Пока я не соберу себя заново

***

— Если ты не признаешься, что такого задумал, готовить будешь вечером сам, — угрожает Кавех, спотыкаясь и выставляя свободную руку перед собой — глаза он держит закрытыми и идёт только потому, что его ведёт под локоть аль-Хайтам, и открывать их не собирается, даже если очень хочется, потому что обещал. — Аль-Хайтам! Ты же знаешь, я не люблю сюрпризы… — Знаю, — спокойно соглашается тот, продолжая осторожно держать его. Кавех чувствует его пальцы, мягкие и нежные в движении, на своём плече и еле сдерживает дрожь предвкушения и удовольствия. Ему приятны такие прикосновения, приятно, что они проводят время вместе, и ему практически всё равно на этот сюрприз или что-то другое, чем бы это ни было и что бы аль-Хайтам ни придумал, потому что это повод и причина, по которой они могут провести время друг с другом чуть дольше положенного — вне дома. Кавех сдаётся этому ощущению. Он признаёт, что ему не хватает тепла его рук, не хватает ощущения защищённости, которое появляется, когда он опускает голову на его плечо; он признает — и сдаётся. Должно быть, он и правда теперь зависим. Кавех ничего не имеет против. Пусть аль-Хайтам делает что угодно, Кавех доверяет ему — и это осознание оказывается довольно приятным в своём существовании. — А долго ещё идти? — Не очень, — говорит аль-Хайтам привычно коротко, но почти сразу добавляет: — Ты кажешься куда более нетерпеливым, если закрыть тебе глаза. Осталось недолго, и ты всё узнаешь. Он гладит его по плечу большим пальцем, всё так же уверенно направляя вперёд, и Кавех ощущает, как шея его начинает пылать. — Ну всё, ужин сегодня точно на тебе… — ворчит Кавех, чтобы скрыть смущение, и жмурится сильнее. — Не понимаю, почему вообще позволяю тебе помыкать мной. Кавех хочет его передразнить, но в этот момент аль-Хайтам осторожно обхватывает ладонью его талию, придерживая, потому что они начинают спускаться по лестнице, и он замирает в его руках, смущённый. Аль-Хайтам не прижимает его к себе и в целом это прикосновение как будто не несёт никакого интимного характера, он всего лишь оберегает его от падения или очередного спутывания ног друг в друга, но это всё равно слишком… слишком. Кавех нерешительно накрывает его пальцы своими, когда они ступают на ровную поверхность улицы, и аль-Хайтам, всё поняв, сразу убирает ладонь. Как бы это ни было приятно и как бы Кавех ни хотел додумать что-то, принять желаемое за действительное, он не хочет обманываться и давать себе надежд. А если делать такие поблажки и поддаваться мимолетному эгоистическому желанию близости, не обманываться будет довольно сложно. — Почти пришли, не открывай глаза, — говорит вдруг аль-Хайтам, и его рука на плече исчезает тоже, оставляя Кавеха стоять в одиночестве где-то посреди — кажется — поляны. Кавех ведёт носом, поворачивает голову. Пахнет фруктами, цветами, какими-то духами, книгами, пылью уличных дорог. Тепло солнечных лучей греет бок, но не печёт — ещё раннее утро. Он знает, что не случится ничего страшного, и поддаётся этому чувству. Наслаждается. Вдыхает приятные запахи, знакомые и правильные, подставляет лицо навстречу просыпающемуся солнцу — и не открывает глаза. Он слышит дыхание, еле слышные звуки, наполняющие пространство вокруг него, делает ещё один шаг вперёд и оглядывается туда, где, как ему кажется, стоит аль-Хайтам. Кавех мысленно спрашивает его, можно ли ему теперь посмотреть, и открывает глаза, услышав слабое хмыканье. Мир заливает ровное, тёплое солнце. Кавех щурится, невольно улыбаясь, но тут же его глаза распахиваются от изумления — даже в самых смелых фантазиях он едва ли мог представить, что увидит нечто подобное. Несколько самодельных лавок, как