становится горячее, что спина покрывается каплями пота. — И даже не отрицай того, что тебе этого не хотелось, — добавляет он, не давая Чонгуку даже вдохнуть в лёгкие кислород, что позволит ему высказать свои, по его мнению, искренние мысли по поводу той ночи.
— Да что ты знаешь вообще? Нам не дозволено делать всегда, что захочется. Понятия морали, вины, совести существуют не просто так, — произносит Чонгук, чуть смягчаясь в голосе.
Ему искренне кажется, что Тэхён чего-то недопонимает в этой жизни. Смешно лишь то, что это ему приходится брать на себя ответственность за то, чтобы об этом рассказывать.
— Вину придумали взрослые. Привили детям, которые поделились ею со своими, — пожимает плечами Тэхён, словно только что выдал общеизвестный факт. — Стыд и страхи — это всё искусственно, обманчиво и насильно. Как тот огонь из твоих генераторов, — легко усмехается он, зная, как на Чонгука действует любая аналогия, связанная с самым любимым.
С тем, от чего пришлось отказаться, вернувшись в родной дом, говорить об огне в котором было запрещено.
— Ты преодолел столько километров, чтобы сказать мне об этом? Чтобы утешить меня, убедив в том, что мне не должно быть стыдно? — спрашивает Чонгук, слыша, как хрипит собственный голос от того, что хочется расплакаться.
Слова Тэхёна не должны его успокаивать, он не должен переставать винить себя за измену. Его пламя греха не должно быть потушено человеком, который участвовал в его разжигании. Однако Чонгук чувствует, как сердцебиение медленно возвращается к своей привычной скорости, как опускается грудь, до этого учащённо вздымающая от сердитых вздохов.
Тэхён не гасит пожар, он управляет им. Смотрит увлечённо, видит в нём своё вдохновение, делится поддержкой. Той самой, которой Чонгуку так сильно не хватило в родном доме, куда он вынужденно вернулся с надеждой, что может в этот раз получится окутаться ею. Не получилось.
— Я пришёл ради… — он запинается, потому что вопрос, так и не покинувший его голову с тех пор, как заселился в ней, когда он постучался в металлическую калитку, своей вибрацией сохранившийся неприятной мелодией у него в ментальном плейлисте, так и не нашёл себе ответа.
Тэхён понимает, что проще было бы показать Чонгуку, чем объяснять на словах, которых в принципе нет. Он не пишет текста к своим трекам, он создаёт чувства из нот, соединяет мысли и эмоции в гармоничную мелодию. Но вместо того, чтобы доставать ноутбук и проигрывать на нём созданные после их ночи треки, тянется губами к лицу Чонгука.
Обхватывает ладонями разгорячённые щёки, от температуры которых жжёт кожу, прижимается к приоткрывшимся от удивления острым на вкус губам, закрывает глаза, не видя того, как расширяются чужие в осознании того, что не предпринимается ничего, чтобы не допустить глупостей.
Чонгук опять ничего не делает, чтобы не совершать уже знакомые ему ошибки. Наоборот, хочет повторять их раз за разом, будто это поможет ему убедиться наверняка. Только убедиться в чём? В том, что повторение промахов, — это не провал, а его искреннее желание?
Он отвечает на медленно разрастающийся в своей страсти поцелуй, прикрывая веки, чтобы просто притвориться, что это очередная его фантазия, которая в итоге окажется реальностью. Реальностью, в которой Тэхён сминает его губы, испепеляя огнём, задевает зубами, выжигая на податливом рту клеймо пьянящей вины.
Запускает свои пальцы во вьющиеся жёсткие волосы, цепляется кольцами, застревает в них и в самом Чонгуке, отказываясь выселяться из него, как бы не просили.
Чонгук и не просит, не получается. Не может оттолкнуть и злостно накричать, помня о том, что диджей лишь сильнее раззадоривается от его криков. У него получается только лениво отвечать на поцелуй, еле успевая за хаотическим ритмом огненных губ, вкусно насыщающих его словно топливом.
— Прекрати, — шепчет Чонгук через поцелуй, отталкиваясь и сразу тянясь обратно к наэлектризованным губам, чтобы подпитаться вдоволь и успокоиться.
Хоть и знает, что не успокоится никогда.
Только пуще прежнего взорвётся в неправильных чувствах. Устроит очередной пожар. Будет вынужден в который раз сжигать за собой мосты.
Тэхён добровольно вкушает горечь чужих губ, чувствует и слышит, как страдальчески скулят, оглушая утончённый слух. Бомбят по ушам, что хочется оглохнуть навсегда и слышать лишь то, как Чонгук мычит в Тэхёна, даже не догадываясь о том, что стал главной музой артиста. Превратился в бесконечный трек у него в голове.
Чонгук не прекращает проигрываться в Тэхёне. Вызывает мурашки по телу каждой нотой, без фальши вырывающейся от вибраций его натянутых до максимума внутренних струн.
— Пожалуйста, позволь мне остаться, — бормочет Тэхён, чуть отстраняясь от губ, и, не открывая глаз, вдыхает ноздрями воздух, так как становится сложно дышать.
Температура его тела контрастирует между жаром и ознобом, мысли спотыкаются друг об друга, а катастрофический пожар чувств разрастается от брошенной в него головешки.
— Ты показал, что тебе не нужно моё разрешение, — насмешливо отвечает Чонгук, задевая опухшими губами чужие, и коротко слизывает с них свою же слюну.
