Пока я не соберу себя заново

***

Кавех открывает глаза и тут же их закрывает. В голове мутно и как-то неприятно много мыслей. Кажется, ему снились кошмары, но он не помнит, что именно это было, да и не хочет вспоминать. Он переворачивается на бок, поджимает под себя колени и трёт лоб рукой. Боль вспыхивает, как напоминание о том, что он снова в реальности, за пределами этих переплетений образов, которые он не может уловить. Болит под рёбрами. Болит лицо. Не разгибаются от острой боли пальцы. Кавех распахивает глаза и еле слышно выдыхает. Виски тоже простреливает, а в горле встаёт ком. Но эти чувства успокаивают что-то внутри него, что-то тревожное и ноющее, что не оставляет его год за годом. Из приоткрытого окна бьёт солнечный свет — плотные занавески распахнуты лишь наполовину, но этого хватает, чтобы осветить комнату. Видимо, ливень закончился ночью. Кавех не помнит, слышал ли шум дождя, когда его укладывали спать в гостиной. — Проснулся? — раздается над головой голос Тигнари, тихий и спокойный. На тумбочку рядом опускается стакан, звякая о дерево. — Выпей, станет легче. — Просто убей меня, — бормочет Кавех и зарывается лицом в подушку. Всё слишком ярко, слишком громко и слишком реально. В памяти внезапно всплывает воспоминание о том, что вчера случилось, но вместо того, чтобы вызвать новый виток вины, это ощущается как… удовлетворение? Кавех снова переворачивается и смотрит на Тигнари, приоткрыв один глаз. — Дай мне полчаса, и я уйду. — Ты мне не мешаешь, — говорит Тигнари и бровью не поведя. Он не замечает, но Кавех благодарно на него смотрит — или замечает, но не акцентирует внимание, что ещё лучше. — Оставайся, сколько захочешь, пока не полегчает. — А мне уже легче, — говорит Кавех и садится через силу. Он смотрит на стакан с мутной жидкостью и, не спросив, что это, выпивает до дна. Внезапно чувствует жажду, но просто улыбается. — Видишь? Ты меня излечил! У тебя волшебные руки. — Знаешь, тебе стоит прекратить считать, что ты лучше знаешь, как другим людям будет удобнее, — Тигнари забирает у него пустой стакан и смотрит прямо в глаза. Это тоже больно. Кавех не отводит взгляд, но улыбка у него меркнет — он чувствует, что перестаёт её контролировать под внимательным, читающим всё, что у него внутри, взглядом, и тушуется. — Останься хотя бы на завтрак. У меня есть бирьяни, но могу предложить тебе салат или, может, орехи аджиленах в сахаре… Кажется, Сайно оставлял самосу, когда уходил на работу. — Ладно-ладно, — сдаётся тот, поднимаясь на ноги и вяло потягиваясь. Тело снова ноет, но уже приятно. Настроение его, когда он у Тигнари дома, как обычно моментально стремится ввысь. — Ты так вкусно рассказываешь, что я не могу тебе сопротивляться, — он поворачивается, чтобы взять в руки плед, которым его укрыли ночью, и складывает его, убирая на подушку. Голова проходит. Ему становится хорошо, будто он в самом деле дома, пусть и временном — но ощущается это именно так. Сложенное одеяло выглядит так, будто осуждает его за что-то, но, пока Кавех с Тигнари, он не собирается этому поддаваться. — Тем более, ты хорош в кулинарии, а я соскучился по еде, которая приготовлена не мной… Кстати, я не рассказывал, что вчера вечером вернулся домой, а аль-Хайтам стоял у плиты? Представляешь? Я так толком и не попробовал, что он там приготовил, но, кажется, он наконец пошёл дальше риса на пару и нарезанных овощей… Он вдруг слышит смешок Тигнари и оборачивается, замечая его стоящим на пороге с непонятным выражением на лице. Кавех удивлённо изгибает брови и идёт за ним на кухню. — Что это за смешок такой? Я что-то не то сказал? — Ты так сильно не хочешь подпускать