на ярмарке, заваленных самыми разными вещами, и улыбчивые лица друзей — Тигнари, Сайно, Итэр с Паймон, Коллеи. Кавех несколько раз моргает и от неожиданности делает шаг назад, но упирается спиной в грудь аль-Хайтама, который спокойно удерживает его, не позволяя споткнуться и завалиться на траву. — Ты пропустил ярмарку, — говорит аль-Хайтам. — И мы решили это исправить. — Что… — Эй, ты! — кричит громко Паймон, вспархивая внутри ближайшей самодельной, неаккуратно-архитектурой лавки, и упирает руки в бока, недовольно, но больше смешно, действительно очень походя на одного из продавцов того типа, что вечно смотрят на всех хмурым взглядом. — Покупай фрукты харра! Только для тебя Паймон сделает акцию и продаст три фрукта по цене двух! — Разве не я продаю фрукты харра? — упираясь локтями в прилавок, со смешком спрашивает Итэр. Паймон рядом с ним снова дёргается в воздухе. — Ты помощник Паймон, а помощники не должны мешать торговле! Мы упустим покупателя! Кавех изумленно слушает их перепалку, постепенно начиная понимать. И это понимание выбивает из него дух, потому что все его переживания, вся его боль последних лет культивируется в этом чувстве принятия. Кавех улыбается всё шире и шире, чувствуя, как улыбка дрожит на губах, готовая вот-вот превратиться в смех, оборачивается на аль-Хайтама, будто спрашивает разрешения, и тот кивает ему, призывая осмотреться. Это, кажется, выглядит довольно глупо, но сейчас не тот момент, когда хочется об этом думать. Сейчас вообще не время для чего-то, что не включает в себя возможность радоваться любой мелочи — и Кавех принимает правила этой простой игры довольно легко. Ему не делали таких подарков, наверное… как будто никогда. Кавех делает шаг вперёд, к Сайно и Коллеи. Он не верит, что это глубокое, огромное ощущение в груди — счастье. — А вы что продаёте? — их прилавок абсолютно пустой, а Сайно сам стоит с таким невозмутимо-отрешённым видом, что Кавех не до конца понимает, специально он или нет. Коллеи на фоне неловко держит в руках какую-то коробку, замирает, видимо, собираясь ответить, но роняет её на пол — Кавех дёргается, не успевает даже среагировать и попытаться ей помочь, потому что его перебивает Сайно. — Анекдоты, — всё с тем же выражением лица отвечает он, не проведя бровью, и Кавех непонимающе смотрит на него в упор. Не дожидаясь ответа, Сайно продолжает: — Как называется ворона, в которую ударила молния? Электрокар. С тебя две моры. — За один анекдот?! — возмущённо вспыхивает Кавех, складывая на груди руки, и Сайно выпрямляется за своим прилавком, громко и самодовольно фыркая. Коллеи начинает взмахивать руками, показывая на коробки. Смеяться хочется всё сильнее, но не от того, что анекдот Сайно смешной, а от всей ситуации в целом. — Не помню таких товаров на ярмарках! — Я топлю за оригинальность. — Здесь не только анекдоты, но ещё и украшения! В подарок. Держи. То есть, держите, — Коллеи торопливо вмешивается, смущённо улыбаясь, и практически пихает через прилавок Кавеху в руки ту самую упавшую коробочку. Там что-то звенит. — Там серьги. Я-я… я сама их сделала… ой, то есть! Это пришло поставкой из… из Инадзумы, да! Последняя пара, поэтому такая акция. Анекдот и бижутерия… — Я заплачу, — звучит вдруг позади него голос аль-Хайтама, и Кавех резко на него оборачивается, не успевая даже ничего ответить или возразить, потому что тот почти сразу протягивает через него монеты Коллеи. Он замечает взгляд Кавеха, и его глаза странным образом теплеют. — Мы же на настоящей ярмарке, платить тоже надо по-настоящему. Но я пригласил тебя, а значит — покупки за мой счёт. Можешь выбирать, что понравится. — Хайтам… — неловко и очень смущённо лепечет Кавех, слишком поражённый