— Твоя матушка… — неуверенно произносит Тэхён, делая шаг назад, чтобы посмотреть на Чонгука не таким возбуждённым взглядом, и на мгновение задумывается о том, как сформулировать хотя бы один из своих неозвученных вопросов. Судя по спрятанному в землю взгляду, было бы лучше, если бы этот так и остался в пределах его черепной коробки. — Что с ней? — всё же спрашивает он, не желая игнорировать то, что, кажется, сильно причиняет Чонгуку боль.
— Ранняя деменция, — с честностью отвечает тот, продолжая смотреть на неровный асфальт, оттаявший в некоторых местах от палящего солнца. — После смерти отца, после моих… выходок на фоне стресса… она просто… — Слова даются Чонгуку с трудом.
Не потому, что вслух озвучивает свою вину в том, что могло бы послужить причиной болезни матери, а потому что не думал, что Тэхён будет первым, кому он в этом признается.
Воспоминания об их ночи всё не покидает его сознание. Тогда ему понравилось то, как их личная беседа перетекла в секс, после которого они продолжили говорить друг другу то, что не могли сказать близким. Без страха быть осуждёнными или непонятыми. Поделились, как если бы анонимно в пустоту, не догадываясь о том, что просто хотели быть услышанными хоть кем-то.
И Тэхён слышит. Он никогда не переставал. Он услышал Чонгука ещё когда тот молча любовался огнями города из окна отельного номера. Чонгук тогда ничего не говорил, а Тэхён слишком отчётливо улавливал ушами его восхищение, сожаления и желание исправить неисправимое.
— Пожалуйста, притворись Ыну. Я… я не могу вновь её расстраивать своим легкомыслием, — просит он, кусая пульсирующую после поцелуя нижнюю губу, и поворачивает голову к айвовому дереву дядюшки Бан.
В детстве они с Джонхёном часто взбирались на его толстые ветки, чтобы украсть хотя бы один плод, просто потому что им нравилось нарушать правила. Сама айва, ещё недоспевшая, была отвратительна на вкус.
— Значит ли это, что я могу остаться? — хитро улыбается Тэхён, стараясь не радоваться раньше времени своей маленькой победе.
И в мыслях соглашается с тем, что нет тут каких-либо побед и поражений, потому что Чонгук это не очередное достижение. Не музыкальная награда или статуэтка за вклад в историю корейского творчества.
Он незаслуженный сгусток энергии, ворвавшийся в душу так, что хочется остановиться и спросить у него: а кто согреет тебя?
— Хён меня убьёт, — глотает слюну Чонгук, рассеянно усмехаясь, и качает головой в отрицании того, что только что позволил Тэхёну ворваться неконтролируемым пламенем в себя. В родной дом.
Обнажил семейную боль, косвенно попросил утешить и приласкать. Изменил себе и не убежал, не оборачиваясь, как сделал это с бывшим возлюбленным.
— А что насчёт Ыну? — озвучивает Тэхён свой следующий вопрос.
Не такой уже важный по его мнению, потому что Чонгук позволяет ему нежно взять себя за руку и поглаживать большим пальцем грубую мозолистую ощутившую на себе немало грязной работы кожу.
— Мы с ним расстались в то утро, — отвечает Чонгук, понимая, что не должен так спокойно об этом говорить.
Что вообще должен был побороться за те отношения, а то и вовсе не признаваться Ыну в своём мерзком поступке. Забыть о той ночи, как о страшном сне, и сделать всё, что в его силах, чтобы такого больше не повторилось. Ыну бы не узнал. Но знал бы Чонгук, помнил бы, вспоминал бы каждый раз, когда чувствовал бы на коже бьющий по ней теплотой огонь, с которым работает.
В который он влюблён сильнее, чем в Ыну, и который жил в Тэхёне, но почему-то перестал его подпитывать.
— Я рад, — коротко кивает Тэхён, неосознанно сжимая пальцами его ладонь, и старается не думать о старой боли, давно выветрившейся из него музыкой, сексом и наркотиками. — Правильное решение, — добавляет он, ослабляя хватку рук, и держится от желания высказать Чонгуку о том, как невыносимо было ему самому. Тогда Тэхён простил бывшего жениха, наивно посчитал, что справится с его изменой.
Но не справился. Простил лишь на словах, терпя то, как зудит душевная рана от предательства каждый раз, когда смотрел в уже не такое и любимое лицо.
Они заходят в дом без былой уверенности. В самих себя, друг в друге. Так и не поняли, кем являются друг другу. Тэхён притворится его парнем, кем же притворится Чонгук? Сможет ли притворяться?
— Почему он ещё здесь, Чонгук? — спрашивает сквозь сжатые зубы старший брат, отводя того в сторону, пока мать оживлённо общается с Тэхёном за чашкой чая и халвой из хурмы.
— Он останется, — твёрдо отвечает Чонгук, удивляя самого себя.
— Что? Ты же сказал, что это не Ыну! — шипит Джонхён и сжимает ладонь вокруг плеча младшего, чтобы с помощью боли привести его в чувства.
Судя по его заплывшим глазам, мечтательно уставленным на кухню, Чонгук вновь был не в себе. Его подобное состояние всегда означало предвещание сокрушительного пожара. В прямом смысле этого слова.