к себе аль-Хайтама, что говоришь о нём даже тогда, когда никто не спрашивал, — поясняет послушно Тигнари, усаживая почти насильно возмущённо вскинувшегося Кавеха за стол, и треплет его вдруг по волосам, отворачиваясь к шкафчикам с посудой. Только он собирается опровергнуть все нападки в свою сторону, как Тигнари добавляет: — Как руки, кстати? — Твоя мазь помогает, — вздыхает Кавех, рассматривая костяшки, всё ещё красно-синие, но уже не так значительно, как вчера. Перед ним ставят тарелку с нарезанными харрой и персиками зайтун. Он молчит несколько минут, пока Тигнари сервирует стол и заваривает чай, но, не сдержавшись, устало закрывает глаза и резко опускает голову, ударившись лбом о дерево поверхности. Слышится его приглушенное: — Неужели я вчера действительно переборщил?.. Я не собирался влезать в драку, да и не настолько я был пьян… Я просто… — Кавех обрывает себя на середине мысли. — Я понимаю, — рука Тигнари гладит его по плечу, а сам он, Кавех слышит, садится рядом на стул. — Ты знаешь, что я предпочитаю держаться в стороне от подобного решения проблем, но… — Кавех поднимает голову. — Но?.. Тигнари улыбается. — Но я думаю, ты правильно поступил. Поспешил, конечно, но тебе это было необходимо, и лучше бы ты пошёл и взял задание от Катерины по зачистке территории, чем бил кого-то из Академии… Впрочем… — он убирает руку и раскладывает по тарелкам бирьяни. — …смачно ты ему вмазал. Я загордился. — Ага, конечно, — подначивает Кавех, улыбнувшись и чуть пихнув Тигнари в плечо, и пару секунд они ещё шуточно толкаются, пока, наконец, не приступают к завтраку. На душе у Кавеха становится спокойнее, а тошнота и слабость окончательно уходят благодаря настойке, которую ему принёс Тигнари в постель, и ест он с проснувшимся внезапно аппетитом. Поддержка влияет на него особенно хорошо в такие дни, ему сразу кажется, что и вовсе он не сломан, а если и сломан, то это решаемо, и вообще все его проблемы намного проще, чем выглядят. Кавех думает, что жизнь его на самом-то деле довольно хороша — в ней есть Тигнари, его лучший друг, и аль-Хайтам, который помогает ему, даже если Кавех не умеет принимать помощь, и Сайно, который сидит с ним иногда, уча играть в Призыв Семерых, чтобы отвлечь от проблем. У него достаточно причин, чтобы радоваться, — хотя бы тот же вкусный завтрак в гостях друга. Когда он цепляется за эти мелочи, ему легче переносить тяжесть на плечах и даже сердце не стучит бешено в грудной клетке, как это бывает обычно по утрам. Кавех отправляет в рот очередную ложку риса. Аль-Хайтам, наверное, будет вне себя, когда Кавех вернётся. Он, конечно, не обязан ему отчитываться, но это вовсе не значит, что ему не устроят взбучку. Стоит поторопиться, пока он не ушёл на работу, и сказать, что с ним всё в порядке. В прошлый раз, когда Кавех не вернулся ночью домой — познакомился с каким-то пустынником, и они, разговорившись, пошли смотреть на звёзды за городом, где и уснули, — аль-Хайтам едва не поднял на уши весь Сумеру. Кавеху ещё никогда не было так стыдно за то, что он поднял столько шума, хотя вины его тут не было — он не просил аль-Хайтама волноваться или искать его в случае чего. Просто теперь это очередное его чувство ответственности — или вины, он пока не понял, — разбираться с волнением аль-Хайтама, которому, оказывается, не всё равно, куда Кавех девается по ночам, если его не забрать с таверны. Забирает он его с таверны, видимо, именно по этой причине. Контролировать всё на свете аль-Хайтам любит больше всего. — Просто всё у вас с Сайно, — бормочет вдруг Кавех, отпивая сок из стакана, и ухо Тигнари вопросительно дёргается. — Я имею в