его мягкостью, его учтивостью, внимательностью. Он сжимает пальцами своё запястье, чувствуя пульс, и понимает, что тронут так сильно, что у него спирает дыхание — не так, как обычно, не так, что он задыхается, а приятно. Он думает, что, кажется, никогда не знал аль-Хайтама таким. Думает, что и представить себе не мог, что кто-то может сделать для него что-то подобное. Думает, что аль-Хайтам знает его слишком хорошо. Думает, что очень хочет его обнять — и не может контролировать эту мысль, но, вместо того, чтобы поддаться ей, внезапной и неожиданной, опускает голову к земле и поворачивается к Тигнари. Тот машет ему рукой и широко улыбается. Кавех, решив, что разберётся со своими желаниями позже, делает шаг к нему. — Симпатичным генералам махаматры из домика напротив скидка десять процентов. — А симпатичным архитекторам? — усмехается Кавех, разглядывая один-единственный цветок в горшке рядом с рукой Тигнари, и тянется к нему, но его быстро, неболезненно шлёпают по пальцам. — Эй! — А симпатичным архитекторам — одна мора за один товар. — Что-то дороговато, — подыгрывая, замечает Кавех. Тигнари забавно щурится, его хвост бьёт по деревянному полу домика. — Не дороговато, он ведь последний. Не купишь ты — купит кто-нибудь другой. — А здесь не очень обходительно обслуживают клиентов. Кто набирал всех этих продавцов? Один другого приветливее, — громко и с сарказмом фыркает Кавех, делая вид, что ему это очень не нравится, чтобы скрыть истинные эмоции — на глазах у него едва не выступают слёзы. Он не помнит ни одного подарка в своей жизни — просто так, без причины, — который бы понравился ему настолько сильно. Он вообще редко получал подарки вне праздников. Кавех не понимает, чем это заслужил и возможна ли подобная удача в его жизни. Привычный вопрос, заслуживает ли он это, разбивается о чувство, которое его теперь оберегает. Кавех не может точно определить момент, когда медленно, исподволь, забота аль-Хайтама, его постоянное присутствие, его искреннее желание помочь, смешиваясь с ощущением поддержки от Тигнари и Сайно, стали его щитом от того, что, казалось, невозможно было от себя отделить. Нельзя ненавидеть того, кого так сильно любят такие хорошие люди. Иначе что он сам за человек? Кавех смотрит на Тигнари, сдерживающего улыбку, на аль-Хайтама, на продолжающую зазывать его Паймон, слишком вошедшую в роль и которую пытается утихомирить Итэр, и качает головой, пытаясь поверить, что все это происходит в реальности, — он прислушиваться к теплу солнца на своей коже, которое уже не может соперничать с жаром внутри, и крепко сжимает пальцы, покалывающие от эмоций. — Ты можешь оставить жалобу, — говорит ему аль-Хайтам, безмолвной тенью следующий за ним. Кавех опасается на него смотреть, потому что снова вспыхивает, — делает вдох, прикусывает щеку с внутренней стороны, чтобы прийти в себя, — и снова думает о том, что единственное, чего ему не хватает, это его рук. — Я рассмотрю её согласно установленному порядку. Кавех всё же несдержанно смеётся, тихо и нежно, прикрывая на мгновение глаза и утыкаясь в веки тыльной стороной ладони. Он не уверен, что это слёзы, но ресницы влажные. — Буду иметь в виду… Но я, пожалуй, всё же куплю этот цветок, — Кавех не даёт аль-Хайтаму опять полезть в сумку за морой и достаёт свой мешочек. Эти деньги должны были пойти Дори, но… не может же он вечно зацикливаться на том, что кому-то должен — он может пожить немного и для себя, и никому от этого не станет хуже, даже наоборот. Тем более, это всего лишь две моры. Тем более, у него ещё есть время, чтобы наверстать эти деньги на работе. Тем более — ему настолько хорошо и он настолько не хочет терять это ощущение, что готов сделать что