— Это Тэхён. И он останется. Он не займёт много мес…
— Что? Будешь бесстыдно трахаться с ним в своей комнате, когда за стеной наша мать пытается заснуть в попытках вспомнить, какой сейчас год, да? — огрызается с оскалом Джонхён, зная, как надавить на больное. Он знает Чонгука от и до, младший брат ни капли не изменился за три года своей жизни в Сеуле.
— Тебя это не касается. Маме Тэхён нравится, — не скрывая своей злости, отвечает Чонгук и толкает руку брата со своего плеча, чтобы перестал на него давить.
— Ыну. Ей нравится Ыну. С которым ты расстался, заменив его… кем? Вырядившимся в дорогие шмотки павлином? — очередная надменная усмешка должна уже вот-вот вывести Чонгука на более мощные эмоции, но он сдерживает свой пыл. Уже не так уверен, надолго ли у него получится.
Чонгук не знает, что ответить брату, как и того, стоит ли вообще. Надо бы завершить молчанием этот бессмысленный диалог, пройти на кухню, натянув улыбку, сесть рядом с Тэхёном и показать матери, что он счастлив в своих отношениях. Какая ей разница, что это не Ыну, если об этом она вновь может забыть? Какая, к чёрту разница, с кем встречается Чонгук, когда в редкие дни мать перестаёт видеть в нём родного сына? Если зовёт погибшего мужа и жалуется ему на то, что вчера Джонхён опять наелся песка в песочнице?
Он знает, как аморально его желание, но иногда он хотел бы так же забыть. Стереть из памяти свои ошибки. Забыть даже самое хорошее, ведь оно получено путём причинения боли близким. Одним из таких хороших воспоминаний была ночь с Тэхёном, за которую ему пришлось заплатить годовыми отношениями.
Год — вот цена одной ночи с этим мужчиной. Три года — столько он заплатил за свои промахи, которые были совершены случайно, но с такой масштабностью, что факт случайности никого не волновал.
Но то, что было с Тэхёном, Чонгук знает, не было случайным, однако именно об этом он не жалеет.
— Он остане…
— Ты с ним спишь ради денег, да? Пока вы болтали во дворе, я погуглил его. Узнал его лицо и покопался в его вещах. Диджей Ви, да? Он платит тебе за секс? Ты опять вернулся к старому, малóй? — Джонхён спрашивает с неприкрытым волнением в голосе, показывая, что пока не осуждает, однако сам факт того, что этот вопрос был задан с укором, не оставляет Чонгуку выбора.
Он набрасывается на старшего брата с кулаками, валя его на ковёр, и ударяет по лицу, ненавистно рыча от обиды. Как Джонхён посмел обвинить его в том, отчего Чонгук столько лет отрекался? Отчего он убегал? Как так получилось, что сожжённые мосты продолжали смыкаться и связывать его с неприятным прошлым? Всё это было зря? Созданные им фаер-шоу, выжигающие его ошибки, отвлекающие своей красотой от его уродства, не имели эффекта?
Чонгук бьёт по лицу родного брата, получает от него не менее злостные удары по челюсти, толкающие его на спину. У них обоих накопилось за эту неделю, поэтому у Тэхёна, подбегающего к ним, чтобы разнять, не получается сделать это надолго. Не получается даже у матери, которая визгливо кричит на сыновей, приказывая им немедленно прекратить, иначе нажалуется на них отцу, который обязательно накажет их, посадив под домашний арест.
Чонгук не чувствовал к брату горючей ненависти, но знал, что готов когда-нибудь дать ей сжечь себя, если Джонхён не прекратит уже обвинять его.
Хватит. Чонгук уже сполна наглотался этой вины.
Тэхён прав, её нам внушают со стороны. Не позволяют принять сделанное, исправиться, стать лучше, ведь всё, что может ощущать Чонгук — это пламя самоненависти и многочисленные вопросы о том, почему родной брат не захотел его прощать и указать правильный путь.
— Оставь его! — кричит низкий бас, въедаясь своим тоном под саднящую кожу, и Чонгук, наконец, отползает от брата, который выплёвывает на ковёр кровавый зуб.
Тэхён сдерживает Чонгука за локти, прижимая к своей груди. Знает, что его сил слишком мало для того, чтобы сдержать зверя, вселившегося в этого парня, однако видит, что у него получается своим шёпотом его укротить. Успокоить словами о том, что что бы его не разозлило, Тэхён его выслушает.
Тэхён любит ушами, он готов вобрать ими в себя всё, что так болезненно тревожит Чонгука. И тот верит ему. Верит в то, что у него получится.
Встаёт на ноги, кидая короткий виноватый взгляд на мать, разглядывающей лицо старшего сына с ужасом в глазах, и, вытирая кровавыми костяшками слёзы, торопится к прихожей.
Чонгук вновь убегает. Надеется, что Тэхён побежит вместе с ним.
Тот вежливо кланяется хозяйке дома, обещая ей, что вернёт Чонгука, и выходит вслед за ним. Калитка шумно скрипит. Чонгук выбежал из двора, громко отворив их так, что они сильно затряслись от его силы и обиды. Ударились об забор, заставляя Тэхёна с неприязнью сморщить лицо из-за звонкого гула.
Но это не могло его остановить. Ни его нелюбовь к бегу, ни незнакомый и, наверно, не самый безопасный район, в котором он может с лёгкостью потеряться.
Выбегая, он видит отдаляющуюся фигуру Чонгука и устремляется за ним, молясь о том, чтобы успеть. Догнать его, пока он не выжег себя дотла.
