Пока я не соберу себя заново

***

Кавех, зажмурившись, прижимается лбом к одеялу. Стягивает его пальцами так крепко, что, кажется, слышит скрип собственных суставов, отдающийся эхом в сознании. Большой, медленный вдох. Пока лёгкие не наполнятся настолько, что будет больно. Два выдоха, разделённых так, чтобы воздух вышел постепенно. Кавех поджимает губы. Паника, охватившая всё тело, не покидает его, она сжимает ладони вокруг его шеи, давит, давит, давит так сильно, что он задыхается, но всё равно упорно продолжает дышать. Вдох. Он приоткрывает глаза, упираясь взглядом в ткань простыни, взъерошенной его руками. Два выдоха. Он не считает минуты, не знает, сколько прошло, но по ощущениям — вечность и ещё немного после неё, потому что сил совершенно нет, потому что в голове зияет пустота, а лёгкие ноют от кислорода и дыхательной практики, которую посоветовал Тигнари. Вдох. Он наконец садится, больше не чувствуя потребность раствориться в пространстве, и выдыхает в два захода, позволяя себе расслабиться, почти насильно. Работа не идёт. После того, как произошла та ситуация с Алькасар-сараем, работа почти никогда не идёт. Кавех чувствует себя немощным, бездарностью — он из гордости и упрямства не хочет идти куда-то ещё, заниматься чем-то другим, но долг Дори не выплачивает себя сам, а перед аль-Хайтамом с каждым днём всё больше становится стыдно. Будь он на его месте, давно бы выставил себя за дверь. От Кавеха нет никакой пользы. Он не может собраться с силами, не приносит доход, только прибирает в доме и готовит ужин, но и это лишь потому, что аль-Хайтам покупает продукты, а Кавех не хочет быть бесполезным. Единственный плюс в ситуации — он не бытовой инвалид, а аль-Хайтам достаточно безразличен к тому, чем Кавех занимается в его доме, пока это ему не мешает. Ужин — не мешает. Аль-Хайтам иногда снисходительно кивает головой. И моет посуду. И, когда Кавех ломает эту традицию и идёт мыть её сам, смотрит на него таким недовольным взглядом, что желание моментально пропадает. Разделение обязанностей — не каторга, раз уж этого хочет аль-Хайтам, пусть так и сложнее себя наказывать. Жизнь в одном доме с аль-Хайтамом приемлема, но похожа на сон — Кавех не знает, когда она закончится, и всегда в напряжении, ведь это может случиться в любой момент. У него нет другого выбора: у Тигнари нельзя жить на постоянной основе с того момента, как у них с Сайно новый этап в отношениях. А Сайно довольно ревнив — и собственник касательно всего, что относится к Тигнари. Кавеху там не место, он это понимает сразу, вопреки всем словам Тигнари и уверениям, что он не мешает им, — Кавех не дурак, чтобы не понимать, когда стоит уйти. Он не хочет быть никому обузой, но, кажется, только этим и занимается последние несколько лет. Никто его этим не попрекает, но Кавеху и не нужно — он отлично справляется с этим самостоятельно. Ненавидит своё безделье, своё выгорание, свою невозможность обеспечивать себя финансово и зависимость от кого-то — от Тигнари это ещё терпимое чувство неловкости, но от аль-Хайтама — разгорание самоненависти за свою неспособность в самостоятельность. Кавех не знает, что у аль-Хайтама в голове. Он кажется тем типом людей, которые ведут себя тихо, но на самом деле таят много неожиданностей. В случае аль-Хайтама — эти неожиданности могут быть неприятными. Впрочем, кто он такой, чтобы судить? В нём достаточно и хороших качеств — и этого хватает, чтобы строить о нём какое-никакое приятное впечатление. Пусть и непостоянное. Кавех искренне старается быть благодарным, переступая через гордость, но с аль-Хайтамом это бесполезно, он не принимает благодарностей — тоже без причины. Кавех перестаёт говорить своё бесконечное «спасибо» уже через месяц сожительства. Кавех откидывает голову назад, промаргивая слёзы, смотрит в потолок несколько секунд, пока не начинает темнеть в глазах, и встаёт с кровати. Брошенные наброски остаются скомканно лежать в складках одеяла. Кавех на них даже не смотрит. Переступая через все свои принципы и нежелание, собирается на работу — не на его новый проект, который волшебным образом смог бы окупить все его долги или хотя бы их месячный минимум, а на стройку, где он находится в качестве обычного рабочего, даже ниже: таскает камни, мешает цемент для стен, красит, пилит, вбивает гвозди, выносит мусор с площадки, собирает вечером разбросанную форму. Даже не полноценный строитель — тот, кого можно подозвать щелчком пальцев и сказать принести кофе. Кавех не думает, что это выход, но как-то раз в разговоре Сайно бросает, что ему отвлечься от мыслей помогает физический труд. Это вовсе не в его сторону замечание — Кавех умеет теперь отличать, когда Сайно его поддевает намеренно, — просто он ищет любые пути отступления, при которых ему будет не так от себя противно. Кавех ненавидит быть бесполезным. Эта установка в его голове — громкая мысль, витой плющ на костях, который не содрать без последствий. Так что лучше это, чем вообще ничего. Дыхательная практика — от Тигнари, физический труд — от Сайно, а вечером нужно вернуться домой и приготовить ужин, потому что аль-Хайтам абсолютно не умеет в кулинарию, только если в самую простую. Кавех боится назвать это заботой, но всё равно называет — это тоже своего рода необходимая ему терапия. Быть уверенным, что он хоть кому-то полезен, что он делает хоть что-то важное. — Куда это ты? — догоняет его голос аль-Хайтама практически в середине гостиной, когда Кавех спускается со второго этажа, и он оборачивается. Аль-Хайтам сидит на диване, как всегда с книжкой, наушники чуть приспущены, поза расслабленная, лицо — без эмоций. Кавех знает, что у аль-Хайтама что-то там с пониманием чувств, кажется, у