угодно, чтобы поддержать его. Он очень скучал по тому, чтобы быть счастливым просто так. — Уж больно обаятельно-наглый продавец, ему невозможно отказать. — За ваши тёплые слова и комплименты, так и быть, расскажу, что это домашнее растение в хороших условиях приносит удачу и любовь, — Тигнари аккуратно передаёт в его руки небольшой горшок, и Кавех принимает его почти с трепетом, прижимая к своему боку. — Если за ним ухаживать и любить его, он будет радовать вас. — Он будет хорошо смотреться на столике в нашей гостиной, — комментирует внезапно аль-Хайтам, и Кавех всё же поворачивается к нему, встречаясь с ним глазами. Внутри него всё замирает, гулкое, шумное, боязливое, но очень большое и очень мягкое. Он смотрит на аль-Хайтама, думает, что так много упустил за своей рефлексией, за своими попытками жить, будучи изломанным, за нежеланием смотреть на то, что происходит вокруг него, что пропустил человека, которому, кажется, он дорог. Дорог не так, как он дорог Тигнари — по-другому. — Ты же говорил, что дому не хватает чего-то подобного. — А ты, я смотрю, всё всегда запоминаешь и высчитываешь, — со смешком замечает Кавех, но смех его теряется за серьёзным кивком аль-Хайтама. — Да ладно? Тогда мы точно забираем этот цветок. А потом ещё и занавески поменяем, раз ты, оказывается, не лишён чувства прекрасного, потому что этот цвет… Кавех понимает всё правильно, когда видит, как аль-Хайтам неслышно смеётся и наклоняется к нему, понимает и не сопротивляется, потому что обратно уже не повернуть и потому что он не хочет от этого отказываться. Аль-Хайтам спрашивает — без слов, — и Кавех кивает. Аль-Хайтам коротко целует его в губы, прикрыв глаза, когда Кавех кладёт свободную ладонь ему на плечо, упираясь в неё, улыбается ему в поцелуй. Ему всё равно, что они не одни и что на них может кто-то смотреть — он впервые без опаски принимает новую мысль. Он нравится аль-Хайтаму. Это не притворство, не игра, и ему не страшно окунуться в эти чувства, не страшно, потому что он больше не один, потому что он достаточно собрал себя, чтобы быть уверенным, что всё будет хорошо. Он устал откладывать свою жизнь на потом, поэтому даже малейшее промедление кажется неправильным. Секундный поцелуй, почти простое прикосновение, но внутри Кавеха всё переворачивается от восторга. Он уже хочет сделать шаг назад, отстраниться, чтобы неловко пошутить, но передумывает и тянется к нему сильнее. Аль-Хайтам перехватывает его за талию, на этот раз чуть крепче, и почти впечатывается своими губами в его, продлевая поцелуй ещё на несколько мгновений — кажется, даже десяток, если не несколько. Кавех, впрочем, совершенно не против, особенно, пока его обнимают так надёжно и крепко. И только когда цветок в его руке едва не выскальзывает, аль-Хайтам выпускает его. Поцелуй вызывает в нём столько эмоций, что, кажется, он способен покорить весь мир. Кавех впервые за долгое время не считает себя виноватым, ему не кажется, что они совершают ошибку, не ищет подоплёку, не пытается придумать, в чём может быть выгода для кого-то другого в том, что с ним происходит. Поцелуй почти детский, но вызывает такую бурю внутри, что сносит все оставшиеся барьеры. Кавех не перестаёт улыбаться, сжимая пальцами горшок с растением. Взгляд аль-Хайтама говорит всё за него. — А здесь всех виновников ярмарки целовать собираются? — врывается в момент вдруг Тигнари, и слова его звучат весело. — Если так, то я следующий. — Нас будут целовать? — переспрашивает Сайно, смотря на них. — А обязательно это должен быть Кавех? — Разве не аль-Хайтам первым поцеловал Кавеха? Тогда целовать нужно его? — замечает Паймон задумчиво, и Итэр тянет её вниз за лодыжку, тихо шипя. Та удивлённо