Чонгук же не знает, что бы могло его остановить. Слёзы, бег или повторяющие заезженной пластинкой слова брата в голове. Не только эти, произнесённые несколько минут назад. Всё то, чем в него кидался Джонхён, говоря, что он озвучивает то, что чувствует мать, но не может сказать ему в лицо. И уж лучше бы она не молчала. Не забывала того, что он делал. Может, тогда он стал бы более послушным. И правильным.
Ведь такого Чонгука хотят видеть другие. Правильного, честного, соблюдающего моральные принципы. Принципы других, считающих, что их мораль самая правдивая. И он пытался. Честно старался стать таковым.
Опять не получилось, он опять выгорел ещё на полпути.
— Да остановись уже ты! — кричит ему вслед Тэхён, учащённо глотая ртом воздух.
И Чонгук останавливается. Потому что устал убегать. Потому что за собой оставляет больше, оставляет то, что не хотелось бы в этот раз топить в костре забвения.
Тэхён, продолжая жадно дышать, несмотря на боль в груди, быстрыми шагами подходит к Чонгуку и крепко обнимает его. Без слов, просто вслушивается в то, как усиливается звук его плача. Широкая грудь и плечи судорожно вздымаются, лицо утыкается в его шею, а Тэхён гладит спину Чонгука, прижимая ближе к своему телу. Делится теплом, обещая согреть и поддержать.
Чонгук плачет навзрыд, не смущаясь себя настоящего, открываясь по-новому и оставаясь таким же красивым.
— Он не должен был так говорить. Ударять в меня правдой. Лучше бы просто кулаком… Молча… Как можно сильнее, но не так больно, как словами… — бормочет сквозь усиленный плач Чонгук, еле успевая вбирать носом воздух, задыхаясь в слезах и своей печали.
Может ли огонь плакать? Тэхён ответил бы, что может. Чонгук ему сам говорил, что огонь может быть слабым. Имеет право.
Тэхён робко целует солёные скулы, скапливает на подушечках больших пальцев влагу щёк, трётся носом о горячую кожу и выдыхает невнятный шёпот. Успокоиться получается лишь через пятнадцать минут. Не удаётся успокоить лишь громко бьющиеся сердца, что волнуются не из-за незапланированной пробежки, а из-за зарождаемых чувств.
— В один день у него просто остановилось сердце, — произносит Чонгук затихнувшим голосом, когда они с Тэхёном садятся на непрочную скамейку, перед которой открывается завораживающий вид с холма на город. Огни Пусана были как никогда яркими сегодня. — Отец умер прямо во время ужина. Просто в одну секунду человека не стало, как будто и не было вообще никогда. Он был моим лучшим другом и, как я потом понял, ключом, что держал под замком мою необузданность, которая вывалилась на голову семьи уже в средней школе. Сначала я просто хулиганил. Портил с помощью граффити чужие заборы, разбивал стёкла магазинов бейсбольной битой брата, дрался с ребятами из других школ. Потом в дело вошли алкоголь и… лёгкие наркотики, — едва слышно добавляет Чонгук, поворачивая на Тэхёна голову, чтобы посмотреть на его реакцию. Но тот молча курит, продолжая смотреть вперёд, и коротко кивает, не торопясь как-либо перебивать Чонгука. — В старших классах я сжёг целый этаж школы.
— Что?! — Этот факт из биографии Чонгука всё-таки ошарашивает Тэхёна, и он, вскинув густые брови ко лбу, с удивлением смотрит на него в ожидании подробностей.
— Случайно спалил, когда пришёл на уроки пьяным. Никто не пострадал, конечно, однако скандал был масштабным. Но было плевать и на скандал, и на то, что для местной полиции я был главным врагом района, потенциальным преступником, который ещё не раз дал бы о себе знать более серьёзными нарушениями. Тогда мне было на всё это плевать, — говорит Чонгук, качая головой с укором на себя семнадцатилетнего. — Во мне бушевал огонь, который хотели потушить, отчего он лишь сильнее разрастался, уничтожая всё хорошее. Уничтожая любовь моей семьи ко мне. Всё ухудшилось в тот день, когда одним утром мать начала звать отца. Спрашивала у нас с братом, куда он ушёл и почему Джонхён ещё не в школе. Тогда он уже больше года работал в автомастерской. Пытался заработать деньги на оплату моих долгов, в которые я влез из-за своих пристрастий и штрафов. — На этих словах он горестно усмехается, пряча взгляд в землю под кедами. — Тут ты должен понять то, что я вполне заслужил всё это, — говорит Чонгук, показывая рукой на своё израненное лицо.
— Я всё ещё жду момента, когда ты начнёшь рассказывать о том, как встал на правильный путь, — произносит Тэхён, когда Чонгук на минуту замолкает, с особым вниманием следя за тем, как носок кеды вдавливается во влажную рыхлую землю.
— С чего ты взял, что я смог на него встать? — усмехается он, поднимая глаза, чтобы увидеть на лице Тэхёна издёвку. Её там нет.
Тот, насупив брови, смотрит с печалью во взгляде, словно прочувствовал всё то, в чём ему признались. Словно он был таким же. Чонгук сильно в этом сомневается и обязательно убедится в этом, когда Тэхён, как и все вокруг, обвинит его в том, какой же он неправильный.