этого даже есть название, но он не вдаётся в подробности чужой личной жизни. Просто в курсе, что аль-Хайтаму чуждо всё человеческое и нелогичное, что он не понимает эмоций и не любит общество людей, а ещё — громкие звуки, пустые разговоры и беспорядок в доме. Он вообще знает о нём как-то непозволительно много. Тигнари говорил что-то об отсутствии эмоционального диапазона как такового, но, скорее всего, тогда он просто шутил. Кавех не помнит. И не хочет вспоминать. — Что-то не так? — не огрызается, просто спрашивает, словно хочет, чтобы их диалог был чуть длиннее обычного. Куда ты? — На работу, и их взаимодействие окончательно скатывается к нулю. Бесполезно. Аль-Хайтам поднимает на него беглый взгляд. — Стараюсь придерживаться социальных норм приличия. Или пытаешься убедиться, что я не собираюсь напиться в таверне и тебе не придётся идти забирать меня, хотя тебя никогда никто не просит, думает Кавех мстительно. — Ясно, — вздыхает он, поправляя на плече лямку от походной сумки, в которой до этого носил чертежи. Теперь он таскает её всюду, просто потому что это имитация прошлой его жизни. — Я на стройку. — Разве у тебя не выходной? — аль-Хайтам чуть изгибает брови, но опускает взгляд. Книга в его руках, изящно придерживаемая пальцами, даже Кавеху кажется куда более интересной, чем этот нелепо-неловкий разговор. — Взял дополнительные, — Кавех чуть улыбается, пытаясь показаться дружелюбным, но аль-Хайтам не смотрит. — Я вернусь к ужину, приготовлю что-нибудь. Есть пожелания? — Нет, — коротко бросает тот. — Как обычно, — бормочет Кавех, щелкая застежкой туфли, и выпрямляется, открывая дверь. Ему не то чтобы обидно. Просто иногда он ловит себя на мысли, что ему необходимо хоть какое-то убеждение, что он живёт не с роботом — дело не в разговорах, а в том, что это жутко. С аль-Хайтамом хотеть чего-то подобного, впрочем, всё равно что вознестись в Селестию и стать Архонтом. Кавех выходит из дома. Из меня, к слову, вышел бы ужасный Архонт, думает он про себя. Наверное, я был бы амбассадором каких-нибудь перипетий. Иронично, но мне вполне подходит. Бывают Архонты Неудач? Вот, с чем бы я точно справился. Возможно ли вообще быть неудачным Архонтом Неудачи или это так не работает? Аль-Хайтам бы тогда был Архонтом Занудства. Со справочником «Научитесь думать, прежде чем говорить» для оппонентов. Он мотает головой. Даже когда не хочет, всё равно о нём думает. Невообразимо раздражающе. На самом деле, они редко ссорятся. Они практически не разговаривают, пока находятся в доме или за его пределами — но когда они не ссорятся, они не привлекают внимания, а, значит, на этом фоне ссоры их запоминаются обществом больше всего прочего. Например, когда аль-Хайтам уж слишком сильно перегибает палку и внезапно считает себя обязанным спросить что-то личное, хотя у него нет права на это, или когда Кавех задерживается в таверне после очередной встречи с заказчиком, не принесшей ничего полезного, и аль-Хайтаму приходится его забирать. Кавех действительно никогда не просит этого делать, это инициатива аль-Хайтама, и когда Кавех в свои самые лучшие пьяные вечера огрызается, потому что он и сам может дойти, а аль-Хайтам просто позорится, они ругаются хуже и громче, чем обычно. Тогда аль-Хайтам начинает повышать голос. Кавех не уверен, что хоть кто-то когда-нибудь слышал, как аль-Хайтам повышает голос. Ощущение неприятное и всегда отзывается гулкой пустотой внутри — будто его окунают в ледяное озеро. Неприятно, но срабатывает — после этого они идут домой молча, где аль-Хайтам делает вид, что ему не всё равно, и пытается заботиться. Заботу от него Кавех не переносит почти так же, как свою бесполезность, потому что для него это суть одного и того же. На стройке он убирает сумку в отведённое для бригады помещение и приступает к работе. Оплата почасовая, но чем больше он сделает — тем лучше. Несколько монет моры в кармане явно куда лучше, чем звенящая пустота и чувство вины. Кавех смотрит на солнце. Вытирает ребром ладони мокрый лоб. Работать три с половиной часа. Может, чуть меньше — незначительные десять-пятнадцать минут. Это не особо его утешает, но мысль о том, как он придёт домой, смоет с себя рабочую пыль и грязь, что-нибудь съест и просто ляжет в свою кровать, чтобы забыть очередной день, придаёт немного сил. Кавех старается, очень старается, никогда не халтурит и делает всё качественно. Физический труд отнимает хотя бы эмоциональную боль, ту опустошенность, с которой он теперь живёт, усталость уничтожает остатки ненависти, остаётся только оболочка — и вот эта оболочка и есть теперь он. Он заканчивает, когда солнце уже не так палит, становится почти прохладно, если бы усталость так не давила на мозг. Он мимолетом думает, что, возможно, и сам хотел бы быть механизмом — работать без чувств и эмоций, с одной только простой задачей, и ни о чем не думать, ни о чем не волноваться. Когда-то он доказывал аль-Хайтаму, что человек без эмоций — не человек, а аль-Хайтам смотрел на него, как на придурка. Сейчас Кавех думает, что, пожалуй, он действительно тот ещё придурок — его творческая натура давно уже прогибается под гнётом и усталостью от реального мира. Проблемы давят, бесконечно, ударяют головной болью по вискам каждый вечер, когда Кавех ложится спать, и ловят его панической атакой, когда он в душе, моет волосы. Главное — не забывать дышать. Сосредатачиваться на дыхании — то немногое, на что сейчас Кавех способен. Последние пару месяцев — так точно. Вдох, два выдоха, и так до тех пор, пока не отпустит, и можно снова притворяться, что всё в порядке. Ему платят — кидают мешочек с морой через груду настенных камней, — и он его ловит, даже не посмотрев, сколько