виду… Как так вышло, что вы даже не ссоритесь никогда? Понимаете друг друга с полуслова и всё такое… — Всё тебе объясни да покажи, Кавех, — спокойно отвечает Тигнари, отодвигая в сторону пустую тарелку, и складывает на столе руки. Кавех намеренно не поднимает голову, потому что боится встретиться с ним взглядами. Тигнари всегда читает его слишком просто, и не всегда это то, что Кавеху нужно; сейчас — не нужно. — Наивно думать, что мы не ссоримся. Мы ссорились раньше зачастую так громко, что летали посуда и горшки с цветами. Мы стараемся слушать друг друга, но не всегда возможно избежать столкновение двух характеров. Главное, что мы не обижаем друг друга и всегда находим выход из ситуации. Теперь мы оба знаем, чего хочет другой, и уважаем как и желания, так и личные границы. — Как взрослые, что ли? — слабо шутит Кавех, но Тигнари только насмешливо наклоняет голову. — Хорошо, понял. Сайно хотя бы умеет разговаривать… С аль-Хайтамом, кажется, невозможно говорить. Иногда я сомневаюсь, что он вообще может чувствовать. — Как будто с тобой так просто обсудить что-то личное. Ты же сразу агрессируешь. Может, ты просто намеренно закрываешь глаза на его чувства? — спрашивает неожиданно Тигнари, отведя взгляд, и Кавех выпрямляется, понимая, что это правда. — Ты же сам его к себе не подпускаешь, а потом удивляешься, что вы не ладите. Любые отношения — это работа двух сторон. Если ты не даёшь ему узнать тебя, он и не сможет понять, как ему себя вести. Не думал об этом? Кавех замирает, потому что, кажется, весь воздух выходит из его лёгких и в принципе покидает пространство — но лишь на мгновение, в следующее он уже может вдохнуть и непонимающе моргнуть. Действительно… он ведь и не спрашивал ни разу аль-Хайтама о том, что он чувствует, не пытался поговорить с ним, только закрывался и ругался, чтобы ничего не обсуждать и чтобы, не дай Селестия, ему не залезли в душу. Да и чувство вины не давало ему позволить им стать ближе и наконец прекратить быть этими людьми, которые живут вместе и, кажется, находятся друг от друга на расстоянии метра, но на самом деле так далеко, что не докричаться, даже если сорвать голос. Кавех не считает себя достойным быть его другом, он ведь обидел его когда-то, сказав ему, что аль-Хайтам слишком далёк от понимания его мира и что у него нет времени на то, чтобы слушать нравоучения — много идей и проектов, которые могут улучшить жизнь другим. О себе он тогда не думал. Как и об аль-Хайтаме. Знаешь, тебе стоит прекратить считать, что ты лучше знаешь, как другим людям будет удобнее. — Ты прав, наверное, — лепечет он еле слышно, начиная подниматься из-за стола. — Пора возвращаться. Спасибо за завтрак и за… всё остальное. Тигнари встаёт следом за ним, потянувшись к крючку у двери и снимая с него накидку Кавеха. Он весь в своих мыслях, поэтому обувается по наитию, даже толком не осознавая этих действий, и плащ забирает тоже в прострации. Всё это время он называл аль-Хайтама не способным в чувства, но, видимо, единственным, кто действительно на них не способен, был он сам. — Кавех, — зовёт Тигнари, когда тот уже переступает порог. — М? — он оборачивается. — Аль-Хайтам приходил ко мне недавно, — Тигнари прислоняется плечом к дверному проёму и складывает на груди руки. Хвост его расслабленно ведёт кончиком по полу из стороны в сторону. — Спрашивал, понравится ли тебе идея сходить на ярмарку, сказал, что ты любил на ней раньше бывать, когда мы учились, что это был способ заставить тебя расслабиться. Ещё, что ты выглядишь уставшим. — А ты что?.. — севшим голосом спрашивает Кавех, смотря на него широко распахнутыми глазами. — Ответил, что это