— Солнышко, я потею лишь от того, как сижу рядом с тобой, так как кожей чувствую, как ты прожигаешь себя чувством вины. Сам. Себя. Прожигаешь, как дырками от зажжённой сигареты на своей коже, будто бы пытаешься сохранить следы от собственного наказания. Это, по-твоему, правильный путь? — беззлобно усмехается Тэхён, затягиваясь в последний раз, и бросает недокуренную сигарету на землю.
Несколько секунд они оба молча смотрят на то, как она дотлевает, отдаваясь небу еле заметным дымом.
— Я не знаю, какой путь правильный, Тэхён, — тяжело вздыхает Чонгук, не желая делить с Тэхёном тишину. Ему нравится его крик, нравится, когда он его зовёт. — Я думал, что если прекращу всё, уеду из города, начну заниматься любимым делом, тем, что у меня неплохо получается…
— Идеально получается, поверь.
— …то я смогу искупить грехи.
— Мне кажется, или это я всё испортил? — Тэхён, хоть и шутливо усмехается, всё равно ощущает укор в свою сторону.
В этот раз он действует на него, заставляя признать свою ответственность за ту ночь, но и в этот раз он не чувствует сожаления. Удивительно лишь то, что Чонгук ищет в нём поддержку, прекрасно видя, что такой мерзавец, как Тэхён, навряд ли сможет отругать его за сделанное.
— Определённо, — тоскливо улыбается Чонгук и смотрит на то, как на лице Тэхёна играют желваки. В еле освещаемой слабым фонарём темноте он остаётся таким же красивым, как при ярком отблеске огня.
— Чонгук, не бывает правильных или неправильных путей, — произносит Тэхён в более строгом тоне так, будто реально злится на парня за то, что он пересказывает выученный материал с ошибками. — Поверь, всегда найдётся тот, кто попытается убедить тебя в том, что ты делаешь всё неправильно. Я, конечно, не поощряю то, что ты делал в подростковые годы, — добавляет он, пытаясь показать, что не настолько плохой, чтобы сказать Чонгуку, что его хулиганство — это допустимо, — но ты сам говорил: огню нужно топливо. Его нужно разжечь, подложить растопку там, подуть на него, чтобы усилить. Тут нет виноватых, тут просто не оказалось нужной поддержки, чтобы не растапливать в тебе это пламя твоих поступков. Всё это: драки, алкоголь, наркотики, сожжённая школа, измена, — последнее слово не хотело вырываться из него, однако Тэхён не забирает его обратно. Он знает, что Чонгук причисляет их ночь к списку своих промахов, и лишь в этот раз позволит ему использовать это для своей речи, — всё это крики о помощи. Чёрт, ты так громко кричал своими поступками, что даже сейчас я слышу эхо твоей мольбы спасти от боли, от тоски по отцу, от самоизъедающего чувства вины.
Чонгук не хочет вновь предаваться слезам. Казаться слабым перед человеком, чью слабость самолично видел на том самом журнальном столике. Слабость, что отражалась через маленькое зеркальце с лезвием на нём. Но Чонгук верит в слова Тэхёна. Принимает их в качестве утешения и подтверждения того, что он не плохой человек.
Он просто человек, что совершал плохие поступки и жалеет о них. Старается их не повторять.
— А ты ещё… — неуверенно бормочет Чонгук, всматриваясь с вниманием в опущенные к его губам глаза, — принимаешь свою «подзарядку»?
— Нет, — отрицательно качает головой Тэхён и застывает взглядом на соблазнительных губах, которые подрагивают от того, как Чонгук пытается сдержаться от очередного желания разрыдаться и опустошиться. — Кокс перестал меня радовать после той ночи с тобой.
— И ты приехал в надежде кайфануть?
— Я приехал, надеясь спасти себя от того, что может утопить меня в одиночестве. Я… так устал быть сам по себе. Притворяться, что могу всё. Что я сильный и не нужен мне никто, — говорит Тэхён шёпотом, не прекращая смотреть в одну точку в виде родинки под пухловатой нижней губой. — Хочу использовать тебя ради вдохновения, — честно признаётся он и тянется за поцелуем, на который добровольно отвечают.
Несмотря на полученное откровение, Чонгук хочет стать чьим-то озарением, ведь диджей Ви создаёт прекрасную музыку. Он знает. За эту неделю Чонгук прослушал до дыр всю его дискографию.