заработал, убирает в сумку. Всё, что он заработает в этом месяце, он отдаст Дори. Как и в следующем месяце. Как отдал и в прошлом. И пока это всё, наконец, не закончится, пока этот кошмар не отступит. Кавех уже и не представляет себе другую жизнь, казалось, он жил так всегда — в долгах, в чужом доме, за чужой счёт, без мечты и работы. Он уже и представить себе не может, что будет делать, когда расплатится с долгами. Единственное, что он может — иногда позволять себе послабление в таверне. Но тогда они с аль-Хайтамом ссорятся. Бесконечный, бесконечный круг. Как тот безднов Сабзеруз, только во много раз хуже, потому что тот хотя бы можно было прекратить. Кавех возвращается домой, не особо на что-то надеясь, хотя утренний разговор снова скребётся в памяти. Аль-Хайтам и социальные нормы приличия — понятия почти что противоположные. Он, в самом деле, иногда проявляет попытки в общение, но это выглядит как ирония или издевательство. Кавех и сам понимает, что, возможно, это не так, что он слишком эмоциональный, его легко задеть, легко обидеть, поэтому одно неосторожное слово — или даже очень осторожное, — и Кавех вспыхивает. Возможно, поэтому аль-Хайтам разговаривает с ним очень редко. Возможно, это именно Кавех — та преграда в их общении, которую никак не переступить. Кавех боится, что если подпустит к себе кого-то чуть ближе, все сразу поймут, что он лжёт. Притворяется — пытается сохранить гордость, а её и так уже толком нет. Он открывает дверь и замирает. В доме пахнет ужином. Кавех ещё никогда не возвращался в дом, пахнущий едой, — в их с аль-Хайтамом дом, — и это его в какой-то момент даже пугает. Это приятно, но странно, и он никак не может понять, что случилось с аль-Хайтамом, раз он вдруг готовит. Может, он больше не хочет, чтобы Кавех с ним жил, и не знает, как правильно попросить его уехать? — Ты что, готовил? — дрогнувшим вдруг голосом спрашивает Кавех, ещё даже толком не переступив порог, просто потому что не может так долго ждать, и начинает стягивать обувь. — Я же сказал, что вернусь и сам всё сделаю. — Я прекрасно тебя слышал, — отвечает аль-Хайтам ему, даже не повышая тона каким-то образом давая себя услышать, и Кавех проходит по коридору в сторону кухни, сжимая пальцами лямку несчастной сумки — его возможность понимать, что он находится в реальном мире и не терять с ним связь. — Если ты берёшь дополнительные рабочие дни, вряд ли у тебя будут силы на готовку. Я не испытываю желания видеть, как ты борешься с усталостью на кухне. Это может быть травмоопасно, если ты не знал, — Поразительно, думает Кавех с иронией. Аль-Хайтам на него смотрит, будто слышит мысли. — Я опирался на твою книгу рецептов, поэтому тебе не придётся жаловаться, что я не способен приготовить ужин чуть сложнее варёных яиц и риса. Я так устал, что мне практически всё равно. Даже нет сил спорить с тобой, поэтому я съел бы и яйцо — может, даже сырое, Кавех смотрит на него подозрительно, но молчит, проходя мимо, и решает, что сегодня действительно не тот день, когда он будет ершиться в ответ на — что это? забота? — ужин. — Как скажешь. Мне сначала надо в душ, — всё же говорит он, понимая, что надо ответить хоть что-то, и начинает подниматься по лестнице, игнорируя брошенный вслед взгляд, просто потому что не знает, как его интерпретировать и что на него вообще можно ответить. Они не были друзьями. Когда учились вместе — дружили, потом Кавех отдалился, посвятил себя Алькасар-сараю и поездкам в пустыню, абсолютно не вспоминал о людях, которым было не всё равно. Кавех был ослеплен будущим успехом, своими возможностями и желаниями, попытками сделать мир лучше, а всех вокруг — счастливее. А когда аль-Хайтам говорил, что он слишком старается, отвечал ему, что он ничего не понимает. Приходить после всего этого к нему в дом, как ни в чём не бывало, кажется непростительным, но они оба делают вид, что всё нормально. Кавех не заслуживает его. Его помощи. Вообще ничего не заслуживает, если быть честным — ни аль-Хайтама, ни Тигнари, ни вторых шансов, которые все поголовно ему дали, когда Дори спустила его с Селестии обратно на землю и он оказался ни с чем. Протянутые руки Кавех тогда принял, просто потому что по-другому не мог — нужно было расплатиться с Дори, вернуть ей деньги. Если бы она просто обманула его и он остался действительно ни с чем, было бы проще. Теперь, сколько Кавех ни пытается, не может сказать никому «прости». Он стоит под холодным душем, приводит себя в чувство, смотрит в пол и думает — постоянно думает о том, какой он бесполезный, ни на что не способный, ничего не заслуживающий. Он не помнит, когда в последний раз улыбался, не поддерживая мнимую видимость того, что с ним всё в порядке, и не помнит, как она вообще выглядит, эта улыбка. Он не винит аль-Хайтама в том, что тот его игнорирует — аль-Хайтама не обмануть, он наверняка и сам замечает, что Кавех притворяется. Кавех тоже бы не хотел общаться со лжецом, но от себя не убежать. Он пытается каждый день и каждый день возвращается снова к себе, к тому, кто смеётся и убеждает всех вокруг, что у него нет проблем. Притворяться и помогать всем, кто его окружает, чтобы уменьшить чувство вины — последняя из его возможностей, но и она уже не спасает. Чувство вины настолько огромное, настолько бездонное, что не становится меньше, сколько бы Кавех ни старался. Оно его губит, душит изнутри, заполняет лёгкие и каждую клеточку тела, он сам и есть это чувство вины, они уже неотделимы. Вдох. Кавех прислоняется ладонью к стенке в душе, закрывает глаза и делает два судорожных выдоха, пока не заболит горло и не закружится голова. Этот вечер ему бы провести в таверне, заглушить боль алкоголем, так проще