хорошая идея. Поэтому вчера мы с Сайно и пошли на ярмарку в дождь — хотели найти вас, но быстро поняли, что, видимо, что-то пошло не так, и ты в таверне. Кавех молчит. Он смотрит на Тигнари, но как будто куда-то сквозь него, на стену дома внутри, на уличные ботинки за порогом, на ступеньки под его ногами, на вазу, цветы, оконную раму слева, и в голове у него не то что темнота — там вообще ничего нет, ни одной мысли, даже звона. Кавех будто вообще перестаёт существовать, нет ни его, ни боли, ни чувства вины, ничего, и длится это будто всю его жизнь, будто он сразу теряет все воспоминания обо всех своих эмоциях. В себя он приходит, когда снова слышит голос Тигнари. — Поговори с ним об этом, — и слабый хлопок двери. Поговорить. Да, думает Кавех, медленно начиная идти, надо, пожалуй, поговорить. Только вот, что говорить-то?.. По его опыту, разговоры ни к чему не приводят. Разговоры с матерью, например, Кавех не любил — последние из них были громкими, болезненными, острыми, приходились на стыки, кололи ноги и руки. Ты виноват, ты виноват, виноват, виноват, виноват… в каждом её движении и в каждой фразе, пока он, наконец, не поверил, что это истина. Кавех верит, что это «виноват» уже давно въевшимися линиями лежит на его костях, на каждой из них, потому что это его суть и его бремя и потому что он несёт его ещё со смерти отца. Он виноват. И говорить тут не о чем. Разве сейчас иначе? Он стал холодным ко всему, что его окружает, потому что таким образом можно предотвратить ошибки, потому что так можно никому не сделать больно, потому что тогда люди не будут привязываться, не будут строить ожиданий, тогда Кавех не будет портить им жизнь, не будет мешать. Мысль, что всё может быть иначе, не даёт ему покоя. Она хлёсткая и скручивает мышцы, но всё равно находится в голове. Опять это осознание, что он сам себе ставит палки в колеса, что всё может быть намного проще, стоит ему только позволить себе пойти по простой дороге, а не лезть через тернии, — и Кавех едва не проваливается в метафорическую яму своей рефлексии. Кавех уверенно сжимает пальцами саднящую кисть руки. Прямо сейчас он возьмёт свою жизнь в руки и всё изменит. Переступит порог дома и, вместо того, чтобы игнорировать свои чувства и аль-Хайтама, заставит себя посмотреть на ситуацию со стороны. В конце концов, хуже не станет. Он надеется. Нельзя, наверное, всё время жить только в своей голове. Он так упивается своими страданиями, что часто забывает, что вокруг вообще-то тоже живые люди, которые способны принимать решения. Кавех не специально, он знает, что другие могут сами выбирать, что им делать, что они могли бы оттолкнуть его, если бы не хотели помочь, но и он просто так не способен перестать быть собой. Ему грустно и стыдно, и в то же время он до сегодняшнего дня поступал так, как мог, как казалось правильно в моменте, и искренне верил, что оберегал тех, кого любил. И сейчас верит. Но слова Тигнари что-то трогают в его душе, поднимают в ней горячее чувство, толкающее бежать, что-то делать, искать пути — он чувствует себя сегодня лучше, чем за всю неделю, и не хочет терять это ощущение. Если есть возможность что-то исправить, почему бы не попробовать? На улице ярко светит солнце. Кавех шагает по тропинке в сторону города, то и дело ныряя под тень веток деревьев, шевелящихся от лёгкого ветра. Пахнет озоном, землёй и прибитой листвой; тропические дожди всегда сильные, а ночью, похоже, он шёл, не переставая. И всё же земля уже сухая, лишь изредка ботинки проваливаются там, где прогалины ещё влажные. Кавех старается наслаждаться тем, что видит, замедлиться, почувствовать, что у него ещё есть