: : :
В дом они возвращаются уже за полночь. Неспециально, так получается, потому что Чонгук решает устроить Тэхёну ночную экскурсию по городу. По местам своего детства, по любимым и, увы, уже закрытым кафешкам, куда обещает сводить его, как только наступит утро. Показывает деревья, на которые взбирался ещё мальчишкой, отводит в парк, где в школьные годы растирал в кровь кулаки, что сейчас также нещадно болят. Они, давя в себе смех, вламываются в дом, в котором выключен свет и закрыты двери в спальни. Мать и брат Чонгука уже спят, не было сомнений, и им с Тэхёном надо бы последовать их примеру, потому что каждый из них достаточно вымотался за целый день. Однако Тэхён говорит, что Чонгуку стоит обработать для начала раны. Он хочет помочь ему залечить их, и не только физические. Целуясь на ходу, они чуть было не падают в ванную комнату, прыская от немого хохота, словно под градусом. Градус был высоким, но не алкогольный, а их тел, что сразу примыкают друг к другу, как только за ними закрывается дверь в ванную. Он всё повышается и повышается с каждым влажным поцелуем, выбивающим из лёгких воздух и сужающий стены маленькой комнаты вокруг них, что сложно отойти друг от друга, будто бы в страхе не поместиться в ней. У них остаётся лишь один выбор — прижиматься телом к чужому, чтобы давление со сторон их не уничтожило. Аптечка так и остаётся нетронутой, потому что Тэхён стягивает с Чонгука безразмерную футболку, голодным взглядом пытаясь разглядеть его мускулистое тело. Луна, выглядывающая из маленькой форточки, красиво очерчивает напряжённые мышцы. Кольца на пальцах по привычке задевают твёрдые соски, вызывая приятную дрожь на теле, а горячий язык смачно обводит горошинку, пытаясь вызвать музыкальный стон, которого не происходит. Чонгук сдерживается тихим мычанием и втягивает воздух через стиснутые зубы, не зная, как попросить Тэхёна остановиться. При этом сам не останавливает свои руки, что расстёгивают пуговицы его рубашки, как и не может прекратить тереться пахом о ширинку его брюк. — Я так понял, просить тебя быть громче, нельзя? — ухмыляется Тэхён, поднимая голову к его лицу, и хитрым прищуром смотрит на закатанные глаза. Чонгук молча качает головой, игриво прикусывая разбитую губу, которую Тэхён мигом захватывает зубами, нежно кусая в поцелуе и ртом вбирая его протяжный глухой стон. Ничего, думает он, Чонгука всё равно отчётливо слышно глубоко в груди. Пока руки торопливо расстёгивают ширинку джинсов, язык делится слюной, пытаясь залечить ранки на губе и щеках. Раз на аптечку никто не хочет отвлекаться, то хотя бы так. И у Тэхёна получается. У него получается лечить собственноручно созданные рубцы на душе Чонгука, облегчать беспрерывно ноющую боль, утирать поцелуями сдерживаемые внутренние слёзы, забирать часть вины, безмолвно рассказывать о том, что всё будет хорошо. Отрывать губы друг от друга становится сложным, но им приходится сделать это, чтобы избавиться от оставшейся одежды, которая небрежно и бездумно теряется на кафельном полу. Никого не смущает факт того, что находятся они в доме матери Чонгука, в ванной комнате, в которую в любой момент может ворваться его старший брат. Они заряжаются адреналином от этого, подпитывают внутренние огни, языки которого сплетают их телами, заставляя желать большего. Чтобы жгло так, что расплавлялась кожа, врывалась приятной мазохистической болью, оставляла незаживающие болячки. Голая спина несильно ударяется о стену, тяжёлое бедро поднимается к чужим выпирающим рёбрам и сжимается пяткой к копчику, чтобы удержаться на весу, член пульсирует в сильном желании, ударяясь влажной головкой к плоскому животу. Кольца на смоченных в слюне пальцах вызывают приятный дискомфорт, задевая каждым толчком напряжённый сфинктер. Налитый кровью тэхёнов член ударяется о чонгуков, показывая своё нетерпение поскорее уютиться в самом парне. Подготовив его, недолго и нетерпеливо, он входит в парня, до крови кусая верхнюю губу, чтобы не выдавать своего басистого рыка через тонкие стены. Он так не привык, он любит шум и всё равно пытается его подавить ради Чонгука. Идёт наперекор своей сущности, чтобы показать ему, что готов измениться. Что хочет этого так же сильно, как самого парня, тягуче стонущего ему в губы, которые забирают весь звук его наслаждения. Саундтрек ночи в ушах Тэхёна ещё никогда не был настолько тихим, словно нежно-приторная баллада, которая заставляет всем телом прочувствовать то, как огонь между ними заставляет их оттаивать друг перед другом, словно слабо горящая свеча. Смешавшийся в одну общую смесь пот двух тел точечно жжёт их кожу, как воск, вызывая игру температур на каждом сантиметре. В каждом атоме вяло танцует огонь их чувств, вальсируя под созданный ими едва слышимый музыкальный мотив, что громко бьёт по сердцу своей мощностью. Тэхён, крепко, больно, до синяков сдерживая пальцами натренированное бедро на себе, врывается в Чонгука, кусающего губы и еле успевающего смягчать боль от ранок своей слюной. Другой ладонью Тэхён прижимается к затылку парня, чуть ударяющегося макушкой о кафельную стену от каждого толчка в себя, и давит большим пальцем по коже шеи, оставляя красный след от подушечки. Чонгук становится для диджея его любимым контроллером, диджейской вертушкой, которая создаёт для него треки, так гармонично садившиеся на слух. Тэхён не хочет обладать Чонгуком. Хочет стать его частью, быть поддерживающим маяком, что никогда