притворяться, но внизу ждёт аль-Хайтам, а Кавех не может его разочаровывать, он ему слишком много должен. — Пахнет вкусно, — произносит он, вялым движением зачесывая назад мокрые после душа волосы и подходя к столу. Аль-Хайтам уже накрывает на стол и раскладывает тарелки, и, откровенно говоря, ужин действительно выглядит неплохо — намного лучше, чем обычно, когда его готовит не Кавех. Он давится своим никому не нужным «спасибо» и криво улыбается, когда на него смотрят. — Приятного аппетита. — Приятного, — коротко бросает тот, садясь напротив, и Кавех опускает взгляд в тарелку, пуская вилкой из одной стороны в другую кусочек боба, приготовленного на пару. — Как работа? — Всё в порядке. Они одновременно поднимают друг на друга глаза, и Кавех замирает, пригвожденный к стулу внимательным, серьёзным взглядом. Улыбнуться снова не получается — моментально атрофируются все мышцы лица, не способные помочь ему дальше играть эту нелепую роль, пока аль-Хайтам смотрит на него так. Кавех чувствует себя студентом, которого отчитывает научный руководитель за глупости в диссертации. Аль-Хайтам отворачивается к своей тарелке. Кавех отправляет в рот боб. — Ты завтра свободен? — Что? — Завтра у тебя есть свободное время? — повторяет аль-Хайтам довольно спокойным голосом, но Кавех больше не разрешает себе встречаться с ним взглядами, поэтому не видит, какое у него выражение лица. Руки начинают чуть дрожать. Если аль-Хайтам спросит, долго врать ему не получится, Кавех не сможет. Лишь бы не спросил. — Вечером открывается ярмарка, мы могли бы сходить. Ты любил посещать её, когда мы учились в Академии, я помню. — Ага, — тихо поддакивает тот и тут же дёргается, вскидываясь. — То есть, да, любил, но… Тебе там нужно выполнить какую-то работу или?.. — Никаких поручений, просто думал, что ты захочешь сходить, — аль-Хайтам ровным движением отделяет лепёшку от пюре. — К тому же, если ты хочешь выплатить весь долг Дори, тебе нужно больше отдыхать. Загоняя себя до такой степени усталости, ты никому не поможешь, себе особенно. — Мне нужно работать, я не смогу, — упорно повторяет Кавех, не в силах даже заставить себя съесть ещё, и прикрывает глаза, но только на мгновение позволяя себе эту слабость. Слова аль-Хайтама как всегда задевают за больное, бьют в самую цель. Кавеху кажется, что он издевается. Накормить ужином, а потом унизить — невозможный, так в его стиле. — Хватит тыкать меня носом в мои долги и попроси кого-нибудь другого поразвлекать тебя, если так скучно, — огрызается против воли, потому что это защитная реакция и потому что, если вывести аль-Хайтама из себя, не придётся терпеть его подобие волнения. Кавех смотрит в стол. Слышит тихий, усталый вздох. — Я не просил тебя меня развлекать, — отрезает аль-Хайтам. Тон его голоса бьёт по вискам на физическом уровне — Кавех упорно игнорирует всю возможную заботу, которую к нему пытаются проявить, и резко поднимается на ноги, отодвигая тарелку. — Ты снова не слышишь, что я тебе говорю, Кавех. Успокойся. — Потому что тебе нужно самому себя послушать и понять, как ты это говоришь, — он отворачивается, потому что аль-Хайтам пытается встретиться с ним глазами. Пожалуйста, просто сделай вид, что тебе плевать, и мы разойдёмся, просит подсознательно, как молится Архонту. — Если я не буду работать, я не выплачу долг Дори, а чем дольше я его не выплачиваю, тем дольше остаюсь здесь. Разве тебе самому не надоело, что я живу с тобой? Аль-Хайтам молчит. Кавех рискует посмотреть на него и замечает, как тот сжимает пальцами приборы. Тоже встаёт из-за стола. — Спасибо за проведённый вместе ужин. Он на плахе. Над ним возносится лезвие и опускается к шее, свистит воздух. Тонкая грань, по которой они ходят каждый день, огибая друг друга и не позволяя себе приблизиться и на шаг, потому что никто не знает, что будет дальше, что за этой линией, какое будущее их ждёт, если они рискнут. Невозможность расчётов, незнание поведения — не другого человека, а своего собственного. Страх — больше даже недоверие, чем просто обычное не. Кавеху кажется, что он несчастлив, просто потому что не даёт себе выбирать счастье, просто потому что, когда ему предлагают отдых, он выбирает работу, а когда любовь — он делает вид, что ей нет места в его жизни. Он больше всего на свете боится, что если ещё раз даст себе слабину, то снова испытает очень сильную боль. Кавех не любит боль; не любит, хоть и привык к ней, хоть она и стала его тенью — или он её, он уже не знает. Голос совести в его голове, почему-то очень похожий на голос Тигнари — по-отечески бархатный и нежный, — снова говорит, что он дурак. Кавех с ним соглашается. — Если ты больше не будешь есть, то убери со стола, — говорит аль-Хайтам, уходя в сторону своего кабинета, и Кавех замирает, когда он проходит мимо. В горле у него копятся слова, жалкие, тихие слова, еле слышные, похожие на шёпот, они колят нёбо и язык — несчастное, дурацкое «извини меня» — извини, которое значит не «я не это имел в виду», а «я не хочу причинять тебе дискомфорт, прости меня, аль-Хайтам, прости, что тебе приходится это терпеть, что ты вынужден жить со мной, прости, что тебе хватило понимания пустить меня в свой дом, а я порчу твою жизнь». Кавех ничего не отвечает — эти слова так и остаются лишь в голове, лишь на языке, готовые сорваться, но он их держит, прилепляя к внутренним сторонам щёк, и не позволяет себе быть искренним. Аль-Хайтам уходит. Он остаётся один на один с ужином, с чужим волнением — вряд ли в самом деле безразличием, но с ним было бы проще, — и снова не знает, что ему делать. Ему хочется пойти за ним, но он только поднимает со стола тарелки и, убрав с них остатки еды в мусорный бак, складывает в раковину.