этот мир, и он в нём тоже есть, такой, каким был всегда — и мир до сих пор его не выплюнул, хоть и изрядно пожевал. На подходе к городу он даже чувствует, что способен поделиться с аль-Хайтамом частью своих переживаний, чтобы тот хотя бы понимал, в чём дело, но, видимо, что-то в его судьбе всегда напоминает Кавеху, где его место. Он едва отходит от ворот, как замечает идущую ему навстречу Дори. Как всегда собранная и одинокая, словно тень, она шагает вперёд быстрым шагом, пока не замечает Кавеха. Взгляд её вспыхивает, шаг становится ровнее и спокойнее, и всё же она продолжает идти. В какой-то момент Кавеху кажется, что она вот-вот пройдёт мимо, но на расстоянии вытянутой руки Дори хватает его за подол плаща и тянет к себе, недовольно взирая поверх тёмных очков. Взгляд её внимательно проходится по нему с головы до ног, как проскальзывает грубо внутрь, в самую душу, без разрешения. Неприятное ощущение. Кавех мгновенно вспоминает, что не выплатил ещё ежемесячный платёж, и горло его сжимает стыд. У него нет всей суммы. — Давно не виделись, Кавех, вижу, настроение у тебя отличное, — вкрадчиво начинает Дори, глядя на него снизу вверх. Кавеху кажется, что она уже увидела в нём всё, что хотела, и теперь просто желает убедиться, что поняла правильно. Перед ней Кавех всегда всего лишь маленький ребёнок, который потерял родителей и не знает, куда ему идти. — Я думала, мы договорились. По доброте душевной я сделала тебе скидку, разрешила платить частями, а ты решил не платить вовсе? — Я знаю, конечно же, Дори, и я тебе благодарен за то, что ты для меня сделала, просто сейчас… — Кавех непривычно для себя мнется, пытается выдавить улыбку, но вместо этого получается какая-то гримаса. Каждый раз одно и то же, каждый месяц, каждую их встречу. Занимать денег больше не у кого, работа на стройке начинается для него только ближе к вечеру. Если бы вчера не было выходного, у него бы были деньги, но… — Мне нужно ещё немного времени, хорошо? Всего пара дней, и я отдам платёж. Ты же знаешь, что я не стал бы тебя обманывать, ни за что. Он смотрит ей в глаза, надеется, что этого будет достаточно, всего лишь ещё одно обещание, хуже не будет, — но внутренне снова сгорает от стыда. Долг давит, мешает существовать в этом мире. Каждый раз, когда он хочет расслабиться, вздохнуть полной грудью, он напоминает себе, что несвободен. — Что ж ты так нерасторопно, Кавех, — Дори опускается на поднявшуюся подушку и подлетает чуть выше, перехватив его не за край плаща, а за воротник, и нарочито заботливо поправляет его, хотя, Кавех уверен, складок на нём нет. — Я дам тебе ещё пару дней в этом месяце, но в следующем прошу не задерживать платёж! — К-конечно… — Кавех отводит взгляд. Ещё немного — и он провалится под землю, но так, наверное, даже лучше. — Я постараюсь… — Постарайся! — она смеётся и щёлкает его по носу, словно это всё ничего не значит. Для неё, наверное, и не значит — у неё нет таких проблем с деньгами, и ей не сложно дать ему острочку в эти несчастные пару дней, просто она напоминает Кавеху, что его жизнь не только в его руках, и он её прекрасно в этом понимает. И совсем не винит. — Может, хочешь попробовать отыграть часть денег обратно? Что скажешь? Небольшой спор, и, если ты выиграешь… — Нет-нет, — Кавех нервно выпрямляется, мягко убирая её руки, и снова пытается улыбнуться, на этот раз удачнее. — Никаких споров и скидок… В прошлый раз, с его удачей, его долг вырос на несколько неприятных тысяч. Больше он не собирается на это попадаться, как бы сильно ни хотел, чтобы в этот раз ему повезло и это сработало. Нельзя ему надеяться на судьбу, только на себя, он это уже