не погаснет в ночной тьме. Чонгук кончает себе на живот, судорожно содрогаясь в оргазме и гортанно мыча. Крепко сжимает глаза от наслаждения, которое не должны услышать домашние, сжимает Тэхёна в себе, вынуждая его кончить следом. Артист чуть было не падает от накрывшей его эйфории, еле держится ладонью о скользящую под потной кожей не менее вспотевшую от температуры их тел настенную кафельную плитку и усмехается тому, с каким звонким писком трётся мокрая спина Чонгука, обмякающего в его объятиях. Тэхён держит его на себе, каким бы тяжелым не был этот мускулистый парень. Как бы сложно не было ему самому держаться на ногах, он не отпускает его. Позволяет пользоваться собой в качестве поддержки, прилагает все свои усилия ради того, чтобы Чонгук не падал в самосозданный костёр своих поступков. Заведомо знает, что может сгореть сам, разрешает пиротехнику огненно обнимать себя и затаскивать туда, где может быть опасно. Они небрежно и невнимательно убираются в ванной комнате, смешливо надеясь, что не оставили всё-таки после себя утренний сюрприз для матери и её старшего сына. Запираются в комнате Чонгука, с трудом найдя в темноте нужную дверь из-за сильного нежелания прекращать очередной жадный поцелуй, что так и хочется как бушующий огонь стремительно распространить по всему телу. Тэхёну хочется целовать всё, что принадлежит Чонгуку, что носит его имя и отдаёт его мелодией. Чонгуку же с трудом удаётся убедить его в том, что они ещё успеют это сделать. Диджею нужно уехать на важный столичный рейв уже завтра вечером. И страх того, что они вновь могут больше не встретиться, не разрешает ему отойти от этого парня хотя бы на сантиметр. Поэтому он крепко прижимается к его телу, находя в Чонгуке утешение на своё долгое одиночество, безмолвно просит его остаться с ним хотя бы на время, честно обещает принять любое его решение. — Он был зол? — спрашивает Тэхён, вслушиваясь в музыкальное дыхание Чонгука, и прижимается ухом к его вздымающей груди. Словно специально крепче зажимает рукой его рёбра, чтобы заставить дышать так, словно вот-вот задохнётся. Чонгук же знает, что сложно дышать не из-за чужой хватки, а из-за того, что Тэхён вытягивает из него кислород, чтобы утихомирить смертельный огонь, чтобы превратить его в теплоту, а не в угрозу для жизни. Тэхён не понимает, зачем решил задать этот вопрос в такой момент. Что он хочет услышать? Поддержать незнакомца, у которого буквально украл парня, или мысленно поглумиться над его глупостью, ведь сам же был слишком глуп, когда смотрел на то, как его бывший жених превращается из любимого в постороннего человека? Разочарование отрезвляет, музыка пьянит. Тогда Тэхён отдавался второй так сильно, что позволил ей полностью подчинить себя и свои чувства. Она помогла ему пережить боль, которая, на самом деле, не исчезла, она просто затаилась, пока время её не растворило. — Нет, — отрицательно качает головой Чонгук, стараясь сильно не морщить лицо от того, как щиплет раны из-за жгучего йода, который у Тэхёна всё же получилось нанести на его ссадины. — Мне кажется, он даже не удивился, — с отчётливой грустью в голосе лепечет Чонгук, еле держа глаза открытыми. Он отказывается так быстро заканчивать эту ночь, потому что всё ещё не знает, будет ли у них с Тэхёном третья и более. — Наверно, понимал, что когда-нибудь мне его будет недостаточно. Что он не сможет разжечь во мне огонь. — А я смог? — самодовольно усмехается Тэхён, поднимая голову, чтобы вглядеться в красивое уставшее лицо. — Ты взорвал меня на фейерверки, — отвечает Чонгук, еле двигая губами, к которым сразу же прижимаются ленивым вязким поцелуем, показывающим, что полученный взрыв создал после себя новую вселенную.: : :
Чонгук просыпается из-за глухой музыки за дверью своей комнаты. Постель была неприятно окутана холодом, у которого ночью никак не получилось пробраться в их обнятые с Тэхёном тела, что не хотели отлипать друг от друга даже когда кожа вновь покрывалась испариной. Чонгуку с этим мужчиной было тепло. Горячо. Как с любимыми генераторами огня, которые он подпитывал своим бутаном. Пытаясь проснуться полностью, он прислушивается и застывает в сидячем положении на кровати. Музыка становится громче, отчётливее, болезненнее. За дверью играет любимая песня его отца. Приправленная современными музыкальными эффектами, которые красиво дополняют мелодию, что Чонгук так давно не слышал. Ему казалось, что в этом доме все позабыли о том, что их отец когда-то любил музыкальный альбом этого исполнителя. Так сильно, что Чонгук до сих пор помнит каждую строчку каждой песни наизусть. Он, еле вдев ступни в тапочки, чуть ли не выбегает из комнаты и с неприкрытым удивлением смотрит на гостиную, напротив которой находится его комната. Мать расслабленно пританцовывает, прикрыв глаза, и, немного откинув голову назад, с наслаждением отдаётся втекающим в уши нотам. А за диваном сидит Тэхён, придерживающий одну чашку студийных наушников к уху, и с широкой улыбкой смотрит в экран своего ноутбука, из которого и играет эта песня. В исполнении диджея Ви родной мотив вызывает по телу Чонгука электрическое напряжение, что он боится того, что реально воспламенится. От музыки, которая приятно будоражит память, вызывая в нём ностальгические слёзы, от того счастья, в котором сейчас купается его родительница, от вспыхивающих огнём чувств к самому артисту. — Ну наконец-то ты проснулся, — произносит Тэхён, замечая робко