***

Рассвет птичьим недовольным стаккато врывается в спальню. Кавех, давно вставший, не способный спать дольше нескольких часов, щурится, прислонившись к подоконнику, и думает, что не чувствует уже даже усталости. Просто как будто он высох изнутри, но под оболочкой всё равно есть что-то болезненное и пульсирующее, от чего он не может избавиться. Он слышит, что аль-Хайтам уже встал, но не идёт к нему, прислушиваясь из-за стены, чтобы подгадать момент, когда он уйдёт к себе или в душ, и проскользнуть в коридор, а оттуда сразу на улицу — и на стройку. По правде, ему вовсе не обязательно приходить так рано, но и оставаться дома он не может — стены на него давят, вчерашний разговор нависает над ним, отдаваясь под рёбрами ноющей тревогой, а тревога не вызывает в нём ничего приятного, уж лучше пустота. Кавех стучит по кружке с соком ногтями, наблюдая за мухой, ползающей за стеклом. Мухе, наверное, лучше, чем ему. Ей хотя бы не нужно решать, что делать со всеми этими глупыми человеческими чувствами. Аль-Хайтаму, по правде, как будто тоже не нужно. Да и к тому же, муха архитектурно интереснее… Кавех удивлённо отворачивается от окна, заставляя себя прекратить думать глупости. Если он сходит с ума, то это довольно грустно, особенно для аль-Хайтама, которому Кавех и так задолжал аренду в этом месяце. Из-за этого они, кстати, тоже ругаются. Но не потому что Кавех задерживается с оплатой, а потому что платит в принципе — каждый раз аль-Хайтам достаточно убедительно говорит ему, что в этом нет смысла, и каждый раз Кавех отвечает, что не собирается жить здесь по блату. Он в этом доме гость, пусть у него и есть полное право — и даже документы из Академии — на то, чтобы здесь находиться, это всё равно другое. После того, как Кавех поступил с аль-Хайтамом, пренебрегая их общением в угоду своей работы — даже если думал, что хочет как лучше, — платить аренду — его обязанность. Кавех не наглый, считает, что это чувство в основном только мешает — аль-Хайтам же считает, что это глупость и гордость. Дверь комнаты аль-Хайтама с хлопком закрывается, и Кавех, очнувшись, подхватывает свои вещи и тихонько крадётся в коридор. Не завтракает — и не готовит, как обычно, — давит в себе чувство вины, колоссальное и болезненное, пытается свернуть его до крошечной точки, но только сильнее на себя злится, пока обувается. За дверью дышать легче. Ливень идёт с середины ночи — Кавех слышал грозу, пока пытался спать, — и до сих пор. Город только просыпается, красивый и шумный, наполненный запахами пыли, озона, кофе, специй и травы. Кавеху нравится город, даже если он слишком пёстрый и низкий, даже если ему здесь не место — но ему нигде нет места, потому что он везде живёт взаймы, словно когда-то на свет должен был появиться другой человек, а Кавех просто успел первым. Он делает вдох — по привычке такой глубокий, чтобы заполнить полностью лёгкие, — и рассеянно осматривает улицу. Людей в такую погоду почти нет, все прячутся по домам, козырьки продавцов на Базаре сложены, ученики Академии бегут под плащами и шапками, и Кавеху даже кажется, что всё не так плохо, как он думает. Пока мир вокруг него живёт, даже если сам он давно не может похвастаться тем же, всё не бесполезно. Он торопливо шагает по мокрой дороге, почти бежит вниз, заставляя себя улыбаться только отчасти на этот раз — Кавех любит дождь. В такие дни кажется, что вода смывает с него тяготы и боль, что он может не притворяться, потому что никто не увидит, как ему больно, что дождь гладит его по лицу и обещает спрятать всё то, что Кавех так отчаянно прячет. В такие дни Кавеху становится легче, даже если он сам прекрасно понимает, что это просто самообман — иногда ведь это необходимо, это спасает. Небольшая передышка перед тем, как снова встанет солнце и снова все будут на него смотреть в ожидании очередной ошибки. Пока идёт дождь, в городе и за его пределами на низине лежит туман, и через него не разглядеть чужих печалей, даже если они очень большие. Смерть отца, скорая сепарация с матерью, трудности в учёбе, непризнание, одиночество, Алькасар-сарай, который не принадлежит ему, обман, нежелание быть кому-то должным, быть слабым, сопротивление — и от Кавеха, маленького ребёнка внутри него, который не боится мечтать и широко шагает вперёд, остаётся только поломанный реалиями взрослый человек. Раньше Кавех не верил, что это случается со всеми, хотел сохранить в себе эту наивность детского разума, иначе воспринимающего мир, но, ожесточённый битвой с ним, в итоге лишь попал на арену с самим собой. Смотрит — на себя, дерётся — с собой, и каждый день себе проигрывает. Ему не везёт, удача очень редко бывает на его стороне, но Кавех и не злится на судьбу за это — он заслуживает. — Сегодня работ не будет, — как удар под дых. Рабочий удивлённо смотрит на Кавеха, стоящего под дождём и заглядывающего в окошко помещения с инструментами, и панибратски упирается локтем в раму. — Тебе разве не сказали вчера? Сегодня ведь начало ярмарки, все будут там. — Видимо, прослушал, — лепечет Кавех рассеянно, отчего-то громче обычного слыша звук капель и чужих шагов. В глаза льёт дождь, волосы мокрые уже насквозь, как и рукава рубашки, и он пришёл сюда с надеждой избавиться от мыслей с помощью физической нагрузки, а работ сегодня не будет. Замечательно. — Что ж, тогда… до завтра, получается? — Получается, — поддакивает