ойкает, потом прикрывает рот ладошками и торопливо добавляет, будто оправдывается: — Они так и не купили фрукты, так что!.. Никаких поцелуев! — Нет, мы не будем никого больше целовать, — смущённо смеётся Кавех, так и не убрав ладонь с плеча аль-Хайтама, и снова осматривает все прилавки. Тот в ответ всё ещё несильно сжимает его талию. Это тоже кажется правильным. — Я и подумать не мог, что вы устроите что-то подобное… С чего вдруг вы решились? — Это идея аль-Хайтама, — сдаёт его моментально Тигнари, выходя из-за своего прилавка, и смотрит на Кавеха тем самым взглядом а-я-тебе-на-что-намекал-всё-это-время, от которого у того вспыхивают щёки. — А мы её поддержали. В конце концов, ты действительно довольно давно не посещал ярмарки и не отдыхал по-настоящему. Ты заслуживаешь. — Спасибо… — Кавех тянется к нему, потому что Тигнари подходит ближе, и они обнимаются. Тигнари обнимает всегда очень крепко, до хруста рёбер, будто каждый раз это последнее их прикосновение, будто они навсегда прощаются или будто пытается сказать ему, что он всегда рядом, что никогда его не бросит. Сейчас объятие тоже выходит сильным, Кавех жмурится, утыкаясь Тигнари носом в волосы. Паймон что-то громко говорит, подлетает быстро и резко и тоже его обнимает сбоку. Помедлив, Итэр опускает ладонь ему по плечо. — Мне очень приятно, что вы так постарались… Эта ярмарка мне нравится намного больше, чем та, на которую мы не успели попасть. — Ещё бы, аль-Хайтам нам весь мозг выел своим «всё должно быть идеально», — хмыкает упирающийся щекой в ладонь Сайно. — Я предложил ему поспорить, что тебе в любом случае понравится, но он не согласился. Хотя очевидно, что я был бы прав. — Я не азартный человек, Сайно. — Синоним слов «скучный» и «нудный». — Чисто технически, не синоним… — Кавех, прошу тебя, успокой его, — перебивает Сайно, и Кавех снова смеётся — на этот раз громче и счастливее, хотя, казалось, больше некуда. Вместе с ним сдерживает смешок Тигнари, улыбаются переглядывающиеся Итэр с Паймон. Кавех смотрит на аль-Хайтама, невозмутимого, но до сих пор слегка покрасневшего после их поцелуя, и не может заставить себя отвернуться. Это то, о чём он не мог даже мечтать. То, чего жаждал и боялся, и отвергал раз за разом, потому что чувствовал себя недостойным. Как долго он игнорировал свои чувства? Он старается не скатиться в тревогу в такой прекрасный день, но внезапно осознает, что не нужно даже стараться, одной мысли о том, что все в порядке, что его принимают, что аль-Хайтам смотрит на него без осуждения, достаточно, чтобы буря внутри него успокоилась. В груди у Кавеха тепло, всё ещё немного щиплет глаза, и, хотя он говорит себе, что всё дело в ярком солнце, знает, что может принять и другую версию. И никто здесь не будет против, если он, наконец, будет с собой честен. Кавех прежде не задумывался о том, насколько честность с собой коррелирует с тем, что видят другие люди. Он любит их, искренне, и желает им добра, и не хочет отвергать их любовь лишь потому что его ожидания насчёт себя не всегда соответствуют реальности. Ему не нужно быть самым лучшим, самым умным, самым беспроблемным, чтобы получить заботу. Кавех смотрит на хило стоящие прилавки ярмарки, благодарно и счастливо, и включается в маленькую игру — в эту детскую забаву, в которой десятки нерассказанных историй и нераскрытых чувств, которые проявляются в каждом последующем действии. Кавех прижимает к себе горшок с цветком, пока торгуется с Паймон, и думает, что, наверное, он зацветет куда раньше положенного — и что он сам как этот цветок, за которым ухаживали и любили. Тигнари заплетает ему волосы, завязывает небольшие смешные косички по бокам, Сайно рассказывает шутки, Итэр раскладывает