давно понял. — Как хочешь, — Дори пожимает плечами, спрыгивает обратно на землю и беззаботно машет ему рукой. — Тогда встретимся через два дня! Не забудь. — Забудешь тут, — бормочет он ей вслед, хотя она, скорее всего, вряд ли его уже слышит, и вздыхает. Лёгкие опять становятся очень маленькими, ему не хватает кислорода, и он закрывает глаза, заставляя себя максимально тихо втянуть воздух через нос и дважды выдохнуть. На этот раз хватает всего трёх вдохов, чтобы успокоиться, но запал пропадает окончательно, и домой Кавех уже шагает совсем понурый. У некоторых людей бывают плохие дни. Некоторые люди чувствуют себя плохо лишь иногда, когда всё, кажется, валится из рук. Кавех иногда чувствует себя хорошо. Это обманчивое ощущение всегда кажется чем-то, ему не принадлежащим — и от того робким и недолгим. Он не то чтобы отталкивает счастье, просто существует вне системы координат, где оно может его коснуться. Дори, долг, невезение, ссоры с аль-Хайтамом, отсутствие нормальной работы, рухнувшие мечты — ничего из этого не способствует поддержанию морального духа. У дома Кавех останавливается и смотрит наверх. Он долго разглядывает край крыши и витражное окно над крыльцом. Ему не хочется заходить, не хочется говорить, встречаться с осуждением или, еще хуже, с сочувствием. Кавех щурится и делает шаг назад, подставляя лицо солнцу. Он хочет верить, что дальше будет лучше, что что-нибудь изменится, что его ждёт что-то невероятное, прекрасное и огромное, но чувствует себя слишком уставшим, чтобы действительно что-то почувствовать. Наверное, это край. Тишина внутри наполняется еле слышным звоном. Кавех провожает взглядом птицу, вспорхнувшую в своё гнездо на крыше, встряхивает головой и подходит к двери. От ожидания ничего не изменится. Реальность такая, какая она есть — к этому ему давно стоит привыкнуть. Но заходит он всё равно с некоторой опаской. На губах сотня оправданий, почему его не было, но дом встречает его гулкой пустотой. Он наскоро разувается, ведомый странной назойливой тревогой, и проходит в кухню. Аль-Хайтам там, сидит спиной к двери, безупречный, как всегда, идеально ровные плечи, спина, правильный поворот головы — в руках книга, страницы чуть дрожат, повинуясь легкому ветерку из открытого окна. Кавех замирает, не признаваясь себе в том, что тайно любуется, и делает короткий шаг назад. Аль-Хайтам уже должен быть на работе, и, раз он ещё не там, значит, он ждал его. Это нехорошо. — Где ты был? — прилетает ему в спину быстрее, чем он успевает ретироваться, даже если это неправильно и лишь избегание проблем, и Кавех замирает, поворачиваясь обратно лицом. — Когда ты не вернулся после полуночи, я решил, что ты пошёл в таверну, но там тебя уже тоже не было. — У Тигнари, — со вздохом отвечает Кавех, и аль-Хайтам наконец оборачивается, встречаясь с ним взглядами. Несколько секунд они держат зрительный контакт, пока Кавех не смущается пристального внимания и не отводит глаза. Чувствует, как аль-Хайтам начинает его осматривать, и прячет руки в ссадинах за спину, как провинившийся ребёнок. Добавляет быстрее, чем успевает понять, что выглядит это, должно быть, как оправдание. Оправдываться он тоже не любит, но почему-то всегда это делает. — Мы посидели немного в таверне, и он пригласил меня к себе. Заснул я тоже там, поэтому и не пришёл. Ему бы ответить, что это не его дело, спросить, какая ему разница, где он, Кавех, вообще был, но он не может — слова сами покорно срываются с языка, как будто так и должно быть, как будто это нормально — что Кавех перед ним отчитывается. За это он себя тоже почти ненавидит, но не признаёт. — А с руками что? Кавех