не очень довольно мужчина, фыркнув. — Не перерабатывай, парень. Иди лучше расслабься, — и, перегнувшись, хлопает по предплечью, до которого еле дотягивается. Кавех дёргается — скорее от неожиданности, чем от того, что прикосновение неприятное, — и кивает. В таком случае, видимо, сегодня ему всё-таки стоит посетить таверну, раз вчера с этим не вышло. Кавех зачесывает волосы, спадающие на глаза, и сворачивает за угол. Запах пыли и травы бьёт в нос так резко, что он почти задыхается, но это приятный запах — тёплый, домашний, чего-то настоящего, живого. Очередное доказательство, что он не застрял в том дне Сабзеруза и что он не пластинка в проигрывателе, прокручиваемая раз за разом на острой игле. Идти на ярмарку, слушать чужие смех и веселье, смотреть на компании друзей, на полные семьи, на то, как люди проводят друг с другом время, отпускают заботы… Кавех любит это — любил раньше. Сейчас он предпочитает проводить время иначе, находит другие способы спасти себя, даже если они неприятные, даже если вредят его здоровью, но они срабатывают лучше и быстрее, а, значит, надёжнее, чем прогулки в одиночестве на праздниках, которые для одиночек не предназначены. Кавех открывает дверь таверны, его встречают разговоры и звон стаканов, отрезая шум дождя. Он садится возле окна, прислоняется к холодной стене виском, прикрывает на мгновение глаза и заказывает себе выпить. На стол опускаются тарелка с фруктами и какие-то дешёвые закуски, Кавех не смотрит, только сосредотачивается на ощущении влажной ткани на коже плеч, чтобы не думать о том, что он в очередной раз подводит аль-Хайтама. Сейчас они могли бы быть вместе, он ведь его звал. Кавех понятия не имеет, какие цели он преследует, ведь не мог же он пригласить его просто так? В итоге, и на работу не пошёл, и на ярмарку не попал — первые дни всегда самые оживлённые. Он ужасный друг, просто отвратительный. Может быть, так даже лучше. Он отпивает из своего стакана — вкус сладкий, послевкусие горькое, жжёт горло и кончик языка, но приятно. На краю — долька харры, и Кавех снимает её, отправляя в рот, и жуёт. Играет ненавязчивая мелодия бансури, ситары и багламы. Подсознание услужливо рисует ему Малую Властительницу Кусанали, доверительно-умным тоном рассказывающую ему об исследованиях одним учёным из Амурты, имя которого Кавех, конечно, не вспомнит — лишь бы не слушать голос совести. Связи человеческого состояния и его тела так тесны, что невозможно отделить одно от другого. Он писал, что тело всегда отражает мысли, как бы сильно человек ни пытался их скрыть: оно самый главный враг для тех, кто пытается жить не своей жизнью, первый источник информации для тех, кто знает, куда смотреть. Слова предают, действия расходятся, и только тело непременно шепчет правду. Человеческая оболочка — источник проблем. Кавех, по правде, устал быть человеком. Он постоянно совершает ошибки. Кажется, люди вокруг делают их куда меньше — или лучше скрывают. Ему всё время видится, что окружающие намного лучше, чем он, справляются со своей жизнью: принимают себя, берут ответственность за свои решения, идут дальше, забивают на проблемы, слушают своё тело и сознание. Кавех так не умеет. У него всё внутри горит, переворачивается в хаосе с ног на голову, колет его под рёбрами вечным напоминанием о том, что он всё делает не так и разрушает свою жизнь. Он отталкивает людей. Он не позволяет о себе заботиться. Он не умеет принимать помощь. Он слишком во всём — в том, что делает, и в том, что не делает. Он чувствует себя уставшим и потерянным, одиноким, но лишь потому, что он сам это выбирает, не позволяя никому приблизиться. Что ему мешало сказать аль-Хайтаму «да»? Что мешало ему не обижать его, не заставлять думать, что Кавех испытывает к нему неприязнь? Почему он просто не может быть нормальным человеком? Кавех опрокидывает в себя остаток алкоголя в бокале и наливает ещё. Он хочет сбежать из собственного тела, оно ему противно. Аль-Хайтам даже не знает, что у него на душе. Единственный, кто его знает — Тигнари, но лишь потому что с ним не нужно говорить, он и так всё видит, считывает с его тела, знает всё ещё до того, как Кавех хотя бы взглядом покажет, о чём думает. Кавех ненавидит говорить о проблемах вслух, он и так чувствует слишком много вины, чтобы справиться ещё и с ощущением, что занимает место в жизни человека, когда ему, может быть, и не хочется его слушать. Тигнари достаточно прямолинеен и уверен в том, что видит, чтобы не спрашивать, а ставить перед фактом. Иногда он знает о Кавехе больше, чем он сам. Может, ему тоже нужно было учиться на даршане Амурты, чтобы лучше себя понимать? — Где бы ты ещё мог быть, если не здесь? — замечает голос Тигнари, на этот раз не в его голове, а в действительности, и рука хлопает его по плечу. Кавех оборачивается, встречаясь с ним глазами. Сайно машет ему рукой. В последнее время их редко когда можно встретить по одиночке, если дело не касается работы. Кавех салютует им стаканом. Перед Сайно открываться не то чтобы некомфортно, просто у Кавеха нет сил отрицать. — Знаешь, твоя прострация тебя когда-нибудь погубит. — А можно узнать точный день, когда это случится? У меня много дел; не знаю, смогу ли внести это в свой список. — Несмешно, — фыркает Тигнари, садясь напротив, и Сайно опускается рядом с ним. Неотделимые — и не надоедает им? — Тебе вообще