его карты на манер таро — Сайно ему это позволяет только из-за того, что этот день принадлежит Кавеху, — и гадает ему счастливое будущее с огромным количеством заказов. Они смеются, Кавех гладит хвост Тигнари, пока они сидят в кругу, перебивая друг друга и рассказывая ему, как они придумывали эту ярмарку и что вообще собирались на ней делать, и чувствует, что у него уже болят щёки от улыбки. Эта ярмарка намного лучше, чем были когда-то такие встречи в Академии — а их он лелеет и любит очень сильно. Воспоминания, прогорклые, острые, о детстве, об отце, желания, чтобы мама не уходила, чтобы не бросала его, не держат его изнутри — заполняются новыми, чистыми, искренними. Каждое из них, держащее Кавеха на плаву последние несколько лет, позволяющее ему проживать день за днём, уходит. Кавех умеет быть благодарным, умеет, поэтому заново учится говорить и «спасибо» и «прости». Его «прости» не так давно сблизило их с аль-Хайтамом. Его «спасибо» — даёт ему возможность двигаться дальше без мысли, что он кому-то ещё чем-то обязан, что он должен кого-то ждать. Кавех больше не станет оборачиваться. Итэр наигрывает какую-то весёлую, быструю мелодию на флейте из своего бездонного рюкзака, Паймон кружится в воздухе, задевая светящиеся фонарики, Кавех танцует сначала с Тигнари — они едва не спотыкаются, больше дурачась, чем действительно танцуя, — потом с аль-Хайтамом. Кавех смотрит на него, и ему кажется, что взгляд его светится влюблённостью. Он ощущает её всеми клеточками тела, она греет его, заставляет смеяться, крутиться вокруг своей оси и прогоняет все мысли. Тигнари смотрит на него особенно долго, пока они смеются с рассказа Паймон от лица Итэра, и Кавех устало, но искренне улыбается ему. Молчаливый диалог о важном — больше нет нужды притворяться, он говорит правду и не отворачивается в попытке избежать внимания или расспросов. Тигнари принимает это, выражение его лица становится особенно расслабленным, и отворачивается обратно. Когда солнце останавливается в зените, аль-Хайтам извиняется перед остальными и тянет Кавеха из города прогуляться. Они идут по тропинке в сторону небольшого пролеска, и Кавех смотрит по сторонам. Ярмарка успешно окончена, они даже пообедали фруктами, втридорога купленными у Паймон — впрочем, это окупилось весьма приятными объятиями от неё в течение всего вечера. Кавех идёт вслед за аль-Хайтамом, крепко держа его за руку, потому что тот не даёт ему отстать. Пожалуй, сейчас он пойдёт куда угодно, даже если это будет путешествие пешком до Мондштада. Кавех не занимался таким количеством вещей ни на одной ярмарке, на которой бывал раньше, и мысль, что он провёл это время со своими близкими людьми, отзывается нежностью. Там за долгое время впервые не пусто, не холодно, не больно. Кавех прикрывает глаза, опускаясь спиной на плащ, скинутый с плеч, на поляне, куда его уводит аль-Хайтам, и убирает под затылок руки. Он выдохся, устал, но это приятная усталость, не как после тяжёлой, нелюбимой работы. Пахнет росой, деревьями, оставшимися на пальцах каплями сока фруктов, свежим воздухом и жженым сахаром. Кавех прислушивается к своим ощущениям, собирает их, присваивает себе, как и воспоминание о поцелуе, которое смущает и восхищает одновременно. Он не смотрит на аль-Хайтама, но чувствует его присутствие, почти не удивляясь, что он опускается рядом с ним на траву; тепло его тела забирает прохладу, идущую из-под земли. Кавех улыбается. Он знает, что, наверное, всегда будет что-то искать в этом мире, но теперь он чувствует себя спокойным, примирившимся с тем, что иногда нужно просто остановиться и позволить времени идти своим ходом. — Я тут подумал, — говорит Кавех, не поворачивая головы, и