подходящего к ним парня, и теперь обращает на него свою улыбку, обычно предназначенную его любимой музыке. Ему хочется на немножко освободить в груди место для любви не только к ней. Всю ночь он не мог сомкнуть глаз. Смотрел на то, как умиротворённо спит Чонгук, вслушивался в его тихое сопение и то, как умилительно он причмокивает во сне губами, даже не подозревая о том, что рядом с ним сходят с ума от мелодии, что неосознанно им исполняется. А также из-за сильного страха заснуть и вновь не увидеть Чонгука рядом. Даже если Тэхён находился в его постели, в его родном доме, просыпаться в омерзляющем кости одиночестве с каждым разом становится невыносимым. — Эти… песни… — всё ещё пребывая в сильном удивлении, шепчет Чонгук, меняя взгляд от лица Тэхёна к его ноутбуку. Этот мужчина умудряется плавно менять треки, вплетать их друг в друга, добавлять что-то из своего, совсем не портя этим изюминку оригинальных песен. Тэхён гениален, и Чонгук с трудом держится, чтобы не прижаться к нему крепким поцелуем, официально признавая себя его самым большим фанатом. — Ыну сказал, что хочет поставить мне музыку, от которой мне хорошо, — произносит мать, подходя ближе к младшему сыну, и поднимает на него влажные глаза, заполненные печалью и сильной любовью. К нему. Мать давно не смотрела на Чонгука с такой сильной осознанностью. Не было сомнений в том, что сейчас её сознание в сегодняшнем дне. А значит она должна помнить вчерашний. Горячая морщинистая ладонь тянется к израненному лицу и обнимает покрытые синяками щёку. Моментальная слеза быстро течёт прямой линией по разодранной коже и ударяется о тёплые пальцы, которые пытаются утешить. Попросить прощения за то, что не смогли вовремя помочь. Прощают. Чонгук накрывает ладонь женщины своей, крепко прижимает к щеке, вдыхает её запах, вспоминает лицо отца и его голос. — Его зовут Ким Тэхён, — севшим голосом признаётся он, когда Тэхён чуть убавляет громкость, чувствуя, что Чонгуку будет что сказать матери. Он просто не ожидает того, что тот скажет именно это, поэтому встаёт на ноги, не уверенный в том, стоит ли подходить и на коленях извиняться за свою ложь перед хозяйкой приютившего его дома. Диджей Ви — звезда мирового масштаба, укротивший танцполы Ибицы и Сан-Тропе и уткнувшийся в пол часто испачканным в кокаине носом. Эта сцена кажется Тэхёну до безобразия правильной. — Это… это не Ыну, мам, — признаётся Чонгук, сминая пальцами ладонь женщины, и убирает со своего лица, чтобы показать во всей красе то, что на нём. Ссадины, раскаяние, любовь. — Это Тэхён. Человек, с которым я изменил Ыну. Человек, с которым мне хотелось бы вернуться в Сеул. На последнем предложении он уже не смотрит на мать. Он сжигает Тэхёна своим пристальным взглядом, кривя уголки губ в неловкой улыбке, и с внутренним облегчением принимает широкую радость, расцветающую на красивом смуглом лице. Кажется даже, что Тэхёна окутывает фантом языков пламени от услышанного. — Я знаю, — отвечает мать, выводя Чонгука из чувств. Он опускает на неё хмурый взгляд, замечая на её лице плутоватую усмешку. — Я, может, много забываю, но точно не помню того, чтобы во время нашего видеозвонка с Ыну, ты так же смотрел на него, как на этого талантливого молодого человека, — говорит женщина, оборачиваясь к прячущему смущённый взгляд в ковёр Тэхёну, пока сын пытается сглотнуть как можно больше слюны, чтобы утихомирить загорающийся румянец на щеках. — Я буду не против, если ты вновь уедешь, Чонгук-а. Просто обещай, что будешь навещать меня счастливым. Пальцы Чонгука чуть сжимаются на хрупкой ладони матери, и он сильно кусает ранку на губе, позволяя очередному потоку слёз полосовать его горячей шипящей болью. Тэхён никак не решается сделать шаг ближе, еле сдерживая безумное желание крепко обнять Чонгука, который видно, что сильно сокрушается перед матерью. Всё, что он позволяет себе сделать, это бесшумно выйти из дома, чтобы покурить во дворе. Дать им насладиться откровениями друг перед другом. Не признаться самому себе в том, что завидует такому пониманию в чужой семье. И стоя перед тем же айвовым деревом, Тэхён протяжно курит и обдумывает безумную мысль, вдохновлённую увиденной сценой. Нужно поехать в Тэгу. Взять бессрочный отпуск от сцены, отдохнуть от толпы и вернуться в объятия родителей, по которым, как он только что понял, беспомощно соскучился. — Докуривай и пойдём, — слышит он так непонятно быстро полюбившийся голос у своего уха и вопросительно хмурит бровь. — Мне нужно в аптеку за лекарствами маме. А ещё… — Чонгук запинается, опуская вниз виноватый взгляд, — зайти к брату в автомастерскую, чтобы поговорить. Ты можешь не идти, ко… — Но я хочу, — перебивает его Тэхён, бросая окурок на асфальт, и подходит к Чонгуку, всё же заключая его в жадные объятия. Прижимает к сердцу так близко, что слышит биение чонгукова. — Хочу быть рядом в любые моменты твоей жизни. И хочу, чтобы ты был рядом… в моменты моей, — почти неслышно шепчет он в шею, почему-то уверенный в том, что его отчётливо услышали. У Чонгука может и нет утончённого гениального слуха, но он прекрасно слышит то, о чём его просят, и кивает в согласии, обхватывая пальцами ткань рубашки на горячей спине, что так приятно обжигает артерии.
Примечания:
когда-нибудь я перестану превращать свои пвп в хёрт/комфорт. когда-нибудь не в этой работе...
мой бусти, если захотите поблагодарить за работу: https://boosty.to/icelbi/donate?forPost=6502798