никогда не смешно, — отзывается Кавех. — А ты не огрызайся, — советует тот и забирает у него бокал. Кавех не сопротивляется, покорно выпрямляясь и приподнимая открытые ладони в знак полной капитуляции перед ним и его прямолинейностью. Змеиная настойка в бокале, перемешанная с каким-то сладким коктейлем, оседает на языке. Тигнари ещё что-то говорит, но Кавех не слушает. Он смотрит за окно, по стеклу которого расползаются водяные разводы, и позволяет себе ни о чем не думать. Его чувства, его разум… Он не ощущает даже движение времени. Такое состояние лучше, чем барахтаться в эмоциях — что угодно лучше этого. Поэтому он снова в таверне, поэтому он опять пьёт, зная заранее, что аль-Хайтаму будет неприятно, что он снова войдёт в его дом, дыша перегаром, но вина далеко — за пудом тумана в его голове, ждёт, когда наступит завтрашнее похмельное утро. — …у него точно не все дома, — случайно доносится до его слуха грубый смех из-за соседнего столика. — Ты видел, как он общается с людьми? Как будто со справочником, даже в глаза не смотрит. Он же, кажется, больной какой-то, нет? Человек, который не понимает, как работает социум — и кто подумал, что поставить его на место мудреца — отличная мысль? Он же окончательно развалит Академию. И так уже… — Да, один другого хуже, — отвечает ему другой, более высокий, пронзительный голос. Кавех напрягается от предчувствия, ощущения, что он становится свидетелем разговора, который ему наверняка не понравится, и смотрит на Тигнари. Его длинные уши замирают, выдавая, что он тоже прислушивается. Они встречаются взглядами, и Тигнари неопределённо качает головой. — Но Хайтам худший вариант. Я действительно слышал, что он… Кавех резко оборачивается, внезапно разозленный и оскорбленный, дёргается так сильно, что едва не роняет посуду: несколько харри, упав с тарелки, летят на пол, но Кавех игнорирует хлипкий, глухой хлопок от разлетевшихся по полу ошмётков. — А что же вы тогда сами не станете мудрецами, раз такие умные, а? — насмешливо спрашивает Кавех, навлекая на себя внимание нескольких пар злых глаз. — Вы-то наверняка справились бы лучше, правда? — Мать не воспитала, что ты лезешь в чужие разговоры? — грубо отвечает парень, Кавех видел его как-то в Академии — кажется, Поллаб, — и вскидывает руку. Внутри всё резко обрывается, моментально отрезая реальный мир от слуха, и в голове наступает звенящая пустота. Тигнари хватает его за рукав рубашки, потому что замечает, что Кавех сжимает пальцы в кулаки, очевидно, собираясь встать. Кавех и сам не знает, зачем, только краем глаза замечает, как флегматично Сайно придвигает к себе его недопитый и отобранный Тигнари бокал, продолжая прятаться в тени. Конечно, если бы недовольные заметили генерала махаматру, они бы тут же закрыли рты. — А тебя, что ты ведёшь себя, как предатель последний? — шипит Кавех, всё же поднимаясь на ноги, и Поллаб повторяет за ним. Слышится усталый вздох Тигнари, так и не отпустившего его руку. Все посетители в таверне моментально затихают, следя за развернувшимся зрелищем, и только хозяин, напряжённо замерший у стойки, недовольно хмурится. — Если считаешь себя таким умным, иди в Академию и встань на его место, рискнёшь? Как критиковать пьяным в пабе, так вы все первые, а как что-то сделать, чтобы изменить, вас и след простынет. — Да не слушай ты его, Поллаб, — фыркает, перебивая, его товарищ и закатывает глаза. — Разве можно ждать чего-то другого от подстилки Хайтама? Кавех, кажется, физически чувствует, как начинает багроветь. Не от стыда, от злости, такой сильной злости, что даже пространство вокруг него как будто искрит, если бы это было возможно — но только Дендро глаз бога неприхотливо мелькает в свете настенного фонарика, когда Кавех жёстко сбрасывает с рукава пальцы Тигнари. — Прошу, не говори, что действительно собираешься драться в таверне, — шипит почти на самое ухо тот, но Кавех только раздражённо бросает на него быстрый взгляд под гогот компании напротив. — Кавех… — Точно ведь, они же даже живут вместе… Кажется, Хайтам оплачивает все его счета, нет? — поддакивает Поллаб ехидно, отворачиваясь всего на мгновение, чтобы посмотреть на друга, и этого мгновения хватает, чтобы Тигнари сделал шаг назад, внезапно покорно пропуская Кавеха, а тот занёс кулак для удара и со всей силы впечатал его в чужое лицо. Колени Поллаба прогибаются от силы удара, он упирается ладонью в спинку дивана, с которого до этого встал, и хватается за челюсть. Кавех не чувствовал себя так правильно уже, кажется, целую вечность, но сейчас он будто выпускает из себя все те чувства, что томились внутри в ожидании, и ощущается это как глоток свежего, лесного воздуха после жаркой пустыни, как холодная вода ванной. Кавех отряхивает руку, разминая кисть, и, только Поллаб поворачивает голову, чтобы возмутиться, снова бьёт. Он переступает какую-то тонкую грань, возведенную между ним и обществом, переступает и давит её ногой, продавливая землю. Кавех ощущает удовлетворение, пронзительно трезвея, хотя минуту назад и просто выйти из таверны не смог бы, не споткнувшись, и сжимает пальцами ткань чужой накидки так сильно, что краснеет кожа. — Сдурели?! — чья-то рука, видимо, владельца, грубо хватает его за воротник рубашки и тянет назад, но Кавех не поддаётся, упираясь подошвой ботинок в пол таверны. — Немедленно прекратите! Хотите решать вопросы