проглатывает следующую фразу и замолкает. Сжимает за спиной пальцы, потому что чувство вины становится только сильнее. Хочется глубоко вдохнуть, но делать это при аль-Хайтаме кажется слишком интимным. — Знаешь, мне кажется, я не обязан перед тобой… — начинает он слабо, но аль-Хайтам вдруг поднимается на ноги, и весь запал вновь пропадает. У Кавеха уже нет сил на ссоры — за это утро он и так уже достаточно исчерпал себя эмоционально, и теперь бороться ещё и с аль-Хайтамом кажется слишком. Кавеху хочется сказать «отпусти меня, оставь меня в покое, прекрати делать вид, будто тебе не всё равно, дай мне просто уйти в свою комнату, и мы снова будем делать вид, что не существуем друг для друга», но тот лишь мягко оглаживает его предплечья, призывая показать руки, и Кавех подчиняется. Опять. Покорный, уставший, просто смотрит, как аль-Хайтам рассматривает его посиневшие костяшки пальцев. Хорошо, что ему не придёт в голову заглянуть под рубашку — Поллаб вчера знатно его отпинал коленями и локтями. — Ты подрался. — Сказал бы, что упал, но ты, к сожалению, умный, когда не надо, — бормочет Кавех, следя за тем, как ладони аль-Хайтама отчего-то довольно нежно проходятся по коже и спустя мгновение отпускают. Без его прикосновений не становится холодно или одиноко, но Кавех соврёт, если скажет, что это не было приятно. — Я всегда умный. — Продолжай думать так и дальше. Они смотрят друг на друга, и Кавех, помедлив, всё же вздыхает и делает ещё один шаг назад, опуская голову. — Что произошло? Аль-Хайтам смотрит так, словно ему правда не всё равно, и это небезразличие ранит Кавеха больше, чем если бы он просто отвернулся. Ранит, потому что хочет ещё, потому что чувствует себя задыхающимся, которому дали время только на один вдох. Он боится того, что иногда рождается в его голове. Боится тьмы, которая обнимает его за плечи, когда он думает о холодных пальцах, касающихся его ладони. — Какое это имеет значение? — пытается огрызнуться Кавех, но выходит вяло. Это привычка, которую он не может побороть, даже когда старается, даже когда в агрессии не остаётся смысла — она больше не защищает. — Если я спрашиваю, значит, имеет, — говорит аль-Хайтам спокойно. Снова ни единой эмоции в голосе, но Кавех откуда-то знает, что это не так, и ему хочется снова стать великим слепым, притвориться, что у его соседа нет чувств, что он просто пытается быть человеком. Кавеху стыдно, и где-то в глубине его груди дрожит странное чувство, которому он не хотел бы давать жизнь. Сбежать, закрыться, снова выстроить стены, чтобы оказаться в мнимой безопасности — Кавех хватается за крупицы своей души, пытаясь затолкнуть её глубже вместе с комком, вставшим в горле. — Ты не понимаешь… — Это ты не понимаешь, — жёстко обрывает его аль-Хайтам. — Я устал ждать на этой кухне, когда ты придёшь, чтобы увидеть тебя избитым в конечном счёте или ещё более несчастным, будто окажись ты где-то в другом месте, ты чувствовал себя лучше. — Это не твоё дело, Хайтам, прекрати, или я… — он дёргается, но аль-Хайтам внезапно практически шипит ему в лицо, наклоняясь: — Видит Архонт, я понятия не имею, что в твоей голове, так, может, просветишь, что заставляет тебя кидаться в драку и напиваться в стельку, пока я жду тебя здесь? — Можешь не ждать, — шепчет Кавех, отворачивается, потому что не хочет отвечать, не может заставить себя, пытается защёлкнуть метаморфическую раковину со своими чувствами, чтобы она захлопнулась и никогда больше не открылась, но у него ничего никогда не получается контролировать в своей жизни — что уж говорить о чувствах. — Не могу, зная, что ты придёшь. Кавеху хочется плакать. Горло сдавливает