опускает одну руку, чтобы нащупать запястье аль-Хайтама. — Ты знаешь меня намного лучше, чем я сам способен тебе рассказать. — В самом деле? — говорит аль-Хайтам, и, хотя Кавех не видит его лица, он прекрасно может представить, какой у него сейчас взгляд. Это тоже отзывается теплом в солнечном сплетении. — Тебе стоит быть конкретнее. — А тебе стоит прекратить заставлять меня произносить вслух то, о чём ты и так в курсе, — говорит Кавех и несильно кусает губы прежде, чем продолжить, потому что аль-Хайтам ничего не отвечает, лишь смотрит — Кавех чувствует его взгляд на своей коже, — очень внимательно. — Твой поцелуй на ярмарке — это часть терапии? — В каком-то смысле, — спокойно и задумчиво отвечает тот, и Кавех рассеянно приподнимает голову, чтобы частично увидеть его лицо — смазанные черты и подбородок. — Ты тоже заставляешь произносить меня вслух то, о чём имеешь представление без всяких подсказок. — Но ведь мне можно. — Не стану спорить, — аль-Хайтам не пытается заглянуть ему в глаза, поймать его взгляд, быть к нему лицом к лицу — наоборот, судя по шелесту одежды, отворачивается тоже куда-то в сторону неба, и еле заметно касается пальцами руки Кавеха. — Я не хочу, чтобы ты думал, что то, что произошло на ярмарке и в целом она сама — лишь попытка сделать так, чтобы тебе стало лучше. Это причина, но не следствие. Кавех вспыхивает, мгновенно отворачиваясь. Он быстро берёт себя в руки, но теперь ему даже смешно — от того, как оскорбительно тогда ему было подумать о том, что аль-Хайтам может что-то найти в Кавехе. Тогда это казалось безумием и фантастической ложью, а несколькими часами ранее аль-Хайтама поцеловал его. И то, что он так чётко считывает его состояние, раз говорит именно те слова, которые Кавех хочет услышать, — уже значит очень много. — Рад слышать, — говорит Кавех и всё же смотрит на него. Его образ, чуть подернутый дымкой солнечных лучей, отпечатывается у него в сознании. Он гладит взглядом его волосы, разлетевшиеся по траве, его профиль, чёткий и острый, и улыбается. Ему совершенно нечего бояться. — Было бы неприятно, если бы это был какой-то эксперимент. Ты ведь знаешь, что я тебе действительно поверил, когда ты пообещал? Это большая ответственность. — Я никогда не говорю ничего из того, за что не могу понести ответственности, — аль-Хайтам косо смотрит на него, но Кавех не отворачивается, пригвожденный к месту его фразой и замерший в ожидании продолжения. Он заметно подбирается, готовый слушать, будто от этих слов зависит его судьба. — Кавех, я не разделяю твоего альтруизма и чувства справедливости. Не разделяю помощи себе во вред, работы до изнеможения, но я просто… — он внезапно себя останавливает на середине фразы и снова смотрит куда-то в сторону. Кавех замечает, как краснеет кожа его щёк, и не может сдержать улыбки — довольной и, одновременно, ехидной, потому что смущающийся аль-Хайтам, оказывается, весьма приятное зрелище. — Я не могу смотреть, как ты убиваешь себя, не потому что я испытываю к тебе жалость и хочу помочь, чтобы успокоить себя. Я хочу помочь, потому что я никогда не скрывал, что пытаюсь о тебе заботиться. — Ты мне нравишься, — говорит Кавех, устав ходить вокруг. Голос его становится чуть тише, когда он все же добавляет: — Мне жаль, что понадобилось так много времени, чтобы я понял это. С самого начала всё было не так, как он себе это представлял. Слепой, слишком погруженный в свои чувства, забывающий порой дышать — разве мог он разглядеть то, что у него под носом? Он чувствует, как шевелится что-то у него в душе, когда он думает о том, как ошибался, но успевает поймать эту мысль, не позволяет ей разрастись, забраться шипами в голову. Значит, просто всё должно было