дракой — идите на улицу! Спустя мгновение под дых Кавеху прилетает кулак, и он непроизвольно сгибается, скорее по инерции, чем от боли — боли он не чувствует, она притупляется адреналином и злостью и пульсирует где-то на периферии, в висках и пальцах, но не настолько, чтобы он мог подумать прекратить. Он отвечает, бьёт локтем, и это становится похоже на стычку, в которой они просто пытаются задеть друг друга больнее, его тянут за волосы, выправляют рубашку в попытке ухватиться, и в итоге они оба кубарем катятся по нескольким ступенькам у входа в таверне, оказываясь в луже. Кавех падает на землю, скользит ладонью по влажной дороге и моментально вскидывается, когда слышит, как рядом с ним Поллаб пытается подняться. — Чтобы не видел вас здесь ближайшую неделю! — бросает вслед владелец, хлопая дверью, и Поллаб с Кавехом злобно переглядываются. Дверь снова скрипит, открываясь, и на порог выходят Сайно с Тигнари. Увидев их, Поллаб заметно тушуется. — Это всё ты виноват! Придурок, — пыхтит он всё равно, видимо, не желая оставлять последнее слово за кем-то другим и поправляя безнадёжно испачкавшуюся накидку в попытке стереть с неё грязь, но почти сразу бросает это дело. — Кто в здравом уме лезет во время спора в драку?! Мы вообще не с тобой говорили! — Будет тебе уроком не распускать свой грязный язык, — практически плюёт Кавех, тоже встав на ноги, и неаккуратным, рваным движением убирает назад волосы, снова промокнувшие за секунду под ливнем. — И сам ты придурок. — Ну всё, хватит, — Тигнари накидывает на него свой плащ и вытирает ладонью капли грязи с щеки. Поллаб шумным шагом удаляется прочь от таверны. — Стало легче? — Да, — огрызается Кавех. Этого хватает, чтобы успокоиться, и он выдыхает, прикрывая глаза. — Стало, — добавляет уже тише. — Ну и как ты это объяснишь? Люди вечно болтают всякое, неужели на всех теперь кидаться? — голос Тигнари, недовольный и полный скепсиса, должен вызвать чувство вины, но почему-то не вызывает. Кавеху не стыдно, он поступил бы так ещё раз, и снова, и по третьему кругу, даже если бы не был пьян, потому что это несправедливо. Никто не знает, каково аль-Хайтаму на его посту мудреца, и никто не имеет права его судить. Костяшки противно ноют и саднят, кажется, в драке он стёр с них кожу, но лишь поверхностно — это тоже приводит в чувство. — Кавех правильно поступил, — поддерживает неожиданно Сайно, и они удивлённо на него смотрят. Кавех внезапно думает, что эта драка — то, чему его друзья позволили случиться. — Если я узнаю, что кто-то поливает грязью Тигнари, я не буду даже разговаривать. — Какие же вы… — бормочет Тигнари, в очередной раз громко вздыхая, и отворачивается, видимо, решив, что на этом выяснение обстоятельств и сам разговор окончены. — Ладно, Архонт с вами. Пойдёмте ко мне, на ярмарку теперь нет смысла идти. От его слов Кавех чувствует тошноту — она структурируется острыми углами у него в желудке и поднимается к горлу, противная и вязкая, тошнота эта от вины и бессилия — даже ненамеренно он умудряется портить людям жизнь, даже когда не старается, даже когда старается не испортить. Тигнари, вероятно, безопаснее и лучше было бы не общаться с ним — очевидно, что невезение Кавеха заразно и передаётся воздушно-капельным путём за мгновения нахождения с ним в одном пространстве, даже если это нахождение случайное. Кавех сжимает дрожащие пальцы и прижимает их, холодные и влажные, к ноющему боку. — Я испортил вам вечер… — выдавливает из себя вместо очередного невысказанного вслух «прости», и Тигнари кидает на него ласковый взгляд — достаточно ласковый, чтобы Кавех в него поверил. — Тебе необязательно возиться со мной, проведи время с Сайно. — Похоже, этот чудик хорошенько приложил тебя по голове, — тёплая ладонь Тигнари касается его лба. — Дурак ты, Кавех. Ярмарка будет идти ещё неделю и никуда от нас не денется. Тем более, сегодня дождь, так что, видимо, это была судьба. Не говори глупостей и пошли. Кавех, и правда, дурак. Но не настолько, чтобы сопротивляться, и не настолько, чтобы говорить ещё хоть что-то — дома у Тигнари всегда тепло, пахнет уютом и цветами, и Кавех любит бывать у него в гостях, потому что это похоже на живое детское воспоминание, в котором он может побывать без последствий, и потому что там он чувствует заботу, а дружескую или настолько им гиперболизированную, что почти родительскую, — это неважно. Он знает, что там его будут ждать горячий травяной чай, тихие разговоры, шелест карт Сайно и шерстяной плед. Он хочет туда возвращаться намного чаще, чем признаётся. — Потом поплачешь от благодарности, пошли, пока у Тигнари хвост окончательно не промок, — Сайно подхватывает его под локоть, потому что Кавех стоит слишком долго, погруженный в размышления и чувства, и ведёт его по тропинке вниз. Как бы он ни сопротивлялся тому, что Сайно теперь тоже часть их дружеской компании — раньше в ней состояли только Тигнари и сам Кавех, — это не казалось неправильным. С ним тоже можно было поговорить, тоже можно было провести время. Он другой, но он тоже человек — и у него тоже интересные взгляды на мир. Кавех рассеянно улыбается, когда Сайно смотрит на него и, помедлив, дружески хлопает по спине. Кавех не жалеет о том, что ввязался в драку, даже если завтра, когда он вернётся домой — а сегодня он точно уже никуда не пойдёт, — они снова будут ругаться с аль-Хайтамом.

***