от сдерживаемых слёз, и он жмурится, заставляя себя прекратить. Хватит, остановись, пожалуйста… и опять по новой в бесконечной карусели. Ему нужно уйти, очень нужно остаться одному, в своей комнате, где он сможет прожить эти чувства, дать им волю или подавить — без разницы, главное, чтобы наедине с собой, чтобы никто не видел его слабости, его лица, по которому сразу можно будет сказать — Кавех лжец. Бросается своими «я в порядке» и «всё хорошо», а сам ломается каждый день и собирает себя заново, чтобы врать. Есть ли в этом вообще какой-то смысл, если все итак знают, что это неправда? Ради кого он старается, для чего всё это говорит? Он даже сам себе не верит. Он бы себе вообще никогда не поверил, потому что таким, как Кавех, не доверяют. Аль-Хайтам берёт его за руку, когда Кавех пытается уйти. Кавех не сопротивляется, стоит к нему спиной и дрожит, словно от холода. — Кавех, — тихо зовёт аль-Хайтам, и тот весь подбирается. — Пожалуйста, расскажи мне, что с тобой происходит. Я вижу, что ты не в порядке… Весь мир трескается — небо, дом, земля, его чётко выстроенная оболочка, даром, что архитектор. Трескается, ломается, внутри всё болит, горят лёгкие, слёзы, кажется, всё же текут по щекам, тоже обжигающе горячие, но Кавех не вытирает их, смотрит перед собой. Сопротивляется. Не может. — Нам необязательно говорить, — добавляет вдруг аль-Хайтам, не притягивая его к себе ближе, и Кавех за это благодарен. Если бы сейчас он его обнял, это бы всё разрушило. Он чувствует себя слишком хрупким для таких прикосновений. — Нам вообще необязательно разговаривать, если ты не хочешь или не готов. Просто побудь со мной. Проведи со мной это время, не запирайся в своей комнате. И в своей голове. Душа Кавеха плавится, звенит — осколки рассыпаются внутри, царапают горло подавленными рыданиями. Кавех никогда не плачет по-настоящему, не может, лишь хватается за свои чувства, пытаясь усилить их, но ничего не выходит. Сейчас он чувствует освобождение. В его висках бьётся болезненное ощущение потери, хотя Кавех даже не знает, что потерял; он впервые не чувствует себя одиноким, и впервые ему не жаль от того, что кто-то увидел его настоящего. Он не привык быть не один. Кавех привык прятаться за маской, привык молчать, привык слушать биение собственного сердца, пока оно не становится таким слабым, что он засыпает, уставший от собственных чувств. Он хочет вылезти из своей головы, снова, но впервые ему не невыносимо. Кавех кивает. Аль-Хайтам гладит его запястье, плечо, снова не обнимает физически, но всё равно будто касается, и это не неприятно. — Ты не обязан всегда со всем справляться сам, — говорит аль-Хайтам. — Если тебе будет достаточно того, что я буду рядом, значит, и мне тоже. Просто, чтобы было легче. — Не надо так, — улыбается сквозь слезы Кавех. Они сухие и жгут глаза. Он смаргивает пелену и выдыхает, приподнимая голову. — Я ведь могу и привыкнуть. Он не специально, но всё же так легче. Улыбнуться, поверить, что всё не так плохо, заставить и других этому поверить… Только аль-Хайтам видит глубже, аль-Хайтам знает, что всё не так просто, его нельзя обмануть, потому что он не понимает природу эмоций. Если ему больно, он скажет об этом. Если он чувствует неудобство, он сделает так, как ему удобно. Он не станет молчать там, где слова имеют вес. — Пойдём, — аль-Хайтам тянет его за руку, обгоняя. Кавех благодарен ему за то, что тот не смотрит ему в лицо. Он цепляется за его пальцы и мысленно просит — не отпускай, не уходи, побудь ещё немного здесь, пока я не соберу себя заново. Он надеется, что аль-Хайтам никогда об этом не узнает, но он, кажется, знает всё и так.

***