быть именно так. — А я люблю тебя, — пожимает плечами аль-Хайтам и садится, изящный и спокойный как всегда. Кавех не дышит, но это признание не вызывает в нём отвращения или желания сбежать. — Я не знаю, как правильно ухаживать и не понимаю намёков, и даже не знаю, что именно я смог изменить, но вот мы здесь. Это всё, что имеет значение. — Не всё, — спорит он скорее для проформы, чем в самом деле желая не согласиться, и тоже выпрямляется, только чуть на локтях, не садясь полностью. Их лица оказываются на разных уровнях, и аль-Хайтам смотрит на него сверху вниз. Кавех смущённо улыбается под его взглядом. — Ты назовёшь меня глупым, если я выскажу одну мысль? — Смотря какую, — как всегда безаляпяционно серьёзно произносит тот. Кавех фыркает ему в лицо. — Тебе стоит потренироваться в поцелуях. — А ты всё же высказал глупую мысль, очевидно, надеясь, что я поддамся на уловку и поцелую тебя снова, — аль-Хайтам протягивает к нему руку и, помедлив, касается ладонью лица, поправляя выбившуюся челку. Кавех жмурится под нежными прикосновениями. Он отдаёт себе отчёт полностью в том, что происходит, понимает как никогда ясно, что больше всего хочет прижаться к аль-Хайтаму, обнимать его и чтобы он обнимал в ответ, и сидеть так, касаясь его, пока вся внутренняя боль наконец не покинет его тело. Кавех хочет, чтобы их прикосновения отпечатывались на его коже и не исчезали даже спустя долгое время. Хочет, чтобы эта история закончилась иначе, чем все другие, которые у него были — хочет, чтобы ему повезло хотя бы сейчас. Он знает, что это неправильно и эгоистично, но всё равно мысленно просит Архонтов забрать всю его удачу, которая предназначалась ему в будущем, но позволить ему открыться аль-Хайтаму сейчас и быть в него влюблённым без тяжёлых последствий. Кавех хочет поцеловать его. Снова. И снова. Пока не заболят губы. Он прошлый не поверил бы, если бы ему кто-нибудь сказал, что он захочет целовать аль-Хайтама, но они в этой точке, на поляне, пришли после импровизированной ярмарки, устроенной аль-Хайтамом для него, и смотрят друг другу в глаза. Кавех не верит, что аль-Хайтам знает его так хорошо. Не верит, что запоминает детали о нём, что помнит, что тот любит, даже теперь, когда это всё с ним происходит. Не верит, потому что это слишком хорошо, но, кажется, аль-Хайтам умеет убеждать — Кавех достоин всего хорошего. Аль-Хайтам уж точно не станет врать. — Значит… — он по наитию облизывает губы, пытаясь собраться с мыслями, но в голове каша и звонкая пустота. — Ты не собираешься поддаваться на уловку?.. Аль-Хайтам улыбается кончиками губ, почти усмехается, и у Кавеха по коже бегут мурашки от того, каким становится его взгляд. Он молчит, потому что больше не знает, что сказать, и, задыхаясь от странного волнения, смотрит, как аль-Хайтам склоняется к нему. Он желает этого слишком сильно, чтобы пойти на попятную. Губы аль-Хайтама тёплые и мягкие. Он целует его осторожно, с нежностью, будто Кавех хрустальный, будто он вот-вот его оттолкнет, — одной этой мимолетной мысли хватает, чтобы Кавех обнял его за шею, притягивая к себе ближе. Не сбежит, не сегодня — никогда больше; не спрячется, не закроется, не разобьёт это хрупкое чувство, бьющееся между рёбрами. Он отвечает, медленно отправляясь за его движениями, и порывисто вздыхает ему в губы. Откровенно говоря, Кавех абсолютно точно глупый — аль-Хайтаму не нужно тренироваться, чтобы сводить его с ума. А Кавеху не нужно винить себя во всём хорошем, что с ним происходит, чтобы жить дальше. Он мысленно, по привычке, достаёт метаморфическое перо из своих волос и пишет письмо человеку, от которого больше не ждёт ответа: «Привет, мама. Это